Стелла Геммел 
Город

Город – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8738807
«Стелла Геммел. Город»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2015
ISBN 978-5-389-09355-3
Оригинал: Stella Gemmel, “The City”
Перевод: Мария Васильевна Семёнова 

Аннотация

Город – государство без имени, просто Город, но стоит кому-нибудь из смертных упомянуть его название вслух, как людей охватывает страх. Уже много десятилетий правит городом Ареон, император-воитель, который, кроме войны и смерти, в этом мире не признает ничего. Бесконечные сражения с «синекожими» – так презрительно называют приспешники Ареона своих соседей – довели жителей города до последней степени нищеты. Многие из них ушли в подземелья, в народе именуемые Чертогами, издревле располагавшимися под Городом. Фелл, сын соседнего короля, и воительница Индаро в союзе с «синекожими» строят план свергнуть жестокого императора. Но вся сложность состоит в том, что Ареон и Высшие, его приближенные, не люди – они бессмертны и способны подчинять волю каждого, кто покусится на их власть в Городе…
Роман впервые переведен на русский язык. Автор перевода – Мария Семёнова, создательница знаменитого сериала о Волкодаве и других известнейших книг в историко-фэнтезийном жанре.

Стелла Геммел
Город

Дэйву, конечно же 
Моя огромная благодарность Джеймсу Барклаю и Говарду Морхейму 

Copyright © 2013 by Stella Gemmel
© М. Семёнова, перевод, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

* * *

Поразительная книга… сочетающая грандиозный размах с первоклассными героями, опустошительными и кровопролитными битвами, многоплановым сюжетом и в высшей степени четким повествованием… Я могу с легкостью назвать «Город» лучшим романом-фэнтези последнего десятилетия.
Джеймс Барклай 

Совершенно завораживающая книга, великолепный образец жанра…
SF Book Reviews 

Брутально зримый мир… Живые, прекрасно замотивированные персонажи, причем каждый со своей трогательной историей… Захватывает и не отпускает… Подлинный эпос.
SciFiNow 

Часть первая
Кромешная тьма

1

В начале была тьма. Тяжелая, иссиня-черная, удушающая… и настолько плотная, что казалась физически осязаемой. Она заполняла и рот, и уши, и разум. Потом проявился запах. Огромный и плотный, точно подушка, накрывшая лицо, или грубый камень под босыми ногами. Он и удушлив был, как подушка. В последнюю очередь возникли звуки, порожденные сточными тоннелями. Непрестанные вздохи течения, капель, всплески, внезапные прорывы воды…
И цоканье острых коготков по влажному кирпичу.
Самец был крупным, старым, умудренным жизнью. Ему не требовался свет, чтобы следовать извивам лабиринта, где проходили его дни. Его лапки подробнейшим образом осязали малейшую перемену в поверхности кирпичей, по которым он перебегал высоко над бесконечным потоком – дарителем жизни. Невероятная чувствительность подвижного носа позволяла судить, сильно ли поднялась нынче вода. Высокий прилив нес с собой остатки растительности и всякую мелкую дохлятину… а иногда и не мелкую. Когда уровень потока падал и жижа загустевала, в ней опять-таки находились свои лакомства для пронырливого грызуна. Чуткий нос уделял внимание и воздуху – а тот бывал временами таков, что даже крыса, надышавшись им, могла захворать. Уши воспринимали самомалейшие изменения давления, сообщая своему обладателю, что вокруг – тесный проход или высоченные парящие своды, некогда задуманные гением-зодчим, возведенные артелями строителей Города, а потом на столетия сокрытые от взглядов и давным-давно всеми забытые.
Крыс хорошо слышал, как по ту сторону кирпичной стены, вдоль которой пролегал его путь, перебирали лапками сородичи. Они следовали соседним сырым тоннелем и были совсем рядом, но он обогнал всех и первым добрался туда, куда безошибочно вело его обоняние.
Тело только начало раздуваться; оно совсем недавно было живым, окоченение смерти едва сошло. Никакой одежды, если не считать тряпки, плававшей вокруг шеи. Кожа выглядела бледной и холодной, точно зимний рассвет. Мертвец остановился в потоке, зацепившись за обломанные зубья старой железной решетки; та словно надумала временно вернуться к своему старинному предназначению – задерживать крупный мусор от проникновения дальше, в потаенные глубины сточного подземелья.
Позже в этот день вода поднимется, и тогда мертвое тело продолжит свое одинокое странствие. Но некоторое время, пока оно торчало здесь, застряв на решетке, крыс составлял ему компанию…

* * * 

Вздрогнув, мальчик проснулся на узеньком карнизе и пошевелил спросонья ногами, быть может провожая дурной сон. Так или иначе, движение вышло едва заметным. Мальчик достаточно давно приходил ночевать на этот уступ, чтобы накрепко усвоить: лежа здесь, нельзя позволить себе резких движений, даже во сне. Нечего и думать ворочаться с боку на бок: непременно упадешь в сточные воды, нескончаемо струившиеся внизу. Другое дело, когда вечерами он неизменно добирался сюда усталым до такой степени, что мир для него уже не существовал – собственно, как и сам он давно уже не существовал для мира, – и проваливался в небытие, лежа без движения, пока не приходило время вновь просыпаться.
Из десяти своих лет Элайджа четыре года прожил здесь, в подземельях.
Он знал, что обосновался в завидном местечке. Когда они с сестрой впервые здесь укрылись, их покровитель – рыжеволосый старший мальчик по имени Рубин с боем отвоевал им право остаться здесь, в сравнительном тепле и безопасности. После этого бессчетное число ночей один из них непременно бодрствовал на страже, чтобы их всех не побросали в сточную воду жаждавшие присвоить это местечко. Это было давно. Так давно, что Эм, сестренка Элайджи, тех времен толком уже и не помнила. Теперь Эм и Элайджа считались старожилами. Изгнания в ближайшее время можно было не опасаться.
Элайджа осторожно передвинулся. Босая нога ощупывала кирпичи, пока не наткнулась на обломанный цементный выступ. Очертания этого выступа он знал лучше, чем собственную ладонь. Зацепившись за него, мальчик приподнялся и сел. Размытый свет сочился сквозь прорехи каменной кладки высоко над головой. При таком освещении ничего было особо не разглядеть, но оно как бы разбавляло воздух, делило его на клочки – хоть зажимай в кулаке и уноси с собой. Небось пригодится попозже, когда он спустится в самую глубину…
В его воспоминаниях большей частью присутствовали плачущая женщина и красномордый, скорый на расправу мужик с вечно занесенным кулаком. Потом какое-то время они с Эм провели одни. Они убегали, прятались, были вечно напуганы. Ему часто снилась кровь, которой он не помнил наяву. И где-то в темных углах сознания по-прежнему гнездился страх, хотя Элайджа и его толком не помнил, просто радовался нынешней безопасности.
Рубин им все объяснил про подземный поток. На самом деле это была речка, бравшая начало к югу от Города. Там стояли высокие голубые холмы с серебряными деревьями и всегда светило солнце. В тех местах речушку называли Овечья Струя. За много лиг от Города она ныряла под землю, чтобы влиться в городские стоки. В ней топтались козы… а потом она навсегда прощалась с небом и солнцем.
Постепенно свет сделался ярче. Едва проснувшись, Элайджа сразу ощутил присутствие сестры. Но только теперь, обернувшись, смог разглядеть темные очертания ее головы и тела: она лежала, свернувшись клубочком.
– Просыпайся, засоня, – сказал он негромко, не пытаясь, впрочем, действительно ее разбудить.
Ей требовалось больше сна, чем ему. Она не пошевелилась, хотя кругом уже слышались шорохи – это просыпались жители, чтобы провести еще один день во тьме. Что-то шуршало, кто-то вполголоса переговаривался. Вот гулко отдался крик, еще один голос отправил громкое проклятие богам Чертогов…
Поднявшись, Элайджа справил нужду в поток, бежавший под ногами, на глубине человеческого роста. Потом уверенно прошагал по узкому карнизу и поднял мешочек с имуществом, который они с Эм ночами клали между собой. Вновь усевшись, он открыл мешок и вытащил комок драгоценного сапфирового мха, что они нашли за Дробилкой. Запах у мха был еще свежий. Элайджа оторвал кусочек и принялся натирать им руки и лицо, наслаждаясь легким жжением и быстро испаряющимся запахом; Рубин говорил, так пахло что-то, называвшееся «лимон». Элайджа знал, что, вообще-то, натирать нужно было ступни, чтобы не привязалась подошвенная гниль, унесшая так много жизней. К сожалению, мха осталось совсем мало, и тратить его на ступни он не хотел. Надо будет проследить, чтобы сестренка ноги натерла.
Очистив руки, он вновь порылся в мешке и вытянул полоски сушеного мяса, купленные у Старого Хэла. Медленно и задумчиво жуя, он стоически переносил знакомые судороги, как всегда пробудившиеся в животе, а после утихшие.
– Просыпайся, Эм, – снова позвал он потом. – Пора есть!
Он ласково поцеловал сестру и почувствовал, что девочка уже не спит, хотя она и не пошевелилась. Вытащив из мешка, служившего ему подушкой, несколько тряпок, Элайджа стал заматывать ими ступни и лодыжки – очень тщательно, стараясь надежно укутать косточки, пятки, подъемы, каждый палец. Он не первый год жил в Чертогах и знал немало людей, умерших от болезни, что началась с подошв.
Эм наконец-то зашевелилась, сонно, ощупью, совершая свои утренние ритуалы. Брат к ней больше не обращался. Он то разглядывал дальние стены, то присматривался к копошившимся жителям, чтобы не стеснять девочку.
Теперь, можно сказать, полностью рассвело. Светлее уже не будет. Вверху, под купольными сводами, клубился серебристый туман. Он никогда полностью не рассеивался, лишь иногда истончался и разделялся на облачка. Вдоль изогнутых стен тянулись сотни карнизов. Большей частью они располагались выше обиталища Элайджи и Эм. Очень многие были недосягаемы и, соответственно, необитаемы. Это помещение жители называли чертогом Голубого Света. Элайджа и Эм считали его своим домом.
В самом низу купола чернели три арки. Сквозь каждую втекала речная струя. Посреди зала потоки закручивались водоворотом, а потом и сообща уносились в непроглядный провал навстречу опасностям и ужасам Дробилки. Дальше их ждали Малый Геллеспонт, Темные Воды и в конце бессчетных лиг путешествия – океан.
– Лайджа, Эм! – Грубый голос, раздавшийся за спиной, заставил мальчика поспешно подняться. – Ходом, ходом!
Начался новый день.

* * * 

Предводитель сегодняшней вылазки звался Малвенни. Он был довольно рослым – в условиях Чертогов это было, скорее, недостатком – и с длинным узким лицом. Тонкий горбатый нос смотрел несколько набок. Эм говорила, глаза у него были зеленые. Имелась у нее несколько раздражающая привычка – при разговоре смотреть людям прямо в лицо. Элайджа, обращаясь к Малвенни, не поднимал взгляд выше груди.
Он шел непосредственно за вожаком, Эм держалась правее, не выходя из круга неверного света факела в руках Малвенни. В маленьком отряде было семь человек, и второй факел нес замыкающий. Конечно, факелов у них с собой имелось в достатке, но, пробираясь через хорошо известные Чертоги, они их берегли.
До Дробилки шагать было около часа. Потом еще столько же, если не больше, до тех мест, где они сегодня собирались пошарить. Малвенни не стал говорить, куда именно они направлялись. Он имел на то полное право. Он был вожаком и нес всю еду. Другое дело, Элайдже было известно, что ближе они почти ничего не найдут. Мальчик твердо верил, что Малвенни не подведет их. Элайджа бодро шагал сквозь потемки, следя за тем, как переступали ножки Эм, и держа в руке теплую ладошку сестры.
Спустя некоторое время они добрались до переправы Злодеев – надежного моста из досок и смоленых канатов, выводившего на основную дорогу. Переправились, как выражался Рубин, с почтением.
По давнему обыкновению, Элайджа остановился посредине и чуть задержался, опираясь на толстые канаты и глядя вниз, в Пропадайку. Это был рукав, отделявшийся от основного русла и вскоре обрывавшийся в отвесную дыру, что уводила куда-то в недра земли. Никто не совался в тоннель, где текла Пропадайка. Там ничего не было, кроме смерти и тьмы.
– Шевелись, малый, – хрипло прозвучал сзади голос замыкающего.
Элайджа пошел дальше, глядя себе под ноги, и стал думать о еде. Он всегда думал о ней, если голова ничем другим не была занята. Он стал гадать про себя, что сегодня нес Малвенни. Кукурузные лепешки, сушеное мясо… Если повезет, в мешке сыщутся даже вяленые фрукты. Как не вспомнить – однажды дылда выдал им даже яйца, каменно-твердые, замаринованные в пряном уксусе… Как они ели их, наслаждаясь хоть каким-то разнообразием! Сегодня заплечный мешок Малвенни выглядел прискорбно тощим…
Они остановились передохнуть в месте, называвшемся Дальше-не-Cлышно; и верно, дальше все голоса заглушал невероятный рев Дробилки. Когда все уселись, Малвенни снял мешок со спины, чтобы раздать питьевую воду и тонкие овсяные лепешки. Все принялись есть жадно и молча. Элайджа ощутил, как его желудок прямо-таки вцепился в съестное. Эм еще жевала. Он с нежностью погладил ее по спине.
Малвенни сунул чашку обратно в мешок, прокашлялся и сплюнул в речку:
– Идем на Закатные Берега!
Никто в отряде ничего по этому поводу не сказал, за исключением человека с грубым, хриплым голосом. Он был новичком, Элайджа даже не знал, как его зовут.
– Слышь, а это где? Далеко?
– Далеко, – ответил Малвенни. – Зато есть чем поживиться. Иногда истинные сокровища попадаются.
– Насколько далеко-то?
– Проходим Дробилку, – стал объяснять Малвенни, – потом поднимаемся самым дальним чертогом на той стороне. Подъем длинный, но там сухо. – И он снова принялся шарить в мешке, как бы отгораживаясь от дальнейших вопросов.
Он сказал правду. Так называемые Берега в самом деле долго шли на подъем, потом резко устремлялись вниз. В итоге здесь в основном бывало суше, чем в иных местах, и поживу собирать оказывалось нетрудно. Даже и сокровища попадались, как выразился Малвенни. Эм когда-то за один день нашла здесь серебряный империал и кусочек фальшивого топаза. Опасностей здесь тоже хватало. К примеру, если начинался потоп из-за сильного ливня на далекой поверхности, Закатные Берега могли превратиться в ловушку. Пришедшие сюда не замечали подъема воды – пока не делалось слишком поздно.

* * * 

У человека с хриплым голосом – он звался Бартеллом – в верхнем мире было много имен. Тот мир называл его когда-то Шаскарой. А также отцом, сыном и мужем. И еще полководцем. Потом – преступником и предателем. Теперь его называли там мертвецом.
Шагая по узкому скользкому карнизу следом за двумя замызганными ребятишками в потемках сточных подземелий глубоко в недрах Города, он думал, что мир, вероятно, был прав на его счет. Мальчик крепко держал девочку за руку, но она шла по краю карниза, и Бартелл невольно тревожился, следя, как она то приближалась к обрыву, то вновь отодвигалась на безопасное расстояние. Он был не вполне уверен, что тощий мальчишка сумеет удержать ее, если она поскользнется и свалится в поток. Он и за себя не поручился бы.
В Городе, нескончаемо воевавшем с миром по ту сторону стен, была такая нехватка солдат, да и оставшиеся были до того измотаны, что дети почти перестали рождаться. Ребятня на улицах попадалась нечасто. Как же надо ценить каждое дитя, размышлял старик. Ценить, лелеять, бережно воспитывать… А не выбрасывать в сточную канаву, как мусор, не оставлять на поживу злым людям.
Безотчетным движением он поднес руку к груди, взывая к богам льда и огня: да не оставят они двоих малышей, угодивших в это страшное место!

* * * 

Элайдже не то чтобы нравилась Дробилка. Проходить ее было опасно, а шум стоял такой, что заглушал не только разговор – даже мысли. И воняло здесь едва ли не хуже, чем где-либо еще в Чертогах. Тем не менее Дробилка некоторым образом подбадривала его. Ибо она была в его мире чем-то вроде точки отсчета. От этой чудовищной конструкции отсчитывались все расстояния под Городом. С любого места был слышен ее невероятный рев, а значит, путник мог прикинуть, далеко ли до дому. Благодаря Дробилке Элайджа знал, что никогда не заблудится в Чертогах. На самом деле он никогда никуда не ходил, кроме как в составе отряда добытчиков, так что потеряться ему всяко не грозило. Утонуть – да. Захлебнуться в неожиданном приливе, угодить под обвал свода, погибнуть от рук грабителей, решивших отнять найденное, пасть жертвой императорского патруля… Но не потеряться. Отряды не пропадали. А если пропадали, значит не Малвенни их вел.
Дробилка представляла собой высоченную дамбу из дерева и металла. По ней сочилась вода, сооружение было сплошь покрыто скользкими водорослями. Она возвышалась над карнизом более чем на три человеческих роста и перекрывала всю ширину реки, превышавшую в этом месте тридцать размахов. Другой берег был едва виден. Вода сегодня стояла высоко, Элайджа даже не мог рассмотреть двадцать громадных вертящихся бочек, составлявших механизм. Они, однако, были недалеко от поверхности; вода безумно кипела и клокотала. Бочки затягивали прибывавший с юга поток и перемалывали в пыль все, что в них попадало, после чего извергали воду на нижние уровни. С обеих сторон были установлены несложные фильтры, позволявшие воде безостановочно течь вне зависимости от уровня.
Элайджа увидел в факельном свете, как новичок прижал к уху ладонь.
– Привыкнешь! – сказал ему мальчик.
Он знал, что мужчина не услышит его, но наверняка поймет сказанное. Благо эти слова в Чертогах произносились каждодневно. «Привыкнешь…»
Сам по себе переход через Дробилку был не опаснее большинства других испытаний, что подбрасывали Чертоги. С берега на берег тянулись деревянные мостки, расположенные на высоте человеческого роста от самого верха. С обеих сторон подход к ним осуществлялся по винтовым лесенкам. Мостки были скользкими от воды, крысиного помета и бесцветной, зловещего вида растительной жизни, невероятным образом процветавшей в сырости и темноте. Ступать приходилось очень осторожно. Элайджа видел, как одна тетка оттуда свалилась. Скверная смерть… зато быстрая. Бочки мгновенно раздавили ее. Элайджа падать ни в коем случае не собирался.
Маленькая рука потянула его за рукав. Он повернулся и увидел: Эм смотрела на самую верхушку Дробилки. Лицо девочки, имевшее форму сердечка, озаряла нечастая улыбка. Потом Элайджа разобрал, что ее привлекло.
Это был гулон – редкий гость в глубине Чертогов. Тварь беззаботно прогуливалась по верху плотины. Вот остановилась, посмотрела на них, принюхалась и направилась дальше, высоко неся пышный хвост. Добытчики молча смотрели, как гулон добрался до конца дамбы и проворно сбежал по ступенькам. Он был крупный, со свинью, и темный, как мрак Чертогов. Острый усатый нос, мятые уши и золотистые глаза. Морда напоминала лисью, но в движениях сквозила кошачья грация. Усевшись, существо обернуло лапы хвостом и уставилось на людей.
Эм тут же выбежала вперед и присела перед гулоном на корточки, протягивая к нему грязную ручонку. Гулон поднялся и неторопливо отступил на два шага, потом выгнул шею и зашипел, показывая крепкие желтоватые зубы. Элайджа хотел предупредить сестренку, чтобы не подходила ближе, – здесь, внизу, недолго было от простой царапины умереть, – но тут седовласый новичок шагнул вперед, подхватил девочку и поставил наземь рядом с Элайджей. Эм вскинула голову, вроде бы собираясь расплакаться… но потом на лице у нее возникло всегдашнее выражение – усталое и отрешенное. Она вновь схватилась за руку брата. Добытчики проследовали дальше, обходя наблюдавшее за ними животное, и двинулись вверх по ступенькам.
Гулон вновь уселся в грязную лужу и принялся вылизывать лапы.
Маленький отряд удалился от Дробилки не менее чем на лигу, и только тогда грохот механизма ослаб, вновь дав возможность разговаривать. Дорога шла на подъем, и Малвенни, вскинув факел, скомандовал остановиться. Добытчики расслабились, радуясь передышке, и уже собрались присесть, когда Эмли вдруг подошла к самому краю карниза и уставилась в поток. Потом обернулась к брату и потянула его за рукав, указывая на другой берег.
Бартелл поднял факел повыше и, прищурившись, вгляделся сквозь витавшую в воздухе муть. Там, куда он смотрел, маячило бледное пятно. Он опустил факел, моргнул и поводил глазами туда-сюда, надеясь получше сфокусировать взгляд.
– Там тело, – не без некоторого облегчения пробормотал согбенный старик. – Да, там тело! – Он кивнул и обвел взглядом остальных, ожидая подтверждения.
Бартелл снова сощурился, с трудом распознавая вдали то, что с такой легкостью выделили и острые глаза девочки, и взгляд старика. На том берегу к потоку присоединялся другой ручей, поменьше, вырывавшийся из непроглядно-темного тоннеля. Там, где они сливались, виднелась разломанная надвое решетка, и половина вывалилась наружу. Там и застряло тело. Никаких подробностей Бартелл так и не разглядел. Что-то торчало, скрываясь в речных струях и снова всплывая, – рука или нога…
– Это хорошо, – сказал Малвенни. – Похоже, не с пустыми руками уйдем. – Оглядел свой отряд и добавил: – Новенький, ты со мной! – И дернул головой, указывая направление. – Остальным сидеть здесь! – И двинулся вперед, не оглядываясь.
Бартелл шагнул было за ним, но потом, сообразив, что лишь у них двоих есть факелы, вернулся и сунул свой в протянутую руку Энни-Мэй. К тому времени Малвенни был уже далеко – световая точка, подпрыгивающая во тьме. Бартелл догнал его. Шли довольно долго. Новенький уже стал задумываться, а точно ли вожак знал, что творил. Несомненно, найденный в Чертогах мертвец мог представлять известную ценность. Если уж за медный пент, бывало, насмерть дрались – стоило пойти на риск, и немалый, ради возможности отыскать золотой зуб, а если повезет, то и не один!
Спустя некоторое время двое мужчин достигли места, где поток сужался. Движение земных пластов некогда переломило тоннель и по-разному сдвинуло его части, так что можно было с легкостью перепрыгнуть с одного берега на другой. Ну да, с легкостью, подумал Бартелл. Не будь здесь так темно, мокро и скользко… Поедет нога – и не минуешь смерти, причем отвратительной.
Малвенни вручил ему факел, отошел на три шага назад… Короткий разгон, легкий прыжок – и он уверенно приземлился на той стороне, сохранив идеальное равновесие. Обернулся к Бартеллу и махнул рукой – дескать, давай сюда факел. Бартелл бросил. Вожак небрежным движением поймал. Настала очередь новенькому прыгать.
Волевым усилием Бартелл отодвинул мысль о сточных водах внизу, заменив их в своем воображении зеленой лужайкой, – и легко перелетел на противоположный берег. К тому времени Малвенни уже повернулся и шел вдоль реки назад.
Тело оказалось мужским. Оно успело раздуться; не вдруг и поймешь, толстым или тощим мертвец был при жизни. Голова была наголо бритой, на груди виднелись голубые и зеленые полосы наколок. Совсем голый, только у шеи болтается драная тряпка. Бартелл сразу определил, что над мертвецом успели потрудиться крысы.
Малвенни протиснулся сквозь сломанную решетку и, забравшись в воду по пояс, дотянулся до головы покойника. Раскрыл ему рот, быстро заглянул внутрь и выпрямился.
– Язык вырезан. Золота нет, – сказал он и с досадой плюнул в поток. – Пошли!
Бартелл все смотрел на мертвеца. Рука трупа, колеблемая водой, словно помахивала отряду добытчиков, сидевших по ту сторону основного русла. Полосы татуировок на груди и спине успели поблекнуть, как и сама кожа.
«Сейчас они похожи на карту или на план сражения», – подумал старый полководец.
Малвенни уже собирался вылезти обратно сквозь пролом в решетке, но тут Бартелл протиснулся на его сторону, вынудив предводителя посторониться.
Наколки – дело не такое уж необычное, по крайней мере среди солдат. Некоторые носили на коже изображения пауков, другие – пантер. Это были племенные символы. Однако мертвец представлял собой прямо-таки ходячую книжку с картинками. Звери, птицы, непонятные знаки… Даже голова была татуирована. Бартелл присмотрелся. К моменту смерти лысый череп начал зарастать плотной щетиной.
– Дай факел. – Бартелл протянул руку, но Малвенни возразил:
– Пора возвращаться.
– Дай факел. – Бартелл поднял глаза.
Малвенни помедлил. Он давно потерял счет годам, проведенным в качестве жителя Чертогов. Он лучше всех знал течения и приливы. Когда он говорил «пора», значит действительно было пора.
Однако он вполне понимал, что в случае отказа этот обладатель негромкого голоса мог ему запросто и шею сломать. Малвенни был человеком большой практической сметки. Поэтому он молча отдал факел и стал смотреть, как склоняется над мертвецом его спутник.
Между тем у покойника на правом плече обнаружился шрам, крупный, белый, полумесяцем. При виде его в памяти Бартелла что-то зашевелилось. Он нахмурился, глядя на этот рубец.
– Пора идти, – послышался сзади голос Малвенни.
Так это же клеймо, сообразил Бартелл. Память была готова что-то подсказать ему, но мгновение ясности так и не наступило. Слишком дырявая она была нынче, его память. Бартелла даже тревожила мысль о том, сколько всего из его прошлого успело утечь в эти дыры. Порывшись в поясном кошеле, старый солдат вытащил острый маленький нож. Потом посмотрел на Малвенни:
– Мы будем возвращаться тем же путем?
– Если боги не будут против.
Бартелл помедлил в нерешительности, потом спрятал ножик и выпрямился. И еще раз всмотрелся в поблекшие татуировки, пытаясь запечатлеть их в своей ненадежной памяти… Уже уходя, он все-таки наклонился и сорвал тряпку с шеи трупа. Малвенни странно посмотрел на него, но Бартелл кивнул ему, и они выбрались наружу сквозь сломанную решетку. Вожак махнул рукой отряду на той стороне и вновь зашагал, одолевая подъем. Бартелл задумчиво шел следом, стискивая в кулаке мокрый кусок ткани…

2

С тех пор как Бартеллу пришлось уйти в сточные подземелья, успели смениться времена года, и про себя он только дивился стойкости тех, кто обитал здесь месяцами, а то и годами. Он тяжело тащился в хвосте отряда. Перед ним шагали двое детей, рядом – маленькая женщина по имени Энни-Мэй. Она по-прежнему несла факел. Здесь тоннель был высокий, с отвесными стенами, а гнусная жижа текла в глубоком канале. Помнится, в первые дни от здешнего запаха ему судорогой скручивало желудок. Потом это прекратилось – привык.
Вот Энни-Мэй замедлила шаг и поманила его рукой. Он вежливо наклонился.
– Почти пришли, – сказала она радостно, просияв так, словно это его следовало лично благодарить за близость их цели.
Вскоре Бартелл почувствовал, что дышать стало легче: тоннель заметно расширился, потолок пропал в вышине. Факельный свет рассеивался, не в силах озарить обширное помещение. Они стояли на краю большого бассейна. Посредине мчался поток, по обе стороны слоями и волнами лежала тина и слизь. Старый воин посмотрел вверх… и ощутил прилив ужаса при мысли о чудовищном весе великого Города, навалившегося сверху на скорлупки сточных тоннелей.
Потом он услышал тонкий визгливый писк: стая здоровенных крыс мчалась вдоль берега, удирая от непривычного света. Вообще-то, крыс он видел каждый день, потому что в Чертогах они постоянно соседствовали с людьми. Но такие громадные, да еще в подобном количестве, ему прежде не попадались.
«Они почти слепые, – рассказывали старожилы. – Только свет и тьму различают. И всегда убегают от света…»
Некоторым образом слепые крысы казались еще страшней обыкновенных.
Он прислушался к тому, что говорил Малвенни.
– Зажгите факелы и шевелитесь попроворнее. Времени у нас маловато. – И вожак со значением посмотрел на Бартелла. – Ты, новичок, держись за Энни-Мэй. Она подскажет, куда лучше не соваться. И не приближайтесь к плоским аркам.
С этими словами он махнул рукой в сторону самого темного угла и отвернулся.
– Плоские арки? – Бартелл вопросительно обернулся к женщине, которая уже всматривалась в грязь под ногами.
– Они вон там. – Она указала пальцем. – Внизу склепы, и эти арки крошатся, словно печенье. Охнуть не успеешь – провалишься! – И снова широко улыбнулась.
– Но как же дети… – Он посмотрел в ту сторону, куда она указывала.
Брат и сестра уже вовсю носились по завалам грязи в поисках поживы. Память тотчас подсунула Бартеллу картинку из иного мира. Он увидел совсем других ребятишек, золотоволосых, на рассвете на морском берегу. Они ловили креветок и крабов в лужах, оставленных на скалах отступившей водой…
– Лайджа знает, что делает, – сказала маленькая женщина. – Они весят меньше, поэтому им ничего не грозит. Другие боятся лазить туда – все больше находок… – От ее зорких черных глаз не укрылась боль, отразившаяся на его лице, только она неправильно поняла причину боли и поспешила заверить Бартелла: – Малыш Лайджа точно знает, что делает!
Делать Бартеллу, собственно, было особо нечего. Он держал факел, направляя свет туда, куда указывала Энни-Мэй, она же орудовала грабельками, прочесывая густую жижу, что тянулась вдоль берега плавно изгибающимися складками и волнами. Потом Энни-Мэй отстегнула плоское сито, подвешенное среди множества предметов к поясу, и стала процеживать грязь, проворно подхватывая всякую попадавшуюся мелочь.
Вот она показала Бартеллу найденную монетку. Он посветил факелом, но так и не разобрал рисунка. Женщина погладила вытертую поверхность многоопытными пальцами.
– Третья империя! – с торжеством возвестила она, передавая ему денежку. – Золото! – И вновь согнулась в три погибели, возвращаясь к работе, а он убрал монету в кошель.
Оставалось только гадать, как эти люди намеревались делить добычу.
Энни-Мэй быстро двигалась с места на место, временами останавливаясь, чтобы ткнуть рукояткой грабелек в грязь перед собой, – так она проверяла глубину слоя и прочность того, что было внизу. И проворно, с видимым удовольствием, подхватывала маленькие предметы, которых Бартелл ни за что не заметил бы. Таким образом она подобрала еще несколько монеток (золотые, впрочем, больше не попадались), половинку дверной петли, которую ему было велено тоже убрать в сумку, и рукоятку ножа. Металлическую коробочку, оказавшуюся пустой, она выбросила, а вот кожаную обложку от книги вручила Бартеллу. Наверное, посчитала его за грамотного.
Попадались дохлые крысы, мертвые кошки и полуобглоданные трупы собак. Человеческих тел, однако, в грязевых наносах больше замечено не было. Бартелл про себя решил, что череда решеток на пути сточных вод просто не допускала сюда более крупных останков. Он опять задумался о том мертвеце и его татуировках. Из глубин памяти снова начало что-то всплывать… И опять он не смог это ухватить, и нечеткое воспоминание растворилось.
Его мысли еще оставались поглощены праздным созерцанием прошлого, когда он вдруг обратил внимание: все жители к чему-то прислушиваются. Сам он сперва ничего особенного не услышал, только шум бегущей воды. Однако потом и его слух различил далекое громыхание. Где-то вдали словно колотили в сотни сковородок, и те гудели, как гонги.
– Дождь! – закричал Малвенни.
Жители тотчас подхватились и заторопились обратно туда, откуда пришли. В спешке они бросали драгоценные сита, грабельки и лопатки, подхватывая только факелы, – скорей, скорей уносить ноги!
Энни-Мэй вцепилась в руку Бартелла, на лице женщины была тревога.
– Тут сейчас все затопит! Бежим!
Торопясь по осыпающейся дорожке, Бартелл снова увидел перед собой двоих детей. Они со всей возможной быстротой улепетывали из зала.
– Что это был за шум? – спросил он, обращаясь к спине Энни-Мэй.
– Это жители там, высоко наверху, – внимательно глядя под ноги и как можно быстрей переставляя крохотные ступни, ответила женщина. – Когда идет дождь, они колотят в крышки слива. Предупреждают всех нас…
Бартелл и сам заметил, что поток, вдоль которого пролегал их путь, вздувался прямо на глазах. Когда они шли здесь в ту сторону, вода бежала далеко внизу. Теперь она подобралась к самому краю дорожки. Поверхность так и бурлила, ее клочьями покрывала серая пена, возникали и медленно лопались липкие пузыри…
Тут до Бартелла дошло, что отряд двигался по-прежнему вниз.
– Мы же вниз идем! – вырвалось у него.
Энни-Мэй не ответила. Она была слишком занята тем, что пыталась идти как можно скорее и при этом не оступиться.
Двое детей никак не могли угнаться за основной частью отряда; факелы взрослых мерцали уже далеко впереди. Маленькая девочка неожиданно поскользнулась на обросших слизью камнях – ее ноги так и рвануло вперед. Она упала и поехала прямо к краю потока. Элайджа попытался схватить сестру, но факел в руке помешал ему. Мальчик промахнулся и тоже упал.
В самый последний момент, когда девчушка уже беспомощно соскальзывала за край, Бартелл успел сцапать тоненькую ручонку, вздернуть девочку в воздух и подхватить на руки. Она была совсем легонькая. Весила уж точно не больше хорошего меча. Бартелл посмотрел в побелевшее от ужаса личико. Она таращила глаза, незрячие от изнеможения и страха.
Мальчишка тем временем поднялся и встал перед ним, так что Бартелл был вынужден остановиться. Энни-Мэй шмыгнула мимо, догоняя остальных, к тому времени уже пропавших из виду. Элайджа зло смотрел снизу вверх на Бартелла.
– Я ее понесу. – Бывалый воин ответил ему спокойным взглядом. – Позволь помочь тебе.
Элайджа не двинулся с места, он стоял, сжав зубы.
– Парень, шевелись! – проворчал Бартелл, мотнув головой в ту сторону, куда они направлялись.
Элайджа повернулся и припустил вперед, да так быстро, что Бартелл не без труда угнался за ним. Мальчишка по-прежнему нес факел.
Когда они догнали отряд, у Бартелла сердце выскакивало из груди. В этом месте как раз пересекались два обширных тоннеля. Свежая дождевая вода (Бартелл определил это по запаху) с грохотом вырывалась из слива. Мощный поток швырял ветки и мусор, сталкивался с разливом вздувшейся грязи и бушевал, вздымая мутные волны.
Прямо над водоворотом висел ненадежный с виду мостик из досочек и веревок. В скудном факельном свете Бартелл рассмотрел, что вода уже добралась до моста и захлестывала его провисшую середину. Тем не менее кто-то уже перебирался на ту сторону. Смельчак изо всех сил цеплялся за боковые канаты и буквально подтягивался на руках, пытаясь не захлебнуться. Остальные были готовы последовать за ним.
Когда подбежал Элайджа, Малвенни без промедления схватил его и толкнул на мост, отобрав факел.
– Давай, парень! – заорал вожак.
Элайджа помедлил, оглядываясь на сестренку. Кто-то из мужчин тут же бросился мимо него, отшвырнув факел. Энни-Мэй силой пихнула мальчика на мост и сама отправилась следом, подталкивая его в спину. Элайджа еще раз нашел взглядом сестру, потом вцепился в провисшие под воду веревки и начал перебираться.
Малвенни держал последний факел.
– Мост в любой момент унесет! – заорал он в ухо Бартеллу. – Когда оборвется, хватайся за доски или за тросы, но ни под каким видом не отпускай!
Бартелл ступил на мост. Тот брыкался и вставал на дыбы, точно спятивший боевой конь. Девчушка что есть силы обхватила мужчину за шею, он обеими руками взялся за канаты – и оказался во власти пенящейся воды. Понять, где верх, где низ, сделалось невозможно. Бартелл едва мог дышать, он больше не чувствовал ни опоры под ногами, ни детского тельца на груди. Не осознавал ничего, кроме грубых веревок, впивавшихся в ладони.
А потом мост разорвало. Бартелла, как крохотную былинку, подхваченную бешеным течением, швырнуло в темноту. Судорожно вцепившись в остатки моста, он зажмурился и начал молиться, чтобы хоть девочка уцелела…

* * * 

Ему часто снилось, будто он попал в долину, заросшую пышной зеленью. У далекого горизонта виднелись серые горы, увенчанные сверкающими снегами. Он стоял на коленях в густой влажной траве – каждый стебелек был унизан капельками росы – и с наслаждением принимал в ладони ее чистоту и прохладу. Потом подносил ладони к лицу, чтобы смыть пот, кровь и боль. И наконец поднимался, оглядываясь.
Нигде никого. Ни птиц, ни зверей. Только воздух, напоенный какой-то первозданной свежестью и чистотой. Может, его занесло в рассветные времена, во дни юности мира?
Однажды он спросил гадателя, не было ли в этом сновидении скрытого смысла. Гадатель был сморщенным старикашкой ростом с ребенка. Он поставил свою палатку в тылах войска, готовившегося к бою. Что это было за войско и с кем собиралось сражаться, Бартелл не помнил, хоть убей. Напуганные солдаты жаждали утешения перед лицом неведомого завтра, так что дела у старика шли весьма бойко.
– Долина – это место, где ты родился, полководец. – Гадатель улыбнулся, показывая сгнившие зубы. – Значение сна вполне ясно. Зелень говорит о плодородии, долина же олицетворяет женщину. Боги благословили твое рождение. Ты проживешь долгую жизнь, родишь много сыновей и перед смертью вернешься в ту долину.
Говоря так, он уже смотрел Бартеллу за плечо. Там ждал очередной посетитель, готовый заплатить свой медяк.
Однако полководец остался сидеть, только нахмурился:
– Темны твои слова, старец. Долина обозначает мою мать? Или место, где я родился?
– И то и другое, – не моргнув глазом ответил старик. – Зеленая ложбина…
– Поскольку, – перебил Бартелл, – я увидел свет на пустынной равнине Гаран-Це, посреди Третьей битвы Вораго. Крику моей матери отзывались вопли умирающих, а кругом на многие лиги была лишь кровавая грязь…
Старик с некоторым раздражением улыбнулся ему.
– Это, – пояснил он, – некий умозрительный образ долины. Все рождаются в страданиях и крови, но рождение есть не что иное, как деяние плодородия. У тебя ведь есть сыновья?
Бартелл кивнул.
– И ты не беден?
Бартелл снова кивнул, и гадатель передернул плечами:
– Значит, удачливый ты человек.
– Многие так говорят, – проворчал Бартелл.
– А еще ты военачальник, – мягко напомнил гадатель. – И вообще ты на свете живешь. Неудачливым тебя уж точно весьма немногие назовут!

* * * 

Несчетное множество сливов вбирали в себя дождь, направляя влагу по древней системе водоводов и труб, дренажных штолен и канав – вниз, вниз, в недра подземелий Города. Бо́льшая часть воды сквозь широкие выпускные отверстия сбрасывалась в великую реку Менандр, мчавшуюся сквозь чрево Города. Совокупность дождевых капель сочилась через напластования истории Города, достигая самого низа, где древнейшие тоннели были давным-давно раздавлены словно бы под гнетом самого времени. Сквозь тысячи ответвлений вливалась она в сточные штольни, омывая загаженные стены, унося многолетние напластования отходов и грязи. Последующие несколько дней Чертоги будут пребывать в относительной чистоте и пахнуть не разложением, а травой и доброй землей.
Гулон, сидевший на верхотуре Дробилки, расправил лапы и растянулся худым телом на куске бревна. В зрачках полузакрытых глаз отражались многие десятки жителей: смытых людей затягивало под вертящиеся бочки и перемалывало в жижу. Потом гулон совсем опустил веки и задремал.
Когда мост разорвало стремительным половодьем, мальчик Элайджа как раз пересекал его – шажок за шажком. Он, конечно, боялся, но не за себя, а лишь за сестру. «Если я погибну, – твердил он себе, – я не смогу ее выручить». И, в отчаянии вцепившись изо всех сил в какую-то доску, он постарался уцелеть. Вода непередаваемо долго била и швыряла его, но потом беспорядочное движение прекратилось, и Элайджа обнаружил, что способен дышать. Он благодарно втянул порцию воздуха пополам с болью. Все ребра в тощей груди мучительно ныли. Он открыл глаза, но вокруг царила кромешная тьма. Он висел вверх тормашками, запутавшись в каких-то веревках. Наверное, это были остатки моста. Мальчик осторожно попробовал пошевелить руками и ногами. Все болело, но, кажется, кости уцелели. Он мог двигаться. Но вот высвободиться… «Даже если я выпутаюсь из этих веревок, – спросил он себя, – куда идти в этаком мраке?»
Маленький мальчик висел на стене сточного тоннеля, спутанный, точно козленок на заклание, в глубокой тьме городских недр.
Через какое-то время он заплакал…

* * * 

Когда к Бартеллу худо-бедно вернулось сознание, первое, что он ощутил, – воздух изменился. Исчез одуряющий смрад, неведомо сколько дней насиловавший его чувства. Воздух сделался ощутимо легче. Пахло мокрым сеном, перезрелыми фруктами, дымом и даже, едва уловимо, цветами.
Он лежал на спине, и его тело было дряхлым деревянным плотом, плавающим в сплошном океане боли. На груди лежала какая-то тяжесть. Бартелл приоткрыл глаза, напряг шею и увидел, что это маленькая девочка. Сперва она показалась ему совершенно безжизненной. Но когда он попытался сесть, его задавленный стон привел ее в чувство, и она поспешно отползла прочь. Худенькое белое личико, вытаращенные от страха глаза…
Потом девочка стала озираться, и только тут Бартелл осознал, что может видеть. Их, оказывается, занесло в круглое помещение. По стенам торчали в скобах факелы, озарявшие неверным светом каменные стены, по которым сбегала вода. На стенах были различимы черные и белые пятна: они складывались в узор из взлетающих птиц и завитков перьев. Бартелл и девочка лежали на крепком карнизе высоко над водой, а поток бежал через помещение по глубокому руслу. Бартелл опустил голову обратно на камень и некоторое время просто отдыхал, разглядывая нарисованных птиц. В мечущемся свете они представлялись почти живыми. Больше он был просто ни на что не способен.
Потом его слуха достиг негромкий шелестящий звук, и он снова приподнял голову. Сперва он решил, что увидел мираж вроде тех, что рождают пески южных пустынь: в желтом трепещущем свете к ним плавно скользила фигура в длинном плаще с капюшоном. Воинские рефлексы Бартелла отказались срабатывать. Он так и лежал, совершенно беззащитный, и лишь смотрел, как приближается незнакомец. Тот подошел и остановился над ними. Из-под края плаща выглядывал кончик меча. Бартелл вяло подумал: «Надо бы двигаться, оборонять себя и девчушку…» Увы, сейчас он ровным счетом ничего не мог.
– Ты не умер, – произнес бесстрастный женский голос.
Мокрые камни отозвались едва различимым эхом. Бартелл даже не понял, было это простой констатацией факта или его хотели подбодрить.
– Нас наводнением накрыло, – пояснил он и, еще не договорив, сообразил, что объяснять не было никакой нужды.
Женщина молча стояла над ним. Ее присутствие вселяло смутное беспокойство. Бартелл с трудом приподнялся и сел. Все тело отозвалось болью, спину так и ломило.
– Девочке надо бы сухую одежду, – сообщил он женщине. – А еще накормить и чистой водички попить.
– Уверена, ты прав, – невозмутимо произнесла незнакомка после паузы. – Но мне-то ты зачем это говоришь?
Искра досады пробилась в груди, одолев даже изнеможение. Нечасто нынче с ним такое бывало.
– Живущие здесь бедолаги – отбросы Города. Однако, поверь на слово, голубушка, никому из них не понадобилось бы объяснять, что едва не утонувшему ребенку требуются еда, питье и тепло! Если ты сама не можешь оказать этой девочке помощь, так отведи нас к тому, кто на это способен!
Вырвавшиеся слова показались слишком высокопарными даже ему самому. Девчушка расплакалась, и Бартелл с отчаянием понял, что напугал ее.
Женщина взирала на него все так же бесстрастно:
– Здесь не рынок, не сиротский приют и не больница, старик.
– Верно. – На сей раз Бартелл сдержался. – Но ты сама, как я погляжу, вовсе не голодаешь, и здесь у вас явно какое-то хозяйство налажено. Никогда не поверю, что у вас не найдется для этого ребенка миски с едой! Неужели я слишком много прошу?
– С чего ты взял, будто здесь у нас что-то налажено?
– С того, что в любом другом месте Чертогов факел, оставленный без присмотра, мигом сопрут. – Он кивнул на стены. – Здесь явно присутствует власть, причем такая, что пользуется уважением.
– Что ж, хорошо. – Незнакомка кивнула. Капюшон бросал глубокую тень на ее лицо, не давая рассмотреть черты. – Идем, дитя.
Она повернулась и заскользила прочь мимо разрисованных птицами стен.
Девочка оглянулась на Бартелла. Тот ободряюще улыбнулся ей, и его подопечная последовала за женщиной, то и дело оглядываясь через плечо. Почему ее взрослый спутник не двигался с места?
Когда они скрылись из виду, Бартелл снова сделал усилие и сел, с изумлением убеждаясь, что все кости целы. Поднявшись на ноги, он подошел к краю потока и не торопясь, с наслаждением облегчился. Это простое деяние необыкновенным образом подняло его дух. Потом он направился следом за девочкой и женщиной в плаще.
За пределами факельного круга его снова поглотила непроглядная темнота. Бартелл долго смаргивал с ресниц грязь, но потом все же разглядел впереди бледное зарево. Свет сочился сквозь арку по правую руку. Там обнаружились способные запираться ворота, которые сейчас стояли открытыми. Бартелл миновал их и шел на свет, пока не достиг круглого помещения. Здесь вместо резкого факельного господствовал мягкий свет множества свечей. Бартелл прищурился. Кругом горели десятки фитильков. Каменные колонны подпирали своды. Их навершия были выполнены в виде сидящих птиц, словно наблюдавших за тем, что происходило внизу. Помещение казалось очень древним. Взгляды каменных птиц были ощутимо тяжелыми.
Девочки он нигде не приметил, а вот женщина сидела у края просторного деревянного стола. Теперь ее капюшон был отброшен, волосы в свете огней переливались густой медью. Лицо оказалось довольно молодым, но опыт уже проложил морщинки в углах глаз – кстати, фиалковых. На коленях женщины лежал обнаженный меч.

* * * 

– Что это за место? – спросил Бартелл.
– Жители называют его чертогом Назирающих. Они боятся сюда приходить. Испытывают страх передо мной и такими, как я.
И ее рука этак невзначай опустилась на рукоять меча.
В глазах Бартелла это вовсе не прибавило ей очарования.
– Если тут у вас все вроде тебя, – заметил он, – жители, полагаю, больше страшатся острых языков, а не клинков.
– Ты просишь о гостеприимстве и тут же берешься оскорблять меня? – Женщина нахмурилась.
Он обвел комнату глазами, отказываясь обращать внимание и на ее слова, и на меч. Стол здесь был не единственный, и на втором красовался кувшин воды и плошка с мясом и пресными лепешками. В желудке немедленно заурчало. Бартелл отвел глаза, старательно изображая полное равнодушие. Нет уж, лучше он совсем с голоду сдохнет, чем унизится перед этой паршивкой!
– Больно ты чувствительная, – заметил он миролюбиво. – Чуть что, сразу в бутылку лезешь. Будь ты в моем воинстве, я тебе ножичек для фруктов не доверил бы, а меч и подавно!
Женщина подхватила меч и спрыгнула со стола, но тихий голос остановил ее:
– Индаро…
Бартелл оглянулся. В узком арочном проходе, наполовину скрытом стенной шпалерой, стояла еще одна незнакомка. Ее длинные волосы были льдисто-белыми, лицо избороздили морщины. Подобно Индаро, она была облачена в плотно облегающий кожаный камзол. Но если на молодой женщине были еще и кожаные штаны, подходящие всаднице, то седовласая предпочитала длинную полночно-синюю юбку и блестящие башмачки. Плечи женщины укрывал коричневый плащ, на груди поблескивало серебро.
– Он прав, девочка моя, – сказала она. – Ты слишком обидчива.
Индаро ничего не ответила. Женщина кивнула ей, и та тихо вышла. Когда Индаро скрылась из виду, седовласая снова заговорила, обращаясь уже к Бартеллу:
– Будь она в твоем воинстве, полководец, она погибла бы уже давным-давно.
Бартелл ощутил, как напряглось что-то в груди. При всех ужасах и лишениях жизни в Чертогах он успел привыкнуть к существованию в качестве никому не известного пожилого человека… никем более не преследуемого…
Женщина подошла к столу, налила стакан воды и протянула ему. Она была рослой и очень изящной. Бартелл поневоле принялся гадать: да кто же она такая, во имя всех богов льда и огня?
– Я тебя знаю? – спросил он вслух.
– А разве нет? – Она глянула на него с любопытством. – Я – архивестница Винцер. А ты как называешь себя?
– Бартеллом, – помедлив, выговорил он.
– Хорошее имя, – одобрила она. – И достаточно распространенное. Особенно среди наших военных.
Повернувшись, она взяла блюдо с едой и протянула ему. Бартелл ухватил лепешку и запустил в нее зубы. От вкуса и аромата у него чуть голова не пошла кругом. Он взял стакан и медленно отпил глоток.
– Архивестница… Это имя я знаю. – Бартелл мысленно проклял свою дырявую память. Обрывки воспоминаний клубились, рассеивались, возникали и исчезали, точно вихри поземки на льду. – Кто ты, госпожа? И почему живешь здесь, в сточном подземелье?
– Я здесь не живу! – бросила она резко. – Наведываюсь.
Бартеллу вдруг до смерти надоели все эти высокомерные женщины. И какая ему, спрашивается, забота, что они подумают о нем? Он придвинул плошку, уселся за стол и принялся есть, уже не скрывая, насколько проголодался. Седовласая тоже села. Пока он уничтожал лепешки и мясо, оба молчали. За едой Бартелл осушил два больших стакана воды. Она казалась ему утренней росой на траве.
А потом, перестав обращать внимание на молчаливую архивестницу, он закрыл глаза и откинулся на высокую спинку кресла. В голове определенно прояснилось. Он позволил себе задуматься о двух других детях. Своих сыновьях. Они махали ему руками, стоя в залитом солнцем садике, когда он попрощался с ними в самый последний раз. Йорон, старшенький, вертел над головой деревянный меч, который он, отец, как раз в тот день для него вырезал. Малютка Карел тоже вовсю махал ручонкой, следуя примеру старшего брата, но, конечно, не понимал, что происходит. Вот он заметил щенка, выбравшегося из гнезда, и забыл обо всем. Снежка, белая борзая сука, уже спешила с того конца садика – присмотреть за своим малышом. Таким и запомнил Бартелл младшего сынишку: Карел обнял пухлыми ручонками долготерпеливую суку, думать забыв про отца…
По щекам Бартелла потекли слезы.
Его жена Марта не вышла проводить мужа. Она лежала в постели: новая беременность давалась ей нелегко, и срок был уже близок. Он поцеловал ее на прощание и пообещал вернуться до зимы. На самом деле он за нее не слишком боялся. Прежние роды тоже оказывались трудными, но мальчишки появлялись на свет здоровенькими, а к матери силы возвращались буквально за несколько дней. Ему только жаль было, что он не застанет рождения дочери; в том, что на сей раз будет дочь, он не сомневался.
Последнего поцелуя Марты он как-то не запомнил. Что поцелуй был – это точно, он всегда целовал ее, уезжая из дому. Однако мыслями он уже пребывал в походе, то есть поцеловал ее не думая – ткнулся губами в щеку, и все. А ведь этот поцелуй оказался последним…
И он уехал прочь, и старый друг сопровождал его – Эстинор Рэдфолл, который, собственно, и привез ему вызов на службу.
Мог ли он знать в то солнечное утро, покидая дом, что впереди его ждет скорый суд и чудовищная расправа. Ни тогда, ни даже год с лишним спустя он не подозревал, что через какой-то час после его отъезда семья будет мертва. И долгожданная доченька вывалится наружу из вспоротого живота Марты…

3

Когда Бартелл вновь поднял веки, женщина сидела с ним за столом и держала стакан с водой, глядя куда-то в пространство. Наверняка она видела его слезы; странное дело, Бартеллу было все равно. Вот бы знать, сколько прошло времени?
– Мы раньше встречались? – спросил он.
– Один раз. Давно.
– Почему вы спасли нас?
– Скажем так, просто вас сюда сточными водами занесло.
– Значит, – кивнул он, – это сточные воды позаботились удержать при мне девочку и доставить нас прямехонько к твоему порогу?
– И давно ты начал задаваться вопросом, с какой стати кому-то спасать других, если они тонут? – вздохнула она.
Он был точно уверен, что знает ее. Так и этак перетряхивал свою память, но ничто не всплыло. Потоки боли и крови слишком многое с собой унесли, а уцелевшие остатки памяти сделались капризными и своевольными. Бывали моменты, когда он физически не мог вынести привидевшуюся улыбку жены – она смотрела на него снизу вверх, лежа в постели, – и своих мальчиков, машущих ему руками в саду. Только это воспоминание неотступно преследовало его и неизменно сохраняло хрустальную ясность. А дни его славы – дни, которые он думал сохранить в памяти, даже когда все иное поблекнет, – померкли и облетели, поглощенные зыбучими песками искалеченной памяти.
– Здесь и другие такие есть? – спросил он архивестницу. – Как Индаро?
– На что тебе?
– Она сильная, неплохо двигается и посягает быть воительницей. Ну так почему она не с войском? Здесь что у вас, убежище для трусов, не желающих сражаться за свой Город?
– Люди сбегают в подземелья по многим причинам. Совсем необязательно из трусости. Кстати, у женщин есть и полегче способы избегнуть воинской службы. Они, знаешь ли, беременеют иногда. Женщине, носящей драгоценное дитя, ни под каким видом не дозволяется служить… как тебе, полководцу, должно быть отлично известно.
Во второй раз он уже не смог пропустить это мимо ушей:
– Я не полководец…
– Тогда тебе не следовало бы направо и налево твердить о твоих воинах. – Она раздраженно тряхнула головой. – Тебя ведь и так никто не примет за трактирщика или писца. А кроме того, – добавила она с улыбкой, – ты выглядишь истинным полководцем!
И годы как бы облетели с ее лица.
Тут он впервые за много дней осознал, что от него, по всей видимости, воняло. Тем не менее ему было хорошо. Он сидел в удобном кресле, с полным брюхом и в обществе, чего уж там, очаровательной собеседницы. Воздух был теплый, даже одежда высохла, тоже впервые за очень долгое время. Бартелл огляделся внимательнее. Стены были каменные, стол и кресла казались очень простыми, но все было из дорогого дерева, а шпалеры покрывала роскошная вышивка: свирепое зверье, невиданные цветы… Из дальнего угла на него недружелюбно зыркал гулон.
– Мы сидим в сточных недрах Города, – сказал Бартелл. – Однако никто не видел, чтобы вы ходили тоннелями. Значит, у вас есть свой выход на свежий воздух?
– Это место называется чертогом Назирающих, – решила она объяснить, покачав головой. – Много веков назад… может, даже много сотен веков назад он был частью величественного дворца. Потом дворец был разрушен. Что там случилось – нашествие или землетрясение, я уже толком не помню. Важно то, что прежний дворец исчез, поглощенный новым. А потом их оба поглотил еще один дворец. В Городе существует немало старинных слоев, многие совершенно разрушены, но некоторые здания сохранились, только ушли глубоко под землю. Вот как это. Мы сейчас находимся гораздо ниже современного Города.
– Это ответ лишь на первый из вопросов, что я тебе задал.
– А я здесь не затем, чтобы отвечать на твои вопросы.
– Но тогда зачем ты здесь?
Он поймал ее взгляд. Оба улыбнулись.
– Мы оба староваты для такой игры в недомолвки, – сказала она ему. Снова вздохнула и тряхнула плечами, освобождаясь от просторного плаща. На груди у нее засверкал серебряный полумесяц. – Я все равно не смогу причинить тебе большего вреда, чем уже причинил этот мир.
Некоторое время они оба молчали.
– Ты спрашивал о моей подруге Индаро, – чуть погодя подала голос женщина. – Она была в Первой битве при Аразе.
Перед его умственным взором пронеслись воспоминания, одно гаже другого.
– Как и тысячи других, – ответил он. – Десятки тысяч.
«И я в том числе», – мог бы он добавить.
– Она была совсем дитя, и воспитывали ее в кротости, – сказала женщина. – Многие полагают, что женщинам не следовало идти на войну…
– Я так не считаю, – отчасти покривив душой, ответил Бартелл. – Не будь у нас воительниц, Город пал бы еще в незапамятные времена.
– «Мужчины берегут прошлое своего Города, – процитировала собеседница известное выражение, печально покачав головой. – Женщины хранят наше будущее».
Он часто слышал такое от несогласных.
– Если Город падет, никакое множество детей и младенцев делу не поможет.
– Город уже пал. Давным-давно.
– Пока наши войска его еще защищают, он держится.
Говоря так, Бартелл тем не менее понимал, что Город стоял на судьбоносном распутье. Вражеские города были повержены, армии побеждены, крепости взяты… а сражения продолжались. Город по-прежнему осаждали, пусть даже издалека. И он бросал в жернова бесконечной войны своих женщин, пытаясь купить окончательную победу и рискуя тем, что в скором будущем рожать станет некому.
– Город велик, – упрямо проговорил Бартелл, сам понимая, что это неверно.
Его слова пустым эхом прозвучали меж каменных стен.
– Бартелл, Город умирает. Ты не один день прожил в Чертогах, видел жизни, влачащиеся в полном ничтожестве, – и продолжаешь рассуждать о величии Города?
Она говорила ровным голосом, очень серьезно.
– Город – это все, что в нем есть, а не одни только жители, – не сдавался Бартелл. – Ты сама, госпожа моя, провела среди них не один день… если, конечно, ты вправду с ними водилась… и умудрилась не заметить их силы, их упорства, того несгибаемого духа, что помог Городу выстоять в вековых войнах?
– Поверить не могу, что ты используешь несчастных жителей для подтверждения величия Города! В великом городе никак не может быть людей, обитающих в сточных трубах! О всяком городе следует судить в какой-то мере и по тому, как он заботится о своих беднейших, беспомощных и обездоленных!
С Бартеллом уже бывало такое. Они спорили о второстепенном, о неважном, старательно обходя главное – то, о чем разумные люди предпочитали не упоминать. Однако здесь, в этом уединенном и укромном месте, Бартелл сумел заставить себя произнести сокровенное:
– Война идет потому, что ее продолжения желает Бессмертный. Она завершится, лишь если император так захочет.
– Людей, которые заговаривали с ним об этом, жестоко наказывали. – Она смотрела на него сурово и строго. Потом отпила воды и продолжила: – Мы о разных вещах с тобой говорим. Своим величием Город обязан мужеству и стойкости населения. Это так. Но война привела его на грань разорения. И в ответе за эту войну, как ты и сказал, император. Только он нипочем не захочет ее прекратить.
– Почему ты так в этом уверена? И потом, если сам Ареон не пожелает остановить ее, это сможет сделать Марцелл.
– Марцелл верен императору и никогда не пойдет против него. – Женщина нахмурилась.
Бартелл не стал развивать тему. То, что они тут наговорили, и так уже тянуло на государственную измену. Но до чего же здорово было опять с кем-то беседовать и думать не только о том, где бы раздобыть следующую порцию жратвы, как вывести проклятых вшей, из-за которых так люто чешется вся шкура, как вообще прожить еще один день и не спятить, не сигануть вниз головой в смертоносный поток…
– Когда моя дочь была маленькой, – неожиданно проговорила архивестница, – я ей рассказывала сказку про гулона и мышь. Ты знаешь ее?
– Конечно. Все дети знают.
– Гулон и мышка вместе пустились в дальнюю дорогу. Вот перед ними появляется чужой город, и мышь говорит гулону: «Дай я сяду тебе на плечо! Я смогу посмотреть город, и прохожие меня не затопчут!» Так они и сделали. Но горожане решили, что мышка – хозяйка, а гулон – всего лишь слуга, и давай показывать на них пальцами и смеяться. Гулон рассердился и ссадил мышь, и, конечно, ее тут же раздавил чей-то тяжелый башмак. Вот так гулон из-за своей гордыни лишился лучшей подружки… Сказать тебе, о чем спросила моя семилетняя дочь, когда впервые эту сказку услышала?
– О чем же?
– Она спросила: «А что это такое – чужой город?» Я объяснила ей, что это тоже город, только другой и далеко-далеко. Она была сбита с толку. Девочка думала, что наш Город и есть весь мир.
– Твоя дочь в этом не одинока, – заметил Бартелл. – Многие именно так и считают. Чтобы в полной мере убедиться в обратном, нужно увидеть Город со стороны. А это немногим удавалось, не считая солдат.
– Тем не менее всем известно: мы воюем.
– Наших врагов, синекожих, изображают сущими демонами. – Он пожал плечами. – Оно и понятно. Люди не могут без конца драться и выносить тяготы, если врагами выступают человеческие существа вроде них самих. Лучше уж думать, будто враги – недочеловеки, не способные выстроить свои города.
Собеседница покачала головой, но ничего не ответила, и Бартелл спросил:
– А сейчас твоей дочери сколько?
Она опять не ответила. Лишь молча созерцала бокал с водой, который держала в руке.
– Мы видели в Чертогах гулона… – сказал он, помолчав. – Незадолго до грозы.
– Где?
– У того места, которое называют Дробилкой. Знаешь его?
– Естественно. Это важный узел подземного механизма. Кстати, гулонов так глубоко в недрах Чертогов давно уже не видели. Кое-кто ведь полагает их символом Города. Встреча с гулоном считается доброй приметой.
– А гулону кто-нибудь это сказал? – фыркнул Бартелл. – Во всяком случае, сегодня он множеству жителей напророчил отчаяние и смерть!
Он вспомнил, как переправлялся через дамбу их отряд, еще не ведавший о своей обреченности, и невольно подумал о мертвеце у решетки. Стол был усыпан крошками от лепешек. Бартелл сгреб их в кучку, потом разровнял и пальцем начертил символ.
– Знаешь такой? – спросил он женщину.
– Это буква «эс»? – Она с любопытством рассматривала рисунок. – И что с того?
– Верно, «эс», только в обратную сторону. Незадолго перед потопом я увидел этот знак на плече мертвеца.
– Он был солдатом? Солдаты часто делают наколки.
– Да. Этот был прямо весь расписной. Сплошные картинки, точно в детской книжке. – Женщина улыбнулась, и он добавил: – Это была не наколка, а выжженное клеймо, и притом довольно глубокое.
– Рабов-чужеземцев временами клеймят.
– Вот только нынче в Городе рабов почти не осталось. Это в основном молодые женщины из восточных земель. Этот же был мужчиной, средних лет и белокожим. И притом довольно упитанным.
– Мертвецы, плавающие в воде, так обычно и выглядят – упитанными. Что тут особенного?
– Может, и ничего. Но, знаешь, не могу отделаться от впечатления, будто мне попалось на глаза нечто важное. Память у меня стала не та, что была когда-то… Но я этот знак точно где-то видел. – Бартелл подумал и добавил: – У того человека даже кожа на голове татуирована была.
– И тоже картинками?
– Нет. Все мелкими такими значками. Их там были сотни, по-моему, – все чужеземные. Так что, может, ты и права. Я, по крайней мере, ничего не понял.
– А где, говоришь, вы его нашли?
– Понятия не имею. – Бартелл пожал плечами. – Я шел с отрядом добытчиков, у нас были опытные вожаки, а я даже приблизительно не догадывался, где мы идем. Я и сейчас не представляю, где сижу.
Он вздохнул. Только что ему казалось, будто он мог бы остаться здесь навсегда, но разум – разум воина неизменно хранил память о долге, и немолодые плечи готовы были принять привычное бремя.
– Если девочку уже накормили, я, пожалуй, заберу ее, – сказал он женщине. – Нам пора. Нужно еще ее братишку найти. Раз мы с ней пережили наводнение, значит мог и он уцелеть.

* * * 

Малышка закидывала в рот еду со всей скоростью, на какую была способна ее рука с ложкой. Темные глаза только метались от дверного проема к тарелке и обратно. Как придут сейчас да как все отнимут!
Она даже вкус различать начала далеко не сразу. В пище попадались кусочки чего-то твердого. Она выплюнула их на ладонь и, на время отложив ложку, потыкала пальчиком. Кусочки были бурыми и морщинистыми. Она взяла один в рот. Кусочек был до того сладким, что зубы заныли. Вкус смутно отдавал подгнившими грушами.
Девочка уже собиралась отправить выплюнутое обратно в рот… и вдруг вспомнила последний раз, когда ей довелось есть за столом и с помощью ложки. Кто-то строгим голосом велел ей сперва вымыть руки. Запоздало присмотревшись к чумазой ладошке, девочка вытерла ее о платье. И грустно подумала, что это когда-то было ее лучшее платье, розовое такое. Вытертая ладошка теперь выглядела чуточку чище, но кусочки еды упали на пол. Соскользнув со стула, Эмли затолкала упавшее под ковер. Потом снова вытерла ладошки о платье. Вот теперь они выглядели приемлемо чистыми.
Эмли вновь забралась на стул и принялась за еду. Теперь она наслаждалась вкусом, всеми ощущениями во рту. Еще ей очень хотелось пить. Рыжая женщина снабдила ее стаканом и большим кувшином чистой воды. Все это стояло перед ней на столе. Девочка жадно смотрела на кувшин, но вода была недосягаема. Она не сумеет налить ее в стакан, не расплескав по столу. Просто не хватит сил.
Потом желудок стиснула судорога. Спазм был сильнее обычного. Девочка раскачивалась и постанывала, пока все не прошло.
И опять стала есть.
В конце концов Эмли начала оглядываться. Она сидела в обширном зале, простиравшемся куда-то во мрак. Каменный пол покрывали цветные ковры. Девочка спустила босые ножки со стула и пощупала голубой ворс. Он оказался мягким, словно шерстка котенка.
Бросив на входной проем очередной опасливый взгляд, Эмли перебежала к ближней стене. По ней до самого потолка простирались деревянные полки. Оттуда шел довольно заметный запах, вроде бы дыма. Девочка протянула руку и погладила что-то теплое и гладкое. Это что-то вдруг подалось и с глухим шлепком свалилось на пол. Эмли так и подпрыгнула. Перед нею были корешки книг. Великое множество книг, на каждой полке, а полок здесь было… Прежде ей случалось видеть книги, хотя и не в таком количестве. Она провела пальчиком по золотому тиснению букв. Читать она не умела в отличие от Лайджи.
Мысль о брате вновь породила голодную пустоту в животе, а на глаза навернулись слезы.
– Не трогай, девчонка!
Она резко обернулась и увидела на пороге рыжую женщину. Лицо ее было сурово, от нее точно искры сыпались. Эмли вновь потерла руки о платье и вспомнила еду, засунутую под ковер. Мелькнула виноватая мысль: эта тетка, наверное, уже догадалась…
– Надень-ка вот это, – велела женщина.
Она держала в руках что-то матерчатое и темное. Эмли послушно приблизилась. Без лишних слов рыжая через голову стащила с девочки платье. Охваченная стеснением Эмли так и застыла под ее ледяным взглядом. Штанишки она потеряла давным-давно, только никому не говорила, чтобы не заругались. Эта тетка небось теперь всем расскажет…
Но искры вроде как перестали сыпаться, а голос прозвучал немного добрее:
– Эти наверняка тебе великоваты. Все равно надевай, а я подгоню по мерке.
Эмли кое-как влезла в длинную рубашку, свисавшую до колен. Примерила штаны, собравшиеся складками у лодыжек. Женщина достала ножницы и обрезала штанины. Потом раскроила отрезанное на полоски и умело сплела из них поясок. Девочка поерзала в новом одеянии. Ткань была теплая и сухая. Эмли с сожалением посмотрела на старое платье, валявшееся на полу. Некогда розовое, оно было теперь темно-серым.
Женщина опустилась на колени и посмотрела девочке в лицо. Ее глаза показались Эмли похожими на цветы.
– Вот так-то лучше, – проговорила она. Потом встала, и голос опять стал сухим и деловитым. – Ну ты как, наелась? – Ее взгляд привлек нетронутый кувшин. – А пить не хочется?
Эмли безмолвно смотрела на нее. Женщина пожала плечами, взяла ее за руку и повела вон из комнаты с книгами. Они спустились по широкой лестнице с такими высокими и крутыми ступенями, что Эмли не ступала по ним, а спрыгивала. Потом женщина открыла узкую деревянную дверь, и они вновь вышли на лестницу, на сей раз винтовую. Она вела все вниз и вниз, пока у Эмли не закружилась голова. И вот уже освещенный факелами коридор, а в конце его – комната, где старик разговаривал с той, другой, женщиной. Эмли даже спросила себя, не жену ли он встретил. Она обрадовалась, вновь увидев его. Может, он ее к Элайдже сведет?
– Если девочку уже накормили, я, пожалуй, заберу ее, – как раз говорил он женщине. – Нам пора. Нужно еще ее братишку найти. Раз мы с ней пережили наводнение, значит мог и он уцелеть.
Потом он обернулся к девочке. Когда они расставались, он определенно выглядел моложе. Он улыбнулся ей, но лицо было такое, как будто у него тоже живот болел.
– Как уже сказала Индаро, у нас тут не приют для сирот, – произнесла женщина. – Но, может, все-таки лучше оставить малышку у меня, а не тащить ее обратно в сточные тоннели?
– С какой стати? Я про тебя ничего толком не знаю. Ты на вопросы-то мои почти не ответила. С чего бы мне тебе доверять?
– А ты что, девчушке отец? Или, может быть, дед?
– Нет. Но я как-никак ей жизнь спас. В войске, если кого от смерти спасешь, за него потом отвечаешь. Вот и с ней так же. И я обязан ей помочь братишку найти.
– Тут не войско, и она не солдат. – Старая женщина повернулась к Эмли. – Чего ты хочешь, дитя? Уйти с этим человеком или остаться у нас?
Эмли немедленно перебежала к Бартеллу и сунула ручонку в его широкую ладонь.
– Перво-наперво разыщем ее брата, – сказал он. – А потом выберемся отсюда. Все трое.
Вместе они покинули комнату и вновь углубились в темноту.

4

Сновидения мальчика полнились ужасом и тьмой. Элайдже не снились зеленые лужайки и синие небеса – лишь тот мир, который он знал. И он всхлипывал во сне.
Когда он проснулся, кошмар никуда не исчез. Кругом царил непроглядный мрак. Он несколько раз поднял и опустил веки. Никакой разницы. Та его нога, что находилась внизу, была плотно опутана веревками и зажата обломками дерева, он ее совсем не чувствовал. Элайджа ухватился за тросы, тянувшиеся кверху, силясь приподняться и высвободить ногу. Веревки заскрипели, дерево затрещало. И шут с ними! Лучше ужасный конец в потоке, рокотавшем внизу, чем ужас без конца. Однако остатки моста выдержали. Элайджа кое-как переместил ногу. Спустя некоторое время в ней запульсировала вернувшаяся кровь.
Свободной ногой он долго шарил кругом, пока не нащупал петлю троса, показавшуюся довольно надежной. Мальчик попытался на нее опереться, но петля качнулась в сторону. Только тут он полностью осознал, что лежит в веревочной колыбели чуть не вниз головой. Измученное тело с трудом распознавало верх и низ. Он еще пошарил кругом, на сей раз руками. Ладонь сомкнулась на куске шершавого дерева. Элайджа потянул, и оно подалось. Он слышал, как деревяшка плюхнулась в воду. Шарящая рука скоро нашла еще обломок. Мальчик попробовал опереться. Деревяшка не сдвинулась. Приободрившись, маленький пленник попробовал подтянуться. Ничего не вышло, только сердце отчаянно заколотилось. Элайджа стал разбираться, что же его держало. Оказывается, вокруг пояса обвился прочный трос, и не удалось не то что высвободить его из путаницы веревок, но даже ослабить.
Некоторое время Элайджа оплакивал свою неудачу. Потом опять задремал.
Элайджа помнил: совсем маленьким он, бывало, спал в теплой постели в комнатке, примыкавшей к загону для кур. И женщина – покрасневшие глаза, загрубевшие руки – о чем-то пела ему. Он не понимал слов, только в памяти сохранилось, что думалось ему о солнышке, о теплом ветре… А куры будили его по утрам своим квохтаньем и возней…
Он подумал об Эмли. Где она, что с ней? Он только знал, что она точно прячется где-нибудь в безопасном уголке, ожидая, чтобы он пришел и забрал ее. Прятаться у нее здорово получалось. Когда они были малышами, она иной раз забивалась в такие закоулки, где даже он ее не сразу обнаруживал. И то больше потому, что она терпеть не могла одиночества и чем-нибудь себя выдавала. Крикнет, бывало: «А я вот она!» – и сама выбежит показать Элайдже свою замечательную ухоронку. Потом она все-таки научилась сидеть тихо и не объявляться. А еще позже стала совсем молчаливой. Вот уже больше года она вовсе не заговаривала с Элайджей. Он все думал об этом, думал… Но так и не припомнил последних слов, услышанных от нее.
Еще он гадал, что сталось с Рубином. Элайджа принялся воображать, как его покровитель в очередной раз отыщет его и спасет… даст еды и воды… расскажет обо всем, что с ним приключилось…
Они впервые встретились в зале Сплетника – так называлось обширное и многолюдное место, куда двое маленьких новичков забрели в надежде раздобыть съестного. Скоро Элайджа обнаружил, что зал был еще и опасен. Детей здесь покупали и продавали. А то и попросту похищали.
Из полутьмы выдвинулся и навис над ними одноглазый коренастый мужик с жирными руками.
– Хотите кушать, детишки? – спросил он, но было в его голосе нечто такое, что заставило Элайджу плотнее притянуть к себе Эмли и податься прочь, не глядя на этого человека и не отвечая ему.
– Они уже заняты, добрый господин, – прозвучал другой голос.
Элайджа оглянулся и увидел быстро идущего к ним паренька. Его непослушные вихры в факельном свете переливались рыжим.
– И бумаги на них у тебя есть? – Коренастый нахмурился.
– А как же, господин, вот они! – Парень сунул мужику толстую пачку бумаг, а сам шепнул Элайдже: – Не ходи с ним, дружок, это злой человек! Пошли лучше со мной!
И прежде чем Элайджа успел что-то решить, рыжий подхватил Эмли и побежал с ней через зал, петляя и ловко ввинчиваясь в толпу. Коренастый швырнул на пол бесполезные бумажки и заорал. Поздно! Он было погнался за ними, но куда такому толстяку настигнуть шустрых ребятишек!
Рубин вел их лабиринтами тоннелей, пока они не добрались до небольшого, хорошо освещенного чертога. Там были столы и на них еда. И никто не требовал платы. И не орал, если они брали кусочек, так что Элайджа и Эмли наелись досыта. После исчезновения Рубина Элайджа так и не смог найти это место снова. Он пытался рассказывать другим жителям, но над ним либо смеялись, либо обзывали дурачком…
Рубин с терпеливым юмором наблюдал за тем, как они набивали животы. Наконец, когда в них больше уже не лезло, сказал:
– Меня зовут Рубин, и я пришел из рая.
Элайджа дожевывал последний кусок. Жаль было разлучаться с ощущением и вкусом еды во рту, – беда только, переполненный желудок больше не принимал.
– А теперь скажите-ка мне свои имена, чтобы мы могли подружиться, – заулыбался рыжий.
– Я Элайджа, а это Эм… Эмли, – сказал Элайджа и, чувствуя, что этого недостаточно, добавил: – Я не знаю, откуда мы.
Рубин сочувственно кивнул, и Элайджа спросил еще:
– А рай… он где?
– Далеко, на самом востоке Города. Это очень красивое место. Мужчины там рослые, а женщины – добрые. Они живут в высоких золотых башнях. В раю всегда светит солнце, даже ночами, и по закону у каждого мальчишки есть собака.
Элайджа смотрел на него с некоторым подозрением. Уж не смеется ли над ним этот Рубин?
– Если там так здорово, почему ты здесь? – спросил он потом.
– Чтобы вас тот тип не забрал.
Элайджа нахмурился. Живот был так полон, что голова отказывалась думать.
– Я вижу, о чем ты думаешь, Элайджа, – сказал паренек. – Ты, судя по всему, умница. Спрашиваешь себя, стоит ли мне доверять. Ты меня совсем не знаешь, как и того одноглазого. И думаешь, что я, может быть, намереваюсь продать вас грабителям…
Никаким грабителям тем не менее он их не продал. Вместо этого показал, как добывать пищу, питьевую воду и сапфировый мох, к кому обращаться в поисках работы, а кого всемерно избегать, где безопасные места для ночлега и в какие части Чертогов лучше не забредать. Так, собственно, они и отыскали тот удобный карниз в чертоге Голубого Света, где на какое-то время почувствовали себя в безопасности.
Но потом настал день, когда Рубин исчез и больше не появлялся. Элайдже нравилось думать, что его друг вернулся в то сказочное место, называвшееся раем. Он надеялся однажды последовать туда за ним, но помнил лишь смутное указание на восточную часть Города. Вот только как быть с тем, что Чертоги и Берега на востоке считались самыми опасными и что совались туда одни отчаявшиеся и вздумавшие искать богов смерти?
Вновь открыв глаза, Элайджа увидел кругом все тот же мрак. Слышны были вздохи потока, поскрипывание канатов да его собственное дыхание. Мальчик затаился и стал напряженно прислушиваться. И наконец-то сквозь грохот сердца в ушах до него донеслись человеческие голоса. Рокочущий говор мужчины и более тонкий женский. Затем к двум голосам присоединился третий, грубый и хриплый. Они звучали далеко, на пределе слышимости, но ошибки быть не могло. Элайджа отбросил все свои страхи и набрал полную грудь воздуха.
– Помогите! – завопил он что есть мочи. – Помогите! Я тут, внизу! Пожалуйста, помогите!
На некоторое время воцарилась тишина. Потом голоса приблизились. И его глаза даже различили пятно размытого света.
Казалось, прошла еще одна вечность, пока остатки подвесного моста затаскивали наверх. Элайджа все время боялся, что вот-вот выскользнет из ненадежной паутины веревок и деревяшек и свалится в воду. Он держался мертвой хваткой и только вскрикивал, когда рывки веревки отдавались в намятом боку.
– Это мальчишка, – сказала женщина. – Полумертвый.
Чья-то рука ухватила Элайджу за плечо, выволокла на самый верх и бросила на дорожку. Силы в ногах никакой не осталось – он свалился, как марионетка с перерезанными нитями. Яркий факельный свет причинял боль отвыкшим глазам. Элайджа сощурился и различил над собой несколько лиц.
– Спасибо, – кое-как выговорил он. – А я уж думал, так там и помру.
Люди переглянулись.
– Право, что за учтивый маленький господин! – сказала женщина. – Мамочка научила его спасибо говорить!
Она рассмеялась, остальные заулыбались.
– Пошли, паренек, – продолжала она, поднимая его и вновь ставя на ноги. – Мы тут задерживаться не будем. Идем с нами, если хочешь.
Элайджа хотел было сказать, что слишком устал и никак не может идти, но на него перестали обращать внимание. Пришлось собрать остатки сил и поспевать за теткой.
– Меня Элайджа зовут… – сообщил он своим спасителям, но никто ему не ответил.
Идти пришлось долго. Узкие тоннели сменялись широкими. Двигались большей частью под уклон, вниз по течению, вдоль неровных сырых стен, оставляя воду по правую руку. Элайджа совершенно не узнавал мест. Один раз издалека донесся вроде бы знакомый рев, он даже подумал, что это, верно, Дробилка, но звук шел издалека, и Элайджа ни в чем не был уверен. Потом дорога повернула вверх и опять вниз, по длинной полуобрушенной лестнице, скользкой и очень опасной из-за непроглядной бездны опять-таки по правую руку. Вниз, вниз, вниз! Так глубоко в недра сточных тоннелей Элайджа, кажется, до сих пор не забирался. Ноги подламывались, в голове клубился туман, он только спрашивал себя: это еще Чертоги или какая-нибудь неведомая страна? Он пытался припомнить рассказы Рубина о дальних закоулках Чертогов, ибо Рубин был сущим кладезем знаний и притом завзятым рассказчиком. Беда только, маленький мальчик смог запомнить лишь малую толику того, что долгими днями рассказывал ему старший приятель.
Элайджа шел впереди вместе с женщиной, державшей факел, и поглядывал на нее время от времени. Как большинство жителей, она была облачена в несчетные слои рваного тряпья, зато на ногах красовались тяжелые башмаки, высоко ценимые обитателями Чертогов. Элайджа сразу подумал, что эта тетка, верно, очень важная персона. Когда удавалось, он оглядывался, пытаясь прикинуть, много ли народу сзади идет. Заметив несколько фонарей, он решил, что там человек, наверное, двадцать. Иногда где-то начинал плакать ребенок, кто-то стонал, и тогда женщина поворачивалась к Элайдже и ухмылялась. Что означала эта ухмылка, он понятия не имел.
В конце концов Элайджа осознал, что не в состоянии сделать больше ни шагу. Именно в этот момент женщина остановилась и сказала ему, что можно передохнуть. Они находились в узком коридоре, грубо вырубленном в камне. Здесь было сухо, и обессилевший мальчик свалился прямо на пол, чтобы сразу заснуть. Когда он снова открыл глаза, сидевшие рядом что-то жевали. В животе немедленно заурчало.
– Пожалуйста. – Элайджа облизнул пересохшие губы. – Можно мне тоже поесть?
Все посмотрели на женщину. Та кивнула, и один из мужчин выдал Элайдже плоскую сероватую лепешку. Он жадно запустил в нее зубы, между делом разглядывая спутников. Женщина выглядела рослой и крепкой, с длинными седыми волосами и суровым красным лицом. Звали ее Барсучиха. Обладатель низкого рокочущего голоса был сущим великаном, уж точно выше всех, кого Элайджа до сих пор видел. Плечи и руки у него были толстые, словно окорока. Он все поглядывал на Элайджу и улыбался ему, показывая остатки серых зубов.
– Пожалуйста… – волнуясь, снова заговорил мальчик. – Пожалуйста, мне бы в чертог Голубого Света вернуться… Мне сестренку надо найти, она во время бури пропала…
Последовало долгое молчание. Он уже решил, что на него снова не обратили внимания. Потом Барсучиха наклонилась к нему и оскалила зубы так, что Элайджа вспомнил гулонов с их широкими желтыми «улыбками».
– Говоришь, чертог Голубого Света? – переспросила она. – Представь себе, туда-то мы как раз и идем. Денька через два, глядишь, доберемся. Дело у нас там, понимаешь. Так что отведем тебя прямым ходом к сестре.
Пока она говорила, из волос у нее надо лбом выбралась жирная вошь, сползла по лицу и нырнула в седую, нетуго заплетенную косу. Элайджа невольно вообразил, сколько там, по всей видимости, было насекомых. Мириады, наверное. Тем не менее он изо всех сил продолжал улыбаться, благодаря ее за доброту.
Еще он все спрашивал себя: как-то там Энни-Мэй и хрипатый старик? Может, Эм с ними? С этой мыслью он и заснул – в первый раз спокойно и мирно со времени потопа.
Его поставили на ноги чуть не прежде, чем он успел проснуться, и движение немедленно возобновилось. Элайджа даже не гадал, сколько сегодня предстояло пройти. Пища худо-бедно придала ему сил, и он по-прежнему топал рядом с Барсучихой, время от времени благодарно поглядывая на нее снизу вверх: неужели у него наконец появился друг?
Они опять шагали час за часом, не делая остановок. Однажды всем пришлось буквально протискиваться очень низким и узким тоннелем, еще и наполовину залитым водой. Ко всему прочему, ход сворачивал и петлял. Элайджа начал уже думать, что он так никогда и не кончится. Ему приходилось легче, чем взрослым, он невольно спрашивал себя: каково-то великану? Потом сзади донесся знакомый рокот его голоса, и Элайджа понял, что переросток справляется.
За весь день они только раз остановились отдохнуть и подкрепиться. Под конец длинного перехода отряд одолел узкую расщелину в камне и выбрался в широкий коридор. Элайджа огляделся. Потолок здесь был такой высокий, что факельный свет не мог его достигнуть. Посредине журчал ручеек, но в основном пол был совершенно сухим и даже пыльным. Ниже по течению в потемках маячило что-то вроде громадного моста, пересекавшего русло. Выше по течению царила непроглядная тьма.
Здесь Барсучиха скомандовала привал. Все так и попадали наземь. Одни стали рыться в своих обносках, вытаскивая еду и питье, другие немедленно заснули. Элайджа был голоден. Он с надеждой озирался, но все отворачивались, в том числе и Барсучиха. Делать нечего, он лег, немного послушал голодное урчание в животе – и крепко заснул.

* * * 

– Малый! Эй, малый! Вставай!
Жаркое дыхание щекотало ему ухо. Элайджа отодвинулся, не просыпаясь.
– Слышь, малый!
Крепкие пальцы больно ущипнули его за ухо. Он вздрогнул и проснулся. Хотел было закричать, но жесткая рука зажала ему рот, чувствительно прижав губы к зубам. Элайджа поспешно открыл глаза и стал озираться в потемках. Прямо над лицом свисали чьи-то спутанные патлы, больше он не мог рассмотреть почти ничего. Он в ужасе забился, пытаясь высвободиться.
– Слушай сюда, малый, только тихо, – прошипел голос. – Обещаешь не орать?
Он согласно кивнул и тут же втянул в себя воздух для громкого вопля. Однако обладателя крепких рук оказалось не так-то легко провести.
– Бежать надо – вот что, – послышалось над ухом, и Элайджа вдруг осознал, что с ним говорил кто-то почти его возраста.
Патлы откачнулись в сторону, и он смог оглядеться. Кругом спали взрослые, похожие в темноте на бесформенные кучи тряпья, только слышался храп, отдававшийся под сводами подземного хода. Напавший на Элайджу передвинулся, продолжая зажимать ему рот, и он наконец рассмотрел, что это была девочка. Постарше его, с густыми грязными волосами и бледным угловатым лицом.
Она наклонилась, и он вновь услышал напряженный шепот возле самого уха:
– Надо удирать, пока в их становище не пришли. Это грабители, они убьют нас и сожрут.
Элайджа замотал головой. Девчонка ошибалась. Эти люди спасли его. Они присматривали за ним. Он, конечно, слышал о злобных грабителях, но для него они были чем-то вроде бесплотных духов – этакое непонятное зло, о котором все знают, но никто своими глазами не видел. Он хотел что-то сказать. Девочка наклонилась поближе и очень осторожно отняла руку от его рта.
– Они меня выручили… – прошептал Элайджа.
– А зачем, ты не думал? – прошипела она. – По доброте сердечной?
То, что добрые люди в Чертогах в самом деле водились, Элайджа знал наверняка. Взять хоть Рубина или того деда, с которым он последний раз видел Эм. Однако некое нутряное чутье уже подсказывало ему: люди, в чьем обществе он теперь оказался, были вовсе не таковы.
Он неуверенно огляделся. В пещере царила полная неподвижность. Усталые люди спали мертвецким сном. Горел только один факел, под ним сидел дозорный и тоже спал, широко открыв рот. То есть смыться не составит труда. Если бы только мысль о побеге в кромешную темноту не пугала Элайджу еще больше перспективы оказаться убитым и съеденным.
– Я остаюсь. – Он покачал головой.
– Тебя убьют. – Девочка нахмурилась.
– В темноте мы умрем.
– Мы умрем, если останемся.
Элайджа ощутил, как по лицу потекли слезы. Девочка смотрела на него сверху вниз, между бровями залегли две острые складки. Что за непонятное бесстрашие толкало ее на побег?
– Это оживленная дорога, – принялась она объяснять. – Знаешь, я все крыс высматривала. Мы много часов не видели ни одной, а тут их полно! Крысы всегда держатся там, где есть люди. Значит, люди недалеко. Просто спрячемся в темноте и будем ждать, пока мимо кто-нибудь не пройдет. Кто-нибудь с факелом.
– Может, тоже злодеи…
– Эти-то точно злодеи! – Она пожала плечами и огляделась, как бы уже решив действовать в одиночку. И повторила: – Если останемся, нам конец!
– Я останусь, – в свою очередь повторил Элайджа.
Он повернулся к девчонке спиной и свернулся калачиком, плотно закрыв глаза. Кажется, она по-прежнему сидела рядом и наблюдала за ним. Он попытался заснуть, несмотря на всякие страхи, так и метавшиеся в голове. Что, если она не ошиблась и Барсучиха с дружками вправду собираются их убить?
Все-таки его тело и разум были так измучены, что он в самом деле начал дремать.
Казалось, прошло всего несколько мгновений, как вдруг его разбудил чей-то рассерженный вопль. Одновременно раздался пронзительный визг.
– Кусаешься, сучка! – прорычал голос.
Элайджа услышал звук удара и сразу же – крик боли. Он зажмурился как только мог и съежился на камне. Застоявшийся воздух всколыхнулся: сонные люди приподнимались и садились на полу. Наконец прозвучал придушенный крик, и глаза пришлось открыть.
Факельный свет озарял часового. Он держал девочку. Ее ноги болтались в воздухе, но она брыкалась что есть силы и пыталась достать его свободной рукой. Лицо у нее раскраснелось, она явно выбивалась из сил. Элайджа мог только смотреть, тараща глаза.
Остальные хохотали, радуясь развлечению. Барсучиха с ленцой поднялась, одернула лохмотья, не спеша разгладила их ладонями. Потом подошла к часовому. Девчонка извернулась и босой ногой пнула ее в ребра. Удар практически не покачнул предводительницу, и все же она зарычала.
– Связать ее? – обратился часовой к Барсучихе, потиравшей ушиб.
– Вот еще, возиться, тащить… – ответила та. – Прибей.
Повернулась и посмотрела на Элайджу. Он вжался в пол, уворачиваясь от взгляда.
Девочка прекратила борьбу. Ее веки трепетали, а когда караульный поставил ее на пол, она чуть не упала. Держа ее одной рукой, другой рукой мужчина вытащил ржавый нож…
Вздохнув поглубже, Элайджа прыжком вскочил на ноги, пригнулся и ринулся прямо на часового. И с разгону врезался головой в затрепанный кожаный камзол, под которым ощущалась вялая плоть. Мужчина крякнул, его дыхание прервалось, он качнулся назад и упал. Элайджа сам не устоял на ногах, перекатился через поверженное тело и забарахтался, пытаясь подняться, одновременно оглядываясь по сторонам. Перед глазами метался рваный факельный свет, шевелились какие-то тени. Сильная рука сгребла его повыше локтя и вздернула на ноги.
– Попался, гадина! – проворчала Барсучиха. – А ну, не дергайся!
Но Элайджа, охваченный нерассуждающим ужасом, отчаянно вырывался и бился – и выскользнул-таки из ее хватки. Он тут же бросился прочь, метнувшись в ту сторону, где вроде бы раздавался голос девчонки… чтобы прямиком влететь в глухую каменную стену. Опять свалился, но вовремя заметил неосвещенное устье бокового тоннеля и рванулся туда прямо на четвереньках. Оказавшись в темноте, поднялся и быстро пошел вперед с вытянутыми перед собой руками. Коснулся пальцами камня и двинулся вдоль стены, стараясь побыстрее переставлять ноги и в то же время не упасть. Пол под ногами внезапно исчез, Элайджа покатился, но спуск был коротким и завершился падением в неглубокую лужу. Он ушиб себе бок, но снова поднялся и двинулся дальше. Крики за спиной постепенно отдалялись.
Что-то прошуршало в темноте. Он не успел шарахнуться и удрать – его схватили за руку. Элайджа заскулил от ужаса и рванулся прочь, но хватка была каменная.
– Это я, – сказала девчонка.
У Элайджи сердце чуть не выскакивало из груди, он задыхался.
– Да я это, я, – повторила она. – Меня Амита зовут.
Он кое-как успокоился, бешеный стук в груди начал утихать.
– А я – Элайджа… Как ты меня нашла в темноте?
– Шаги услышала. Ты шаркаешь, точно столетний дед.
– И что теперь? Куда нам идти?
Страх заблудиться висел над душой, несмотря ни на что.
– Обратно пойдем, – сказала Амита.
– Обратно?
– Пойдем туда и заберем факел. Ты был прав, без света нельзя.
– А поймают?
– Так они же не ждут нас. Думают, мы спятили от страха и удрали неизвестно куда.
По части страха с Элайджей именно так дело и обстояло, но он успел поверить в ум Амиты и спорить даже не стал.
– Все просто, – сказала она, словно желая убедить его, а может, и себя. – Если повезет, они снова спать лягут. Тогда мы выйдем и просто факел возьмем.
– А если решат не спать? – Элайджа подумал и нахмурился. – Как велит Барсучиха дальше идти…
– Так даже и лучше. Мы сзади пойдем и будем держаться на расстоянии, чтобы не увидели. А шумят они так, что точно нас не услышат. Вот доберутся, куда шли… ну… тогда и решим, как дальше быть.
– Нам еда нужна, – все же сказал Элайджа, не найдя, к чему бы придраться. – И вода.
– Знаю, – кивнула она.
В итоге все в самом деле получилось именно так, как предсказывала Амита. Грабители спать больше не стали. Куда бы ни лежал их путь, они явно спешили. Двое детей издалека услышали шум их продвижения и затаились в глубокой нише в стене. Теперь походники несли два факела: один в голове, другой в самом хвосте. Следовать за отрядом оказалось легко. Кто-то даже обронил полупустой мех с водой, который маленькие преследователи тут же и подобрали.
Опять они бесконечно долго шагали каменными коридорами. Под конец грабители заторопились уже так, что Амита с Элайджей поняли: место назначения близко. Элайджа совсем сбил ноги, его качало от изнеможения, он поспевал с трудом. Впереди раздавались крики и смех, и это кое-как взбодрило его. Грабители остановились. Элайджа с Амитой приблизились на цыпочках, всемерно стараясь не попасть в факельный свет.
Отряд остановился у высокой и узкой трещины в камне. Каждый старался пролезть вперед, люди пихались и отталкивали друг дружку. Слышно было, как материлась Барсучиха. Постепенно отряд втянулся в дыру и пропал, как вода, слившаяся в трубу. В тоннеле сделалось тихо и темно.
Двое детей приблизились крадучись. Обождали немного, осторожно шагнули сквозь трещину. И оказались в самом обширном чертоге, какой Элайджа когда-либо видел. Купол над головой возносился на невероятную высоту и пропадал из виду. Оттуда сочился рассеянный дневной свет, проникавший сквозь вертикальные шахты. Воздух здесь был свежее, чем в коридорах, дышать сразу сделалось легче. Элайджа с изумлением обнаружил, что может даже кое-что видеть.
Далеко впереди угадывалась целая река, змеившаяся через зал. Между входом и рекой раскинулся обширный берег, расчерченный линиями дощатых мостков. Виднелась и переправа, сработанная из ржавого железа и дерева; ее как раз пересекал отряд Барсучихи. Люди пребывали в явном восторге, ведь они вернулись домой. Элайджа слышал, как они смеялись и горланили песни.
Еще он только теперь заметил между взрослыми детей, державшихся в середине отряда. Они шли понуро, их пихали и подталкивали. На дальнем берегу можно было рассмотреть целое поселение из шалашей и хибар. Несмотря на хилое освещение, становище выглядело крупным. Имелась даже площадь, на которую как раз падали бледные столбы света. Там уже собрались десятки людей – вероятно, встречать возвратившихся.
Элайджа и Амита переглянулись. Какая судьба ждала этих детей?
– Теперь-то что? – спросил мальчик.
– Теперь идем туда. – Амита уверенно указала направо. – Река куда-то уходит: пойдем по течению и рано или поздно выйдем наружу.
– Не хочу я наружу. – Он содрогнулся и указал вверх по течению. – Я туда хочу.
– Но мы только окажемся там, где были! – устало и раздраженно ответила она.
– Зато вернемся домой!
– Это ты тут живешь! – так и вспыхнула она. – А я – нет!
– Мне сестру надо найти… – Элайджа всхлипнул, сел и обхватил руками колени.
– Твою сестру водой унесло. Она небось умерла, – без обиняков заявила Амита. Потом вздохнула, припала рядом с ним на колени и обняла за плечи теплой рукой. – Я же просто хочу, чтобы мы вышли туда, где безопасно.
– Я домой хочу… – Он снова всхлипнул.
– Никакой здесь не дом, – повторила она. – Сточные ходы не могут быть домом. Дом – это теплые постели и кухня с едой… и чтобы солнце светило. И чтобы о тебе кто-то заботился. Нам надо найти дорогу туда, где свет. Не в потемках же оставаться!
– А тут и не темно вовсе, – уперся Элайджа и крепче обнял коленки.
Глубоко в памяти шевельнулись очень неприятные тени. Дневной свет для него был связан с унижением и отчаянием. Убежищем для него и для Эм давно стали темные закоулки, подвалы и норы. И ночь была гораздо безопаснее дня.
Амита резко выдохнула и поднялась. Посмотрела направо… И зашагала в том направлении, не оглядываясь. Элайджа помедлил мгновение-другое… Вскочил и побежал следом за ней.
Наступила ночь, и они улеглись, тесно прижавшись друг к дружке, у какой-то вросшей в землю колонны. Они уснули задолго до того, как в огромном чертоге наступил полный мрак, и не видели красного огонька, затеплившегося в потемках. Земной мир медленно поворачивался. Спустя время багровый луч упал прямо на то место, где спали двое детей, и, пока он не померк, они лежали словно бы на дне кровавого озера…

5

Когда-то Город был святым местом.
Давным-давно, во времена иных солнц, когда на свете все было иначе, в песчаной бухте западного побережья вновь открытой земли высадились мореходы. Они посоветовались со своими богами и возвели поселение на вершине холма. Довольно скоро бухта превратилась в оживленный торговый порт. Прошла тысяча лет, поселение разрослось. Спустя еще время Город пал, доставшись кровожадным завоевателям, и был разрушен, а потом отстроен заново. Новые улицы и дома скрыли пропитанную кровью древнюю землю.
В этом возрожденном Городе мостовые и дома были из белого камня, башни увенчаны золотом, а храмы украшены изваяниями богов, животных и героев. Мужчины и женщины носили богатые одеяния, расшитые жемчугами и драгоценными металлами. Они вплетали в волосы бусы и перья, а со временем повадились раскрашивать себе лица, чтобы быть похожими на своих богов. Боги посмеялись над их самонадеянностью… и в мгновение ока стерли Город с земли. Землетрясение разрушило дворцы, повалило величественные башни, а люди снова напитали землю своей кровью. Погибли все жители, кроме одного. Конечно же, это было дитя, невинная девочка.
Город же оставался в запустении еще тысячу лет…
Так рассказывал Рубин, и на этом месте Элайджа прервал его, спросив:
– А что было с девочкой?
– Она долго скиталась. – Рубин чуть-чуть подумал. – Шла босиком, и друзьями ее были только птицы и звери. Спала, уткнувшись головой в теплый мех лисы, и воробьи укрывали ее своими перышками. В конце концов девочка достигла высокого горного кряжа. С вершин слетели добрые орлы. Они подхватили девочку и унесли через горы. С тех пор ее никто больше не видел.
Элайджа разочарованно сморщился, и Рубин рассмеялся:
– Так вот, дальше про Город… Он, повторяю, оставался в запустении еще тысячу лет, и останки мертвых проросли травой, а по коридорам зданий бегали крысы. Потом пришли новые завоеватели, и солнце играло на их мечах и щитах. Эти люди любили песни о героях былых времен. Когда они взялись строить, то первым долгом возвели храмы во имя своих богов, но и прежние боги Города не оказались ими забыты, поскольку это был благочестивый народ. При них Город узнал самую долгую в истории эпоху мира и процветания. Появились библиотеки, театры, больницы и школы. В сердце Города раскинулись зеленые парки с фонтанами на просторных лужайках… Но затем докатились вести о войнах в дальних пределах, и жители начали оставлять Город. Сперва ушли войска со всем сопровождением и обозом, потом – семьи солдат. Между тем новости, приходившие отовсюду, становились все хуже. Тогда Город покинули правители и вскоре за ними купцы. Остались только старики да еще беднота. Этим просто некуда было деваться, им не предлагалось выбора. Они совсем утратили связь с остальным миром и, лишенные возможности торговать, едва сводили концы с концами. Поколение за поколением прозябало в нищете. Парки заросли и одичали, каменные здания разрушались, люди ловили расплодившихся крыс… Но крепка человеческая природа: рождались дети, население увеличивалось, и Город потихоньку стал оживать. Народ взялся распахивать землю, бросать в нее семена и молить богов о дожде. По окраинам стали пастись овцы, козы и свиньи. Даже простенькое торговое сообщество опять зародилось.
И в свой черед эти люди тоже начали строить. И вот так, поверх наслоений руин, обрушенных землетрясением, захватчиками, небрежением и просто временем, на земле, политой кровью несчетных тысяч людей, стал расти нынешний Город.
Постепенно он обрел размеры, никогда ранее неведомые. Он поглотил облезлые выселки за своей прежней чертой, шагнул через реки и холмы, одев их сперва в доски и бревна, а потом в камень. Золотых башен больше не возводили и не украшали драгоценное дерево искусной резьбой. Просто громоздили один булыжник на другой, захватывая все новые земли к северу, востоку и югу. Кузницы и мастерские испускали клубы дыма, изгонявшие прочь птицу и зверя. Одним крысам по-прежнему было раздолье. Потом Город окружил себя громадными стенами. Но едва строители положили последний камень и закрыли тяжелые бронзовые ворота, как поодаль пришлось воздвигать еще одно кольцо стен, выше прежних. Все эти крепостные круги время от времени раскрывались, выпуская наружу войска, и те шли умиротворять и грабить окружающие земли.
С некоторых пор Городом стали править семь великих семей, семь властвующих домов, чьи имена были Гильом и Гаэта, Саркой и…
– Да знаю я эту историю, – снова перебил Рубина Элайджа. – Про Бессмертного и его братьев!
– Тогда мне не о чем тебе больше рассказывать. – Рубин скрестил на груди руки и откинулся назад. – Ты и так больше меня знаешь об истории Города.
Последовало молчание. Эмли ткнула Элайджу под ребра, и тот смущенно проговорил:
– Ну… ты все равно продолжай. Может, у вас что-нибудь по-другому рассказывают.
– Уверен?
– Да… Пожалуйста!
– Их звали Гильом и Гаэта, Саркой, Винцер и…
– Броглан, Хан и Керр! – с торжеством докончил Элайджа.
– И все они, – Рубин набрал побольше воздуха в грудь, – прибыли в Город тысячи лет назад. Никто даже не знает, откуда именно…
– Но они такие ужасно важные!
– Вернее сказать, были когда-то. Некоторые дома пришли в упадок и вовсе вымерли, а может, просто попрятались от более влиятельных братьев.
– Они в самом деле братьями были?
– Возможно. Только они жили так давно и породили столько потомства, что, говорят, даже боги в точности не помнят, были они братьями или нет.
– Рубин… а они что, боги?
– Я не знаю. – Рубин покачал головой. – Мне все это рассказывал отец, знавший их лично. И я задал ему тот же вопрос. Он на это спросил меня, как я представляю себе богов. Я, помню, сказал: как по мне, бог – это такое отдельное существо, не связанное законами природы. Отец ответил, что в этом смысле они, конечно, были богами. Они носили общее название – серафимы.
Элайджа недоуменно смотрел на своего друга. Сказанное было не очень понятно, но на всякий случай мальчик кивнул.
– Отец говорил, они пришли в Город, чтобы дать ему мир, знания и справедливость, – продолжал Рубин. – Только в итоге мы так и не получили ни того, ни другого, ни третьего. Великие семьи сами погрязли в стяжательстве и прочих грехах. Они копили неисчислимые богатства, порождая подкуп и тлен. И худший из всех – император Ареон, которого мы называем Бессмертным…
Элайджа поспешно закрыл уши руками. Уж больно крамольными и опасными были такие слова.
– Не беспокойся, Элайджа. – Рубин похлопал его по плечу. – Здесь, в Чертогах, нам ничто не грозит. У нас тут своих смертей много: в любой день можно угодить в потоп или грабителям на обед, попасться дозорным или потеряться в Пропадайке. Но вот император нас точно не подслушает. Здесь ему нас не достать!

* * * 

– Мы заблудились!
Поневоле Элайджа вернулся из приятных воспоминаний о беседах с Рубином к неласковой действительности.
– Мы заблудились, – повторил он, обращаясь к Амите.
Уже целую вечность они устало тащились вперед. Но речка вилась и петляла, так что далеко они не продвинулись. Им не удавалось придерживаться дорожки вдоль берега, больно уж там было круто и скользко. Поэтому они просто шли вперед, держа курс на беловатую скалу. По утверждению Амиты, добравшись туда, они смогут использовать камень как ориентир, чтобы выйти к источнику дневного света. Однако свет меркнул. Элайджа едва мог различить впереди темную фигурку спутницы. Совсем скоро воцарится полный мрак, и тогда-то они потеряются наверняка.
– Надо было обратно в тоннели повернуть, – проговорил он жалобно.
И далеко не впервые. От усталости и отчаяния он чуть не плакал.
Амита остановилась. Липкая грязь достигала коленей.
– И вовсе мы не заблудились, – с обычной своей уверенностью заявила она. – Просто не туда идем, вот и все.
– Вон она, твоя скала! – Элайджа потыкал влево, где еще видно было светлое пятно.
– Я к тому, что, пока мы туда доберемся, ничего видно не будет. – Девочка покачала головой.
– И ни еды, ни воды у нас нет…
Так они и сидели, обессилевшие и почти сломленные, пока вдалеке справа не появился тот же таинственный розоватый свет, что накрыл их прошлой ночью.
– Нам нужно идти вон туда, – сказала Амита Элайдже и указала рукой.
Элайджа посмотрел в ту сторону и замотал головой. Ему стало страшно.
– Это огонь! Может, что-то опасное!
– Если там огонь, – принялась уговаривать Амита, – значит найдется что-нибудь поесть.
При напоминании о еде Элайджа ощутил судорогу в желудке. Накануне они нашли воду, падавшую потоком откуда-то сверху. На вкус она отдавала землей, но они дали ей отстояться, выпили и почувствовали себя лучше. А вот ели они последний раз дня два назад, если не больше. Тем не менее Элайджа вновь покачал головой:
– Я боюсь…
– Река, по-моему, как раз туда поворачивает, – заметила Амита. – Мы просто путь срежем. – И она вытянула руку, указывая, как именно.
Но Элайджа не впервые пересекал такие грязевые поля. Поверхность слегка блестела, а это значило, что доверять ей нельзя.
– Опасно туда идти! Там могут быть провалы. Оступимся и погибнем!
– Не знаю я никаких провалов! Будет трудно, но, если поискать, дорожка найдется!
Тут она ошиблась. Двое детей пробивались вперед по колено в грязи. Ноги тяжелели все больше, в груди жгло. Добавилась и новая напасть – мириады кусачих тварей, которые жужжали всюду вокруг, лезли в рот и в глаза. В тоннелях ничего подобного не водилось. Мучение становилось совершенно невыносимым.
А потом пропал и красный огонек. Элайджа обнаружил, что уже не может различить девочку впереди.
– Амита, – позвал он испуганно, – ты где?
– Тихо! – Он ощутил ее руку у себя на плече, она проворно подтащила его ближе. – Держись вот за это! – Элайджа нащупал деревянный столб, увязший в грязи, и вцепился в него, а девочка пояснила на ухо: – Это от забора кусок.
Наконец исчезли последние проблески света. И тогда Элайджа расслышал что-то вроде далекого плача. Ему показалось, это были детские голоса, не меньше сотни числом. Сердце сжалось от ужаса…

* * * 

Проснувшись, Элайджа странным образом ощутил уют и спокойствие. Ноги ниже колен по-прежнему вязли в грязи, но поверхность была достаточно плотной, чтобы поддерживать бедра и спину, так что удалось даже отдохнуть. Ну, почти. Он сразу услышал тот же мяукающий, плачущий звук, еще громе, чем накануне. А когда открыл глаза, то с удивлением различил дневной свет. Неяркий, мутный, рассеянный. Тем не менее так четко видеть окружающее ему давно уже не доводилось. Страх никуда не делся, но как же это здорово – видеть! У него даже улучшилось настроение.
Он приподнял голову. Рядом крепко спала Амита. Она, оказывается, привязала себя к столбику, чтобы ночью не соскользнуть в реку. Элайджа только теперь смог рассмотреть, что у нее светлые волосы и такие же ресницы – длинные и густые. Он улегся поудобнее и стал думать, как бы высвободить ноги.
И в это время послышались приглушенные голоса. Элайджа вздрогнул, снова приподнял голову и начал встревоженно озираться. Сперва в тусклом свете были различимы только глинистые берега. Потом выше по течению возникли два факельных огонька. Они приближались.
Элайджа дотянулся и крепко встряхнул Амиту за плечо, затем прижался губами к ее уху:
– Не шевелись! Сюда кто-то идет!
Она тоже вздрогнула и проснулась. Потом уставилась на него, тараща глаза. Элайджа мотнул головой в ту сторону, где заметил движение. Девочка присмотрелась.
– Лодка, – сказала она. – Лежи тихо. Они нас не заметят.
Лодок Элайджа никогда прежде не видел. В потоках Чертогов никто на лодках не плавал. Он снова опустил голову. Амита поспешно обмазывала грязью его и себя. Они, впрочем, и без этого не особо выделялись в подземном болоте. Элайджа не слишком боялся, что их заметят с реки.
Негромкий плеск приближался. Поскрипывала кожа.
– Зря время теряем, – недовольно проворчал грубый голос, порождавший в обширном пространстве жутковатое эхо.
– Лиил, ну до чего ценное у тебя время! – прокаркал другой голос. – А на что еще ты потратил бы столь прекрасное утро? Пошел бы завтракать с императором во дворце?
Захихикала женщина.
– Да я просто так говорю, – продолжал ныть Лиил. – Каждое утро гребем сюда как проклятые, а что толку? Затор уже целый год как был, так и остается. Уж прямо ничего вам не скажи…
– А я тебе вот что скажу, – перебил другой мужчина. – Делай что говорят, парень, однажды спасибо скажешь. Вот доберутся до них наши ребята, то-то будет добычи! Мертвых моряков легко обирать… Да и живых, в общем, тоже. Станем уши резать, а в каждом – по золотому кольцу! Ты же не хотел бы такое пропустить?
Элайджа чуть приподнял голову и увидел на реке что-то большое и плоское. Вот, стало быть, что такое лодка… С обеих сторон торчали весла, они плавно ходили вверх-вниз. Лодка постепенно уменьшалась, удаляясь в ту сторону, откуда шел свет. Теперь свет был так ярок, что причинял боль глазам.
Мальчику опять стало страшно…

6

Долгое время Бартелл с девочкой странствовали в Чертогах, не встречая живой души. Выбранный ими путь поначалу вел все вниз и вниз. Чертоги мало-помалу становились теснее, пока не превратились в простые тоннели. Бартелл уже без шуток ждал, что они вот-вот ощутят тепло земных недр, когда своды Чертогов неожиданно высоко воспарили, перестав отражать свет факела. Оставалось только гадать, насколько глубоко они забрались. И как давно были выстроены эти великолепные залы. Ему поневоле вспомнилось услышанное от архивестницы: город поверх города.
– Как по-твоему, где мы? – обратился он к девочке.
Ответ был предсказуем: она лишь покачала головой.
Чертог, где они находились, был сухим и пыльным. Казалось, вода столетиями не смачивала эти полы. И как только такой глубинный уровень мог оставаться сухим? Бартелл пожал плечами и оставил эту мысль. Он, в конце концов, был не строителем и не зодчим. Он умел лишь воевать.
Они пошли дальше. Девочка все время держалась за его руку. Вскоре они увидели впереди вход на величественный мост. Он был перекинут через сухое русло, в котором, по-видимому, некогда протекала река. Не дорога же, в самом деле, шла под мостом? Бартелл поднял факел повыше, но так и не смог оценить размеры моста. Громадные ступени начинались высоко над его головой. Мост был, казалось, предназначен для великанов.
– Пойдем на ту сторону? – спросил он девчушку.
Он успел убедить себя, что она обладала неким инстинктом, позволявшим угадывать, где они находились. Малышка держалась довольно уверенно, хотя Бартелл про себя подозревал, что и она так глубоко прежде не забиралась. Как бы то ни было, он предоставлял ей принимать решения за них обоих. Другого способа объясняться у них не было.
Она огляделась по сторонам и с серьезным видом кивнула.
Нагнувшись, Бартелл поднял ее и поставил на самую нижнюю из ступенек. Потом махнул рукой – отойди, мол. И забросил пылающий факел к ней наверх. Девочка сразу подобрала его и стала светить.
Бартелл осмотрелся. В пыльном углу, словно заметенные туда гигантской метлой, валялись крупные обломки дерева. Выбрав несколько деревяшек побольше, он соорудил что-то вроде ступенек. Если придется срочно удирать обратно этим же путем, будет хоть куда спрыгнуть.
Ступени моста были высоковаты для девочки. Бартелл подсаживал ее и сам карабкался следом. Подъем был нелегким. Когда они добрались до самого верха, продвижение вперед оказалось весьма незначительным. Мужчина и девочка некоторое время стояли на мосту, совершенно одни в гулкой тишине. Нигде ни звука. Даже крыс не было слышно. Со времени той бури с потопом Бартелл постоянно пребывал настороже – так сказать, выслушивал одним ухом близящийся рокот воды. И теперь ему все чудилось приближение огромной приливной волны: вот-вот хлынет из темноты, подхватит, сметет…
Но на самом деле не было ни звука, ни волны. Переведя дух, Бартелл в последний раз огляделся с высшей точки… и заметил внизу размытое светлое пятно. Немолодому человеку пришлось изрядно напрячь зрение, но потом он все-таки рассмотрел силуэт женщины в светлом платье, стоявшей у подножия моста. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть ее, но сердце внезапно стукнуло невпопад. У женщины не было факела, а он знал, что без света в Чертогах выжить нельзя. В памяти пронеслись россказни жителей, то с ужасом, то с восторгом повествовавших о неведомых существах подземных глубин – их называли духами. Бартелл тряхнул головой: что за чепуха!
– Подожди, – сказал он девочке.
Но когда он посмотрел снова, бледной фигуры на прежнем месте уже не было. Бартелл стал озираться, вглядываясь во тьму. Девочка следила за ним с любопытством.
– Ничего, – сказал он наконец.
Они посидели немного. Попили водички, которой снабдила их архивестница. Потом двинулись дальше и стали спускаться по ту сторону моста. Вскоре после этого дорога пошла на подъем. Она очень напоминала их путь сюда: сперва большие залы, потом сырые тоннели, узкие и мерзкие. Вскоре они уже шагали берегом потока, в точности как тогда, перед наводнением. Тоннель казался Бартеллу совсем незнакомым, но девочка вроде бы понимала, куда их занесло. Он только дивился тому, что она была еще в силах идти, тогда как у него покашивались колени. Он с тревогой поглядывал на факел, захваченный из чертога Назирающих. Кабы не пришлось умереть, когда он погаснет!
Бартелл уже подумывал о небольшом привале, когда впереди послышались голоса. Они с девочкой остановились. Из мглы навстречу им шли четыре человека с факелом. Заметив Бартелла и девочку, встречные замерли.
Предводитель, невысокий седобородый, приблизился к ним с нескрываемым подозрением и даже испугом. Он двигался бочком, как бы готовясь удрать при малейшем признаке угрозы.
– Вы куда это идете? – грубовато спросил он, близоруко вглядываясь в Бартелла.
Тот невольно задумался: с чего подобный испуг при виде безоружного старика и маленькой девочки? Потом рассмотрел, что четверо встречных были и сами в возрасте, кое-кто выглядел увечным и все были явно потрепаны наводнением. И они, конечно, боялись грабителей, а заодно и всякого, кто сильней. Бартеллу стало смешно – чувство, от которого он успел давно и прочно отвыкнуть. Он сам ощущал себя беспомощней больного мышонка. А эти люди его еще и боялись!
– Мы уцелели в наводнении. – Он показал пустые ладони. – Пытаемся добраться до чертога Голубого Света.
– Все мы в наводнении уцелели, – хмуро проворчал бородатый. – И все мы здесь тоже не по своей воле.
Он плюнул наземь, будто желая придать весу словам.
– Не скажете ли, – спросил Бартелл, – далеко нам еще идти?
– Не знаю я никакого чертога Голубого Света или как там его. Это что, за Дробилкой?
Бартелл покосился на девочку. Та уверенно кивнула.
– А-а-а, так вы, значит, заречные! Мы-то за Дробилку не ходим. Слишком опасно. С той стороны дозоры появляются. И потопы…
– А сами куда путь держите? – спросил Бартелл.
– Начто тебе? – Коротышка подозрительно уставился на него.
– Может, вы в какое безопасное убежище идете, так мы бы присоединились, – пожал плечами Бартелл.
– О безопасном убежище первым встречным не разбалтывают, не то оно сразу перестанет быть безопасным, – искоса поглядывая на него, буркнул бородач.
Остальные, не поднимая глаз, зашаркали мимо.
– Не хотим мы никакого дела иметь с вами, заречными. – Предводитель покачал головой. – Все беды от вас. Оставьте уже нас в покое! – И тоже засеменил прочь.
Скоро вся четверка растворилась во мгле. Барт сверху вниз посмотрел на девочку. Она указала вперед. Ну что ж, они пошли дальше…
Когда впереди послышался рев Дробилки, они поняли, что вступили на знакомую территорию. Бартелл вздохнул с облегчением: теперь-то факел продержится до конца путешествия. Он даже позволил себе недолгий привал. Сел, прислонился к сухой стене, прикрыл глаза и стал думать о долгом и извилистом пути, который они одолели. Он, во всяком случае, нипочем заново не нашел бы чертог Назирающих. А вот девчушка – пожалуй. Некоторое время назад он начал подозревать, а теперь был совершенно уверен, что их далеко не случайно занесло в тот зал, где они встретили воительницу Индаро. Кто-то спас их из бурного потока и перенес в укромное место. Знать бы еще зачем? Беседа с архивестницей не принесла ничего нового – ему, во всяком случае. Он только-то и понял, что ей было известно, кто он такой. Об этом следовало подумать, но он слишком устал. Сейчас он был способен лишь бездельно перебирать в уме события минувшего дня.
Внезапно вспомнив кое о чем, он запустил руку в поясной кошель и выудил с самого дна клочок ткани, который снял с шеи умершего. Подсохшая тряпка слиплась в плотный комок. Бартелл принялся осторожно расправлять и разглаживать лоскуток. Девочка внимательно следила за его действиями, темные глаза ее были очень серьезны.
Сперва он думал, что ему в руки попал шарф или шейный платок, но это оказалось ни то ни другое. Это был круг, вырезанный из тончайшего газа и украшенный по краю изящной вышивкой; нить была когда-то цветной. К ткани крепились два крохотных кусочка металла. Бартелл осторожно взял один. Корявые, исковерканные пытками пальцы плохо слушались, но все-таки он подцепил маленькую штуковину, передвинулся поближе к свету и подслеповато прищурился. Увы, ничего разобрать не удалось. Бартелл вопросительно посмотрел на девочку. Она подставила ладошку. Бартелл отдал ей кусочек, и она стала его разглядывать. Потом взяла вторую крупинку и приставила к первой.
Когда она вновь посмотрела на Бартелла, в ее глазах светилась догадка. Она опустила кусочки к земле и начала переставлять, как будто они бежали. Бартелл забрал их у нее и снова напряг зрение. Да, это были изображения животных. Собака и… лошадь? Ослик?
То и другое было искусно выполнено из золота.
– Это ослик? – спросил он девочку.
Ее губы слегка скривились в некоем намеке на улыбку.
– Лошадка?
Она кивнула. Подняла руки над головой, после чего изящным движением опустила себе на плечи. Склонила голову и захлопала ресницами, снизу вверх поглядывая на Бартелла. Получилось так лукаво и смешно, что он рассмеялся.
Вуаль! Вот что это было такое. Он держал женскую вуаль с грузиками в виде золотых животных. Бартелл улыбнулся девочке и отдал ей вуаль. Большинство грузиков оборвались в потоке, остались только эти два: собачка и лошадь. Девочка с довольным видом стала гладить крохотные игрушки, проводя пальцем по их спинам и хвостам.
Бартелл принялся гадать, каким образом у татуированного мертвеца оказалась на шее газовая вуаль. Дар любви? Или кто-то перекрутил тонкую ткань, превратив в удавку? Ему снова вспомнилось клеймо на плече мертвого. Взяв палочку, он нарисовал «С» в пыли на полу.
– Знаешь, что это такое? – спросил он девочку.
Та подняла глаза. Слегка нахмурилась. Покачала головой.
– Вот и я не знаю, – сказал Бартелл. – А ведь кажется знакомым… Этот знак был… нарисован на плече умершего человека, которого мы нашли.
Ее личико в форме сердечка вновь затуманилось, и он проклял себя за длинный язык. Добился вот, что она вспомнила брата. И счастливые времена, когда братишка был жив.
– Пора двигаться, – вздохнул Бартелл.
Девочка опрятно повязала вуаль на шею, погладила золотых зверюшек. Потом вскочила и опять взяла его за руку.
Им понадобилось еще почти полдня, чтобы вернуться в чертог Голубого Света, с его привычными карнизами и водоворотами сталкивавшихся потоков. Как оказалось, буря и здесь нарушила устоявшийся порядок. Из тех, кого они знали, уцелели далеко не все, зато появились новички. Бартелл с немалым облегчением разглядел Старого Хэла. Тощий старик, оберегаемый четырьмя крепкими сыновьями, ведал пищей и питьевой водой в верхней части Чертогов. Бартелл подошел к нему, роясь на ходу в кошеле. Разыскав золотую монетку, найденную Энни-Мэй, он показал ее сыновьям старика. Те расступились и дали ему подойти к жилому карнизу отца.
Тот сидел на полу в окружении своих сокровищ: мешков с едой, горшков с водой и пивом, корзинок с хлебом и съедобными кореньями. Вскинув глаза, он рассмеялся от радости:
– Бартелл, вернулся! А мы-то думали, ты утоп! Скольких не стало… – И он горестно покачал головой, скорбя то ли по утраченным жизням, то ли по упущенной выгоде.
– Я еще девочку привел, – сказал Бартелл и только тут сообразил, что не знает ее имени. – Сестренку Элайджи.
– Малышку Эмли? А где сам Лайджа?
Бартелл отрицательно мотнул головой.
Старый Хэл нахмурился и сделал знак сыну. Тот выдал Бартеллу два свежих хлеба, немного вяленого мяса и большой кувшин воды. Бартелл отдал свой золотой. Старый Хэл порылся в деревянном ящичке и отсчитал сдачу: пять серебряных империалов. Бартелл посмотрел на монеты. Пять сребреников составляли золотой империал. Он как раз гадал про себя, неужто старый торгаш сделал ошибку и следовало ли ему о ней сказать, когда Хэл пояснил:
– Золотой здесь, в Чертогах, стоит побольше пяти сребреников. Так уж повелось.
Бартелл спрятал деньги, взял съестное и пошел к Эмли.

* * * 

Миновало немало дней, прежде чем старый воин снова решил отправиться с отрядом добытчиков. Они с Эм неплохо питались, отдыхали, он купил обоим свежую одежду, а себе еще и кривой кинжал, после чего остались четыре сребреника. Их должно было хватить надолго. Однако Бартеллу то и дело предлагали подработать, и без конца отказываться он не мог. Если слишком надолго вообразишь, будто можешь обойтись без работы, боги льда и огня рано или поздно это заметят – и, когда работа в самом деле понадобится, ее нипочем не найдешь. По крайней мере, таких философских взглядов придерживался Бартелл.
Сложней было решить, брать ли с собой девочку. Куда бы ни направился отряд, малышку будут подстерегать опасности. Но и оставить ее здесь одну он не осмеливался. Старая повитуха предложила ему присмотреть за ребенком, но, спрашивается, сумеет она защитить Эмли, если вдруг нагрянут дозорные? Или, если боги будут вовсе не милостивы, появятся грабители? Бартелл даже спросил Старого Хэла, не возьмет ли он девочку под защиту, но тот лишь рассмеялся и отрицательно покачал головой. Вообще-то, Эмли могла пригодиться в походе. Глаза у нее были острые, а маленький рост позволял заметить такое, чего не заметят другие, и проникнуть туда, куда взрослые не пролезут.
Так и вышло, что однажды утром, когда под высоким куполом чертога разлился сумеречный свет, Бартелл и Эмли опять покинули насиженное место. В отряде было еще четверо, и они держали путь к Неспящему Желобу. Это был огромный дождевой слив, куда уносились избыточные потоки. Обычно люди ходили туда после подъема воды. В Желобе текли относительно чистые воды, там легко было собирать всякую полезную мелочь. К тому же возле него сходилось много жителей, люди обменивались новостями и слухами.
Шестерка добытчиков шла быстро. Остановились всего раз – возле Дробилки. Предводительница, худая, с жестким лицом женщина по имени Исольд, указала рукой вниз. Бартелл присмотрелся к механизму и увидел, что один из громадных цилиндров, перемалывавших плывущий мусор, отсутствовал.
Когда они отошли достаточно далеко, чтобы стало возможно разговаривать, Исольд мало-помалу подобралась к нему.
Бартелл покосился на нее, и женщина подмигнула.
– Сведения… – лукаво шепнула она.
Бартелл нахмурился.
– Сведения порой стоят денег, – сказала она. Наверное, у него по-прежнему был непонимающий вид, потому что она продолжала с некоторым раздражением: – Дробилка разваливается, соображаешь? Механизм уже расшатан. Еще буря, и новой бочки недосчитаемся. Так дело пойдет, и в Чертоги нанесет весь городской хлам. Сначала забьет тоннели внизу, потом выше… дойдет и до Чертогов. А потом весь Город затопит!
– А что, за машинами никто не следит?
– В прежние времена, говорят, регулярно присылали команды для осмотра и починки, но это прекратилось много лет назад. – Она мотнула головой. – Почему – мне неизвестно.
Бартелл в недоумении смотрел на нее. Немолодая женщина с блестящими, как бусинки, глазами, куталась в старое одеяло с прорезями для рук. Сколько она уже здесь живет? Спросить бы, да без толку. Она наверняка ответит ему то же, что отвечали все и всегда: «С незапамятных времен…»
– Но кое-кто готов заплатить за такое сообщение, – добавила она. – Кое-кто при власти. – И кивнула, придавая весу словам, но он только пожал плечами.
Когда он сам был «кое-кем при власти», происходившее в потаенных недрах Города занимало его менее всего. Если бы некто выполз из сточного люка и оповестил его о поломке механизма, мельчившего под землей дерьмо и всякую дрянь, он бы послал вестника куда подальше. Да, пожалуй, напутствовал бы зуботычиной и пинком.
Да что теперь вспоминать.
– Должно быть, сообщение важное, – ровным тоном сказал он женщине. – В толк не возьму, кому бы передать.
И это была сущая правда. Во дворцах императора кишмя кишели всякие распорядители и управители. Войско ведь не сдвинется с места, покуда легионы писцов не произведут сорок возов необходимых бумаг. Строительство новых мостов и дорог начиналось лишь после того, как свою работу, причем далеко не бесплатную, совершали тысячные орды советников. Растянутые и оттого все более уязвимые пути доставки в Город съестных и прочих припасов являлись предметом постоянного раздора между дворцовыми сановниками, распорядителями и, конечно же, полководцами.
Но кого волновало происходящее в подземельях? В том, другом, Городе, что изо дня в день вершил свою незримую, неприметную и такую важную службу?
Исольд нахмурилась.
– Императору, а кому же еще? – с жаром проговорила она. – Кто-то обязан пойти к императору и все рассказать!
Тут она оглянулась, заметила, что люди замедлили шаг, и, оборвав разговор, рявкнула: «Поспешай!» – и сама побежала вперед, высоко держа факел.
Бартелл невольно припомнил последний раз, когда ему довелось лицезреть императора. Как же горячо он надеялся, что больше никогда не увидит этого человека!
Исольд, возглавлявшая отряд, между тем задала весьма бодрый темп, благо дорога позволяла. Люди шли по широким каменным плитам вдоль неглубокого потока по правую руку. Шестерка жителей растянулась цепочкой. Эм и Бартелл с факелом замыкали строй.
Неожиданно Исольд закричала, и мгновением позже Бартелл уловил некое движение слева. Он успел присесть, крутануться – и мимо скулы просвистела дубинка. Бартелл сделал ответный выпад факелом, влепив кому-то вскользь. Взгляд успел выхватить темные движущиеся фигуры. Напавший на него был рослым и необъятным, но не слишком проворным. Он вновь замахнулся дубиной, но старый воин уже извлек кинжал и полоснул ему по предплечью. Выронив оружие из бесполезной руки, мужик зарычал и устремился на Бартелла, целя ему в живот головой. Тот, прижатый к воде, бросился в сторону и выронил факел. Падение оказалось скверным, резкая боль в колене вынудила его охнуть. Все же он заставил себя подняться. Нападавший упал на самый край и как раз поднимался на четвереньки. Бартелл что есть силы пнул его в ребра. Мужик свалился за край и исчез в потоке, даже не вскрикнув.
Бартелл оглядывался в поисках Эмли. Ее нигде не было видно. Оставалось надеяться, что девчушка ускользнула в потемки. Рядом слышались крики и звуки борьбы, но факел остался только один, в голове отряда, да и тот лежал на полу. Бартелл увидел человека, занесшего меч над кем-то скорчившимся под ногами. Он перевернул кинжал и метнул, направляя в голову разбойника. Былые навыки не подвели. Нападавший свалился замертво – кинжал попал ему в голову. Бартелл подбежал к упавшей женщине, но та была мертва.
Еще одну женщину из их отряда, светловолосую, тащил в темноту вооруженный ножом бандит. Бартелл подхватил кинжал и погнался за ним, но злодей, заметив его приближение, мгновенно перерезал женщине горло и тотчас скрылся в боковом тоннеле.
Ругаясь, Бартелл вернулся к единственному выжившему. Юнец отчаянно и безнадежно отбивался от налетчика с мечом. Мальчишка держал в руках окованную палицу, но действовал ею так бездарно, что нападавший почти загнал его в воду. Парень был уже ранен и то и дело сгибался от боли.
Бартелл закричал. Налетчик оглянулся, замахиваясь окровавленным мечом. Ярость наполнила тело молодой прытью. Бартелл рванулся вперед и сделал выпад ему в голову. Мужчина отскочил и косо рубанул, целя в живот. Бартелл неловко увернулся.
– У меня меч, дедуля, а ты с ножичком… – проворчал чернобородый разбойник и расплылся в улыбке.
Бартелл не ответил. Он дышал полной грудью, взывая к стародавним умениям. Противники стали кружиться, и чернобородый улучил момент оглядеться в поисках спутников.
– Никто тебе не поможет! – зарычал Бартелл.
Как же давно он не чувствовал знакомого упоения битвы! Тело полнилось силой, а время, наоборот, замедлило бег. А сколько ощущений! Рукоять кинжала в ладони, удобная и знакомая. Каждая шершавинка камня под босыми ногами. Ноги, плечи, упругость мышц… готовность…
Бородач бросился вперед, его клинок поплыл к горлу Бартелла. До чего же медленно! Старый воин чуть не расхохотался. Неторопливо отступил в сторону, убираясь с дороги. И с толком, с расстановкой опрятно всадил кинжал под мышку разбойнику. Острие нашло сердце.
Тот свалился в пыль и остался лежать так неподвижно, как могут только мертвые. Бартелл поднял уцелевший факел и воткнул его в трещину в стене.
– Эмли! – закричал он, ощущая неожиданное бессилие и вернувшийся привычный страх.
Ответом была тишина. Дышать вдруг стало трудно, в груди зародилась боль. Он огляделся. Исольд пропала бесследно – быть может, канула в воду. Бартелл вздохнул. Жаль…
Потом всю боль и усталость точно рукой сняло. Из мрака выскочила маленькая девочка, бросилась к нему и уткнулась с разбегу. Бартелл нагнулся, подхватил ее и крепко прижал к груди. Какое облегчение! Даже голова закружилась. Он прислонился к стене, не спуская девочку с рук.
– Ты в порядке? – спросил он. – Не ранена? – Она лишь молча смотрела на него, и он спросил иначе: – Нигде не болит?
Она помотала головой, и на сердце вновь полегчало.
Потом он наконец поставил Эм на пол и склонился над раненым парнишкой. Тот постепенно слабел, сознание уплывало. Бартелл сидел подле него, пока мальчик не умер.

* * * 

В памяти неотступно всплывал тот солнечный день, когда он в последний раз покинул дом. Двое мужчин ехали не торопясь, коротая время за разговором, как добрые друзья. Эстинор Рэдфолл был, против обыкновения, немногословен. Теперь, оглядываясь назад, Бартелл с невероятной ясностью осознавал это. Знать бы еще, о чем думал его старый товарищ, сопровождая ничего не подозревающего друга на суд и расправу?
Дом полководца Шаскары стоял далеко на восточных выселках Города, среди возделанных полей. Они долго ехали через его просторные владения. Сидя в темноте, Бартелл праздно гадал, кто теперь владел этой землей. Все тот же старый товарищ, получивший ее в качестве платы за предательство? Невзирая на случившееся, поверить в такое было непросто.
Дорога заняла почти целый день. Они миновали оживленный Бурманский конец, закоулки Линдо, богатый район Отаро и оказались наконец в дворцовых угодьях. Ехали по-прежнему неторопливо. Даже теперь его грела мысль о том, что друг, по крайней мере, пытался отсрочить неизбежный конец. Когда они достигли широкой улицы, носившей подходящее название Трубнозвучная, он, по обыкновению, остановился полюбоваться дворцом. Он впервые увидел его еще в детстве, но по сию пору не уставал дивиться его красоте и величию. Императорский дворец, возведенный из розово-красного камня, привезенного из давно забытых каменоломен, поражал воображение и завораживал взгляд. Люди не уставали спорить о числе шпилей и башенок: целиком его не ведал никто. Можно было потратить день на то, чтобы насчитать некоторое количество, но сколько оставалось невидимо снаружи? Стоило войти внутрь, и каждое окно выходило на стройные башни, каждый внутренний двор окружали высокие шпили, каждая неприметная лесенка уводила в очередную башню… Планов дворца не существовало вовсе, – во всяком случае, никто о них не знал. Начни чертить – и, чего доброго, спятишь. Шаскара слышал от кого-то, будто больших куполов шестьдесят семь. У него не было причины верить этому утверждению. Как и не верить. Собственно, он не обладал математическим складом ума. Математики, философы, астрономы и прорицатели и так окружали императора в бесчисленных количествах. Это все были очень ученые люди, каждый по-своему. Они рассуждали о гармонии звездных сфер, о путях планет, о мудрости времен года и величии водных течений. И все равно одним только птицам было известно, сколько же в императорском дворце башен, но птицы не ведали цифр.
Где-то там, в самом сердце дворца, располагались покои императора. Крепость внутри крепости, ибо Алый дворец был, по сути, твердыней. Внешнее изящество, цветники во дворах, сады, рыбные пруды и резьба были лишь дополнением к изначальному замыслу – отражать любые возможные нападения. Императорская резиденция была облицована зеленым мрамором, укрывшим суровую мощь неприступного тысячелетнего укрепления. Оттого и называлась она попросту Цитаделью. Цитадель очень мало сообщалась с окружавшим ее Алым дворцом. И даже полководец ни разу прежде не был допущен туда.
Двое всадников рысцой въехали в крепостной двор за Вратами Мира. Здесь усталых путников манила густая тень деревьев, где били фонтаны, предназначенные для утоления жажды. Дворцовая стража, прекрасно знавшая обоих, отступила с дороги, пропуская их в следующий двор, называвшийся Двором северян: алебастрово-белые стены здесь были покрыты резными изображениями волков и женщин-оборотней, бегущих с ними бок о бок.
– Здесь я должен оставить тебя, друг мой, – сказал Эстинор Рэдфолл, покидая седло. – Мне нужно кое-что обсудить насчет поставок для войска.
Полководец крепко пожал ему руку.
– Увидимся, – проговорил он с истинной теплотой.
– Непременно, – ответил Эстинор, глядя ему в глаза…
И полководец пошел знакомыми коридорами через новое крыло замка. По слухам, ради строительства этого дополнения к дворцовому комплексу пришлось снести целых три особняка младших семейств. Потолки здесь были выше, чем в коридорах старой части дворца, проходы шире, а окна больше, так что было светло. Шаскара миновал еще не меньше десятка двориков. В одних шла своим чередом шумная и хлопотливая жизнь, другие даже в этот солнечный день выглядели сумрачными и притихшими.
А потом светлый мрамор стен внезапно уступил место богато украшенному, инкрустированному золотом алебастру приемных хоро́м. Широкая отлогая лестница вела к позолоченным воротам. По сторонам стояла отборная стража в черной с серебром форме – воины из числа императорской тысячи. Высокие двери растворились…
Бессмертный восседал в открытой тронной палате. Кругом – военачальники, придворные дамы, советники, прихлебатели и лизоблюды. Бартелл позже припоминал, как польстил Шаскаре подобный прием. Он отвесил низкий поклон. А когда поднял голову, то с некоторым удивлением заметил, что его государь изменил всегдашнему своему обычаю вставать с трона и обнимать его, называя братом.
Ничего подобного. Император выглядел необъяснимо хмурым. Полководцу стало не по себе.
Стареющий Ареон был рослым и светловолосым, с короткой золотой бородой. Только глаза у него были черные-пречерные и казались на бледном лице чужеродными. Шаскара знал, что один глаз был стеклянным, но это ничего не меняло. Временами оба одинаково казались бездонными колодцами, до края полными болезненных воспоминаний. Сегодня, наоборот, стеклянными выглядели оба. Мертвыми зеницами застреленного оленя. Они тускло мерцали, отражая неверный факельный свет.
– Готов ли ты, Шаскара? – нахмурившись, спросил Бессмертный.
– О чем ты, повелитель? – Полководец неуверенно улыбнулся.
Быть может, это все какая-то шутка?
– Ты похож на Шаскару, которого я знал и любил целую жизнь. – Император поморщился, словно с трудом что-то припоминая. – Тот Шаскара был мужем доброго телесного сложения, с ясным взором и чистым челом, не омраченным хитростью и коварством… – И Ареон как бы с недоумением обвел взглядом приближенных.
Хитрость? Коварство? Такие речи из уст своего государя полководец слышал не единожды, но зловеще обтекаемые формулировки никогда прежде не относились к нему самому. Шаскара, как и подобало, предстал перед императором без оружия, но ум бывалого воина тотчас начал прикидывать варианты действий, искать пути отступления. Он тоже окинул взглядом присутствующих, отыскивая дружеские лица. Вот Винцеры: Марцелл, верховный правитель Города, с братом Рафаэлом, соратники-полководцы Боаз и Флавий Ранделл Керр. Эти двое даже не пытались скрыть удовлетворения. Они не помогут.
– Итак, воин, тебе нечего сказать?
«Не буду спорить», – подумал Шаскара. Все, кого обвиняют, клянутся в своей невиновности, и звучит это как мольбы о пощаде. Унизительно, а толку все равно никакого.
– Моя верность всегда принадлежала и будет принадлежать тебе, государь, – только и сказал он.
Ответом был долгий взгляд императора.
– Верность – старая шлюха, – проговорил он затем. – Люди почему-то верят, будто она есть что-то постоянное и неизменное, как вот эта статуя, – он указал на что-то за спиной Шаскары, – и надежное, точно рассвет. Потом вдруг обнаруживается, что верность следует по-разному понимать в зависимости от переменчивых обстоятельств вроде времен года. А раз так, ее можно продавать направо и налево. Потрясающе! – продолжал он, впрочем в его голосе не было ни тени удивления. – Верностью умудряются называть даже предательство!
Предательство? Шаскара почувствовал, как мир начал разваливаться на части. И едва ли не первой в его потрясенном мозгу родилась мысль о семье.
– Моя верность всегда принадлежала и будет принадлежать тебе, государь… – повторил он, сделав над собой усилие.
И вжег в свою память эти слова, накрепко решившись повторять их, и только их в этот день и во все последующие, когда для него будет существовать только боль, когда императорские дознаватели станут вымучивать у него истину о деяниях, к которым он никакого касательства не имел…
К боли ему было не привыкать. Сколько ран, тяжких и легких, он получил за время воинской службы! Сколько чужих страданий на своем веку повидал! С болью он давно выучился справляться. Но вот что он никак не мог выдержать, что с пугающей быстротой выпило его силы и уничтожило гордость, так это постоянная пытка жаждой, голодом и лишением сна. Воды ему давали по глотку, только чтобы не умер. Через несколько дней он по-собачьи облизывал сырые стены темницы. Он кусал губы, чтобы добыть кровь. Когда его волокли в пыточную, это было едва ли не облегчением: боль от рук палачей не давала думать о жажде. Потом ему начало представляться: стоит прикрыть глаза и заснуть, и тотчас же его опять тащили на пытку. Он норовил совсем отказываться ото сна. Его разум начал ускользать, не выдерживая беспрестанного ужаса, в броне гордости появились трещины, куда палачи тотчас же и запустили свои крючья. Еще несколько дней, и он взмолился о пощаде. Мучители равнодушно выслушивали его плач и униженные мольбы. Сломленный Шаскара говорил и говорил без конца, надеясь сообщить им хоть что-нибудь ценное. Он не знал, чего именно они хотели добиться, не то сразу им все сказал бы. Но они предпочитали слушать его бессвязные речи, многоопытно выуживая зернышки только им известной правды.
Медленно-медленно тянулись жуткие дни… А потом его снова привели к императору. На сей раз не в высокие палаты, а в уютную маленькую гостиную. Шаскара, грязный, искалеченный пытками, едва стоял на ногах, но его с обеих сторон крепко держали здоровенные бесстрастные стражники. Он только следил за тем, как император опорожнил большой кубок воды. Прохладные капли стекали властелину на грудь…
– Кажется, воин, мы рассуждали о верности, – мягко проговорил Ареон.
Шаскара вспомнил данное самому себе и давным-давно нарушенное обещание. И прохрипел:
– Моя верность всегда принадлежала и будет принадлежать тебе, государь…
Император взял с блюда иссиня-черную сливу. Лоснящуюся, в капельках влаги. Надкусил – и брызнул обильный сок. Подскочил слуга и промокнул влагу ослепительно-белой салфеткой.
– И почему предатели так охочи о верности рассуждать? – спросил император, обращаясь больше к себе самому. – Герой сражения ведь трусостью не хвастается, а слепой не кичится остротой своего зрения. Должно быть, изменники видят мир вверх тормашками…
Он улыбнулся, довольный собственный остроумием. Водилась за ним такая черта. Он махнул рукой, и узника вывели.
В те бесконечные дни заточения Шаскару нередко посещал демон тьмы. Этот демон рассказывал ему, как говорить с императором, когда пленника снова приведут пред светлые очи. Кажется, демон знал, какие именно слова остановят бесконечную пытку, уберегут его от дальнейших увечий и гибели. Побудят императора открыть ему его предполагаемую вину, разрешить недоразумение, ввергшее его в темницу. Лежа на окровавленном полу, он воочию видел: вот государь приносит ему извинения, вот обнимает его, вытирая горькие слезы раскаяния… Все это ему показывал демон, и со временем пленник стал наслаждаться воображаемыми картинами.
Демон и еще кое-что ему показал, целую историю, и к ней он приникал всей душой, точно к ежедневной жизненной влаге из грязной кружки. Вот Эстинор, чудесным образом живой и свободный, мчится к нему домой, подхватывает Марту с мальчишками и увозит в безопасное место, где император их никогда не достанет. Шаскара верил в то, что так оно и случилось, и держался за свою веру зубами, даже в мгновения окончательной слабости не позволяя себе думать ни о какой иной судьбе, могущей постигнуть его семью.
Однажды ночью дверь его темницы тихо-тихо открылась. Он тотчас проснулся, с ужасом предвидя новую боль и будучи уже не в состоянии хоть как-то обуздать этот ужас. Фигура в темном капюшоне склонилась над ним. Он заранее содрогнулся. Мягкая рука нашла его ладонь и потянула. Он неуклюже поднялся. Все его раны тотчас отозвались, из груди вырвался стон. Таинственный гость повел его к двери, и он последовал за ним, спотыкаясь. Снаружи было почти темно. Как же долго его вели пустыми коридорами, растянувшимися, казалось, на многие лиги. Шаскара пытался заговорить с неведомым провожатым, но так и не добился ответа.
Что происходило, как все это следовало понимать? Временами робко зарождалась надежда, но он решительно отметал ее. Какая надежда, если это наверняка забава и хитрость императора, приказавшего провести его по кругу дворцовыми подземельями, внушить тщетные ожидания… а потом бросить назад в камеру и вновь отдать палачам… Но время тянулось, и наконец он убедился, что они шли не по кругу. Он ведь неплохо знал лабиринты коридоров, залов и закоулков, расположенных под дворцом. И понял, что они миновали их пределы и продолжают двигаться почти по прямой на восток, – это подсказало ему воинское чутье. Но вот куда? Этого он по-прежнему не понимал. Однако надежда зашевелилась немного уверенней.
И вот они достигли какой-то старой двери, последней среди несчетного множества. Молчаливый спутник повернул ключ в замке, а когда дверь со скрипом открылась, вытолкнул Шаскару через порог. Дверь за его спиной тотчас захлопнулась.
Он стоял в задымленном переулке на задворках продуктового рынка, среди гниющих отбросов и смрадной дряни. В небесах занимался рассвет. Дверь, из которой он вышел, – маленькая, ржавая, неприметная – была почти не видна в темном углу. Судя по виду, ее не открывали лет сто.
Так он что, был свободен? Или сейчас из-за угла выскочат солдаты и с хохотом поволокут его назад, в подземелье? Шаскара дошел до конца переулка и выглянул на знакомую улицу. Так и есть – восточный квартал. Эту улицу они называли Оружейной.
Только теперь он посмотрел на себя самого. Тощий, оборванный, израненный… Но, кажется, в самом деле свободный.
Восторг переполнил его сердце. И самой первой мыслью было – разыскать семью.

* * * 

Сердце Бартелла все еще тяжело колотилось. Напряжение боя нелегко далось ему. Что ж, он как-никак свалил троих. Впервые с того солнечного судьбоносного дня он вступил в схватку с врагами – и победил. Его разум обрел ясность, и даже зрение обострилось. Не сумев спасти тех детей, он все-таки оборонил девочку. Бартелл нашел ее глазами. Эм сидела, прижавшись спиной к каменной стене, и, по обыкновению, играла золотыми зверюшками на вуали. С этой вуалью она не расставалась. Недавно купленная одежда была уже грязной, штанишки оборвались, измялись…
В голове как будто защелкали и встретились зубьями шестеренки. «Хватит уже мне бегать и прятаться. Я вернусь в мир, чем бы это ни кончилось. И девочку выведу. Найду своих врагов – и убью».
Он вспомнил Фелла, единственного своего товарища, так и не пожелавшего от него отказаться. Воспоминание вызвало улыбку. Воинов, равных Феллу, на свете не существовало. Этот и Бессмертного убьет. Как-то он справляется с неизбывной виной, с потребностью спасти того, кого спасти невозможно? «Я его непременно найду, если только он жив». И тут в памяти полыхнуло: Бартелл вспомнил, где видел клеймо в виде полумесяца.
Новая решимость придала сил. Он поднялся:
– Эмли…
Девочка резво вскочила.
Бартелл не знал только, как поступить с тремя мертвецами. Заставить себя сбросить их в поток он так и не смог. Пришлось в итоге оставить на месте. Две молодые женщины и мальчишка, нашедшие могилу в темноте катакомб Города… Бартелл вознес краткую молитву воинским богам льда и огня, испрашивая всем троим невозбранного входа в Каменные Сады. Надежда на это, впрочем, у него была слабая. Годы сражений убедили его в жестокости и коварстве богов. Какое у них может быть милосердие?
Забрав из трещины факел, он нашел ладошку Эм, и они зашагали тоннелями обратно к Дробилке. Дорога была почти прямая, он и без девочки не ошибся бы.
Когда они достигли запруды, он, к изумлению Эм, подхватил ее на руки и понес. Влезая по крутым скользким ступеням и двигаясь по мосткам, Бартелл осторожничал гораздо больше обычного. Приостановившись на самом верху, осмотрел механизм. Теперь в воде вращалось девятнадцать цилиндров – дыра на месте отсутствующего напоминала выбитый зуб. Оттуда, где он стоял, были хорошо видны крупные скопления мусора, мчавшиеся сквозь Дробилку. Порожние мешки, трупы бродячих животных, брошенная одежда… Бартелл спустился по ту сторону и пошел дальше, миновав сперва место, где можно было говорить, а потом – проход к чертогу Голубого Света. Здесь он поставил девочку на пол. Она задрала голову, взяла его за руку и потянула, думая, что он свернул не туда.
Он присел на корточки и положил ладони на худенькие плечики. Какие хрупкие косточки, как легко их сломать…
– Ты же понимаешь, Эмли, что мы, может быть, никогда не найдем твоего брата?
Уголки ее рта сразу поползли вниз. Личико в форме сердечка исказил беззвучный плач.
– Я погорячился, – безжалостно продолжал Бартелл. – Я пообещал тебе, что мы разыщем его. Но это было, пока мы еще не вернулись из чертога Назирающих. Тогда я еще не знал, насколько далеко и глубоко простираются Чертоги и как они сложно устроены. Здесь за годы ничего не найдешь. Мы не можем этим заниматься. Тебе необходимы безопасное жилье, свет, чистая вода и тепло. Здесь, под землей, я не могу тебе этого дать.
Она молча всхлипывала, худенькое тело дрожало. Бартелл крепко прижал ее к груди и долго не отпускал. Потом отстранился и посмотрел в опущенное личико:
– Каждый день здесь сулит бесчисленные опасности. Я пришел сюда, спасаясь от горестей и зол дневного мира. Да и вы с Элайджей тоже, наверное. Я считал, в том мире для меня ничего не осталось, ничего такого, за что стоило бы драться. Но теперь есть ты. Знаешь, я уже думал, что у меня никогда больше не будет друга, которому я смогу доверять. Но тебе, Эм, я верю… И еще мне кажется, что храбрее тебя я никого в своей жизни не знал. У тебя сердце солдата. Я тебе свою жизнь доверить готов.
Она подняла заплаканные глаза и очень серьезно на него посмотрела. Оставалось гадать, поняла ли хоть слово.
– Надо идти наверх, солдатик. Мы пойдем туда вместе.
Он смотрел на нее, пока она не смахнула с ресниц последние слезы. И согласно кивнула. У него сердце зашлось при мысли о том, какое мужество ей для этого потребовалось. Поднявшись, он снова взял ее за руку. Мужчина и маленькая девочка вместе зашагали туда, где ждал солнечный свет.

7

Лодка скрылась из виду, но Элайджа с Амитой еще долго сидели тихо как мышки. Наконец они выбрались из грязи и пошли в том же направлении. Оказывается, они почти пересекли грязевые разливы: скоро почва сделалась более плотной. Ощутив под ногами надежный камень, дети зашагали веселей. Здесь было так светло, что они хорошо видели все вокруг. Река утекала в широкий невысокий пролом. Снаружи осязаемо плотной лавиной рвался дневной свет.
И все громче звучал визгливый плач жутковатых ноющих голосов.
Амита толкнула Элайджу локтем, указывая вперед. Там вдалеке со скалы водопадом стекал неширокий ручей. Они заторопились туда. Амита сунула руку в искрящуюся струю. Попробовала на вкус – и заулыбалась. Ополоснула перемазанные руки, сложила чашечкой, наполнила под водопадом и отпила. Элайджа последовал ее примеру. Вкус родниковой воды – из ключа, а не из бочонка, неведомо когда последний раз мытого, – попросту пьянил. В голове сразу прояснилось, словно начал рассеиваться многолетний туман.
Он рассмеялся.
А еще Амита, с которой вместе они столько всего преодолели, наконец-то перестала быть тенью в потемках. Теперь мальчик видел, что она была выше его ростом, ширококостная и, несмотря на долгие лишения, сильная. Забитые грязью волосы липли к телу и голове, но все равно было видно, что они длинные, до пояса. И светлые. И еще у нее была глубокая ямочка на подбородке. Яркий свет позволял даже различить цвет глаз: они были голубыми. Амита, в свою очередь, изучающе смотрела на него. Он почувствовал, что краснеет, и поспешно опустил взгляд. Пригнувшись, влез в падающие струи. Амита сразу присоединилась к нему. Застарелая грязь, не оттиравшаяся годами, стала размокать на телах. Они долго не вылезали из-под водопада, только застенчиво переглядывались.
Когда наконец настало время отряхиваться, что они и проделали вполне по-собачьи, Элайджа вновь прислушался к плачущим голосам. Они стали совсем громкими и звучали почти невыносимо. Ни дать ни взять чьи-то души стенали в вечных муках!
– Что это за шум? – спросил он, озираясь.
Впереди он мог рассмотреть только свет, позади – тьму, а над головой – каменный потолок.
– Птицы, – сказала Амита. – Просто птицы. Ты же наверняка слышал раньше, как птицы кричат?
«Такие – точно нет», – подумал Элайджа, вспоминая бурых, каких-то пыльных пичужек, сновавших среди мусорных мешков там, где прошло его раннее детство.
– Вперед! – сказала она. – Мы почти пришли! – И уже привычным движением ухватила его за руку. Другое дело, теперь, когда они могли ясно видеть друг дружку, это было вовсе не обязательно.
Кажется, она подумала о том же, во всяком случае, скоро разжала пальцы и первой пошла навстречу льющемуся сиянию. Элайджа чуть медленнее последовал за нею, временами спотыкаясь на неровностях камня.
Его чувства едва справлялись с обилием впечатлений. Впереди то и дело раздавался тяжелый глухой грохот, словно разом валились многие сотни деревьев. А еще наплывал запах, от которого скоро начало чесаться в носу. Запах был чистым, свежим и острым, как лезвие. Элайджа следовал за Амитой, иногда карабкаясь на четвереньках, и яркий свет накрывал его, точно теплое одеяло.
И вот наконец они совсем вышли из темноты. Здесь Амита остановилась так резко, что Элайджа налетел на нее. Выпрямившись, он опустил веки и стал оглядываться сквозь ресницы. Увиденное заставило его вскрикнуть от ужаса и повалиться на землю. Он спрятал голову в коленях и съежился, пытаясь сделаться как можно меньше. Грохот и птичьи вопли совсем сокрушили его. Он так испугался, что перестал соображать.
Однако сквозь все его страхи прорезался смех девочки. Амита припала рядом на колени и обняла его.
– Элайджа, все в порядке, – шепнула она. – Ты просто отвык от дневного света. Это же солнце! Оно такое яркое! Посмотри, вон там море, а на нем корабли…
Он закрыл руками лицо и стал смотреть в щелочку между пальцами. Потом медленно приподнялся.
Они стояли воистину на краю света: на скальном выступе, выдававшемся в огромную дыру в земле. Впереди не было ничего – совсем ничего. Лишь серебристая вода, переливающаяся под солнцем. Она простиралась, насколько хватало глаз, и конца у нее не было. Где-то там она просто сливалась с небом.
На воде, в опасной близости от края мира, виднелось что-то вроде плавучих построек. Их было много десятков. Каждый венчали высокие столбы, опутанные веревками. Элайджа невольно взялся гадать, почему эти постройки не уплывают с воды прямо в небо. Туда, где кружились, сновали и орали дурными голосами огромные белые птицы.
– Что это за жуткое место? – дрожащим голосом спросил он Амиту.
– Да это же море, – с удивлением ответила она. – Ты что, парень, никогда моря не видел?
Девочка снова завладела его рукой, и они вместе пошли к воде, неуклюже перешагивая куски битого камня. Солнце светило так ярко, что они почти не открывали глаз. Элайджа чувствовал, как из-под век текли слезы.
Внезапно к птичьим воплям примешался совсем другой звук: камень захрустел под тяжелыми сапогами. Элайджа резко обернулся на шум и увидел двоих мужчин. В легких кольчугах и с мечами.
– Грабители! – заорал он, и они с Амитой бросились наутек.
Но далеко не убежали – острые камни больно резали ноги. Оба упали. Элайджа пытался уползти обратно в пещеру, но и этого не смог. Из ладоней и разбитых коленок потекла кровь.
– Стойте! – окликнул незнакомец. – Да стойте же вы, пока совсем не изранились! Мы вас не тронем!
– Это всего лишь дети, – сказал другой. – Нам они ни к чему.
Элайджа дико озирался. Двое остановились в нескольких шагах. Один был высокий, темноволосый, с узким лицом и непривычно-коричневой кожей. Второй, коренастый и бледный, заметно уступал ему ростом.
– Вы, небось, из деревни на грязи? – спросил темнокожий.
Элайджа не понял, о чем речь. Он беспомощно оглянулся на Амиту, но и она не нашлась с ответом.
– Поселение, – повторил мужчина, указывая на устье пещеры, откуда они вышли. – В пещере.
Элайджа замотал головой.
– Ты язык Города понимаешь, малыш?
– Да, – пискнул Элайджа.
– Так откуда же вы?
Он пытался сообразить, что означали эти слова. Откуда он, если уж на то пошло? Он поневоле припомнил свою первую встречу с Рубином.
– Я Элайджа… – проговорил он наконец. – Из чертога Голубого Света.
Мужчины переглянулись и заулыбались.
– И где этот твой чертог Голубого Света? – спросил темнокожий.
Выговор у него был странный, несколько запинающийся, будто он произносил не вполне знакомые слова. Элайджа опять ничего не ответил, и тогда темнокожий присел на корточки и сказал:
– А я – Джил. Он – Мэйсон. И мы совсем не хотим обижать тебя, Элайджа.
– Зря время теряешь, – нетерпеливо глядя по сторонам, буркнул второй.
– Чертог Голубого Света – он там? – спросил Джил, указывая на вход в подземелье.
Элайджа кивнул.
– Ты там живешь?
Элайджа вновь посмотрел на Амиту. Ему очень хотелось открыться этим людям, но ведь он и грабителям рад был доверять. Амита молчала. В кои веки она уступила ему главенство. Все-таки Элайджа кивнул, не очень уверенный, какого ответа они от него ждали.
Джил вновь покосился на приятеля. Потом спросил:
– Вы хорошо знаете ходы-выходы в сточных подземельях?
Вниманием Элайджи вдруг завладел запах жарящегося мяса. Сочное, жирное благоухание, долетевшее на крыльях морского бриза. В носу засвербело, желудок свела голодная судорога. Если он правильно ответит, может, эти люди покормят его?
– Мы их называем Чертогами, – пролепетал он, пытаясь выиграть время подумать.
– Так ты умеешь находить путь в Чертогах, Элайджа? – Джил кивнул.
Кажется, ответ был для него важен. Второй человек, Мэйсон, тоже заинтересовался.
– Да, – сказал мальчик.
Похоже, он угадал. Джил заулыбался и спросил:
– А как во дворец пройти, знаешь?
– Да, – уже уверенней ответил Элайджа, хотя никакого понятия не имел, что вообще такое дворец.
– Вы, детки, небось, голодные? – сказал Джил и протянул руку.
Уцепившись за нее, Элайджа медленно встал. Потом заново огляделся. Его глаза худо-бедно успели привыкнуть к яркому свету; теперь он различил за скалами песчаный берег и две лодки, вытащенные на сушу. Там суетились другие темнокожие люди, горел костер. Оттуда-то и распространялись упоительные ароматы. Джил покричал, и один из людей на берегу поднял руку – дескать, слышу. Они говорили на чужом языке, так что Элайджа их не понял.
– Кажется, это именно то, что нам нужно, – сказал на языке Города Джил, повернувшись к Мэйсону. – Уж дети-то лучше всякого взрослого знают все ходы и выходы в подземельях!
– Сароан следовало бы об этом подумать. – Мэйсон кивнул. – Это ведь она предложила поискать подземных следопытов.
– Не упоминал бы ты ее имени. – Джил нахмурился. – Даже здесь. И они уж всяко заслуживают большего доверия, чем… – он кивнул в сторону зияющего устья, – то отребье. – И посмотрел сверху вниз на Амиту: девочка продолжала сидеть, недоверчиво поглядывая на чужаков. – Ты, наверное, сестренка Элайджи?
– Да, – ответила она, не раздумывая.
Он помог ей подняться и обратился сразу к обоим:
– Ну что, хотите попасть на самый настоящий большой корабль?
Для начала дружелюбные люди на берегу дали детям поесть. Потом посадили в шлюпку и отвезли на корабль… который впоследствии и увез их далеко-далеко.
Элайджа еще не скоро сообразил, что корабль не принадлежал Городу. Он был вражеским.

Часть вторая
Кровавое поле

8

Индаро выгнулась в сторону, уходя от выпада вражеского меча, после чего, крякнув, двумя руками обрушила клинок супостату на шею. Кости позвонков хрустнули, точно старое дерево. Индаро высвободила меч как раз вовремя, чтобы отбить рубящий удар справа. Брошенное копье отскочило от края ее щита и пронеслось на волосок от лица. Мощный удар лишил ее равновесия, она крутанулась вправо, одновременно выпустив кишки очередному нападающему – тот с воплем упал. Индаро вскинула щит, спасаясь от убийственного удара слева. Одновременно ее меч взвился, вышибая мозги какому-то воину, потерявшему шлем.
Рядом с нею сражалась Дун. Вот она вскочила на спину павшему и двумя быстрыми ударами рассекла глотки сразу двоим нападавшим. Улучив мгновение, она быстро улыбнулась Индаро и соскочила наземь.
Та чуть отступила от поверженного врага, корчившегося в последних муках у ее ног, и быстрым ударом в сердце избавила его от страданий.
Пользуясь краткой передышкой, Индаро огляделась, чтобы ощутить ритм боя. Все нынешнее утро воинство Города упорно продвигалось вперед, шаг за шагом тесня врагов. Солнечные лучи нагревали кроваво-красную броню на шее Индаро. Битва длилась с рассвета, а теперь стоял почти полдень. Сил пока что хватало. Мимо Индаро промчались сразу двое товарищей по оружию. Они устремились навстречу врагам и с криком бросились в схватку.
Там, впереди, неприятельский воин стряхнул с себя наседающих горожан и рванулся в сторону Индаро и Дун.
Дун издала свой боевой клич – это был пронзительный вопль, от которого у врагов поистине кровь стыла, – и понеслась наперерез. Нырнув под клинок, занесенный в бешеном размахе, она в свою очередь рубанула врага в колено. Ему на подмогу бежали еще трое. Индаро перепрыгнула через убитого неприятеля и поспешила навстречу. Отбила меч первого, едва не снеся ему голову возвратным движением клинка. Второй нацелился Индаро в бок, третий ударил в лицо. Однако сталь прозвенела о сталь, и Дун сшибла нападавшего с ног.
– Сильно попало? – Она повернулась к Индаро.
– Рана поверхностная, – пожала плечами та.
На самом деле она понятия не имела, насколько плохо в действительности были дела. Тело кругом раны онемело, но она чувствовала, как на бедро из-под кожаного подола капает кровь. А может, и не кровь вовсе, а пот?
Оглядевшись, она перешагнула через мертвое тело и, вздрогнув от боли, наклонилась поднять брошенный щит работы синекожих. Взяла его на руку, распрощавшись с прежним, расколотым. Сколько щитов она поменяла за нынешнее утро? Штук шесть, а может, и семь. Щиты синекожих были самыми лучшими.
Справа от нее пошатнулся воин в красной броне: удар меча оглушил его. Индаро бросилась на помощь, но враг уже добил его ударом в шею. Разлетелись кровавые брызги, синий, скалясь, повернулся к Индаро. Кровь оставила след в его светлой бороде.
Индаро кинулась на него. Он, впрочем, отбросил ее клинок, и уже она едва увернулась от яростного удара, рассекшего кожаный камзол.
«А он искусный фехтовальщик», – подумала она, пытаясь собраться.
Синекожий снова атаковал, да с такой убийственной быстротой, что ей пришлось отчаянно обороняться, спасая свою жизнь. Она отводила и отбивала удары, но чужеземец без остановки гнал ее назад. Он был гибок и очень силен. Его лицо оставалось спокойным, и Индаро вдруг поняла, что он с ней просто играл. А при желании убил бы в мгновение ока.
Делая очередной шаг назад, она споткнулась о мертвое тело. Пошатнулась – и синекожий ударил с быстротой молнии, метя в сердце. Она спаслась только тем, что весьма неизящно упала на колено и вскинула щит. Враг грозно навис над ней, она успела перехватить его оценивающий взгляд…
И тут прокричала труба – враги получили приказ отступать. Противник Индаро помедлил и отошел, оставив ее. Он и его товарищи отходили с достоинством, сохраняя боевые порядки и защищая раненых. Индаро провожала их взглядом, по-прежнему стоя на колене и со вскинутым щитом. Потом поднялась. Ее одолела внезапно подкравшаяся усталость. Индаро стояла, ожидая приказа. И очень скоро, передаваемое от бойца к бойцу, пролетело: «Назад, к земляным укреплениям».
Индаро осмотрелась в поисках Дун, своей спутницы и служанки. Та оказывала помощь раненому Дикому Коту. Бросив последний взгляд на отступающих врагов, Индаро побрела в сторону укреплений, откуда они двинулись в бой на рассвете. На ходу посмотрела по сторонам. Слева и справа были лишь серая пыль, мертвые тела и красная кровь. На плоской – глазам не на чем было остановиться – равнине не осталось ни деревьев, ни даже травы. Это поле боя переходило из рук в руки уже раз десять, если не больше. Обычное, ничем не отличавшееся от множества других. Индаро всякий раз хотелось хоть чем-нибудь отметить места гибели храбрых мужчин и женщин, принесших в дар Городу свою кровь и свою жизнь. Она понимала, чем руководствовались древние, сооружавшие каменные курганы на местах памятных битв. Индаро криво усмехнулась. Начни здесь строить курганы, и на пыльной серой равнине места свободного не осталось бы. Тут дрались каждый день вот уже добрых полгода. Вспомнились зимние битвы, когда воины кутали руки и ноги в толстые шерстяные одежды и все равно рисковали обморозиться. Теперь стояло лето, и по телу ручьями сбегал пот. А скоро наступит уже такая жара, что воины будут сотнями умирать просто от жажды, а еще у кого-то не выдержит сердце.
– Индаро!
Она оглянулась и обнаружила, что отбилась от отряда. К ней уже спешил предводитель:
– Ты ранена?
Индаро вспомнила тот удар в бок и принялась расстегивать латы. Потом оттянула камзол. Военачальник нагнулся, близоруко разглядывая рану.
– Повезло, – отметил он наконец. – Скажешь, чтобы зашили. – И указал ей на полевую лечебницу.
Но стоило ему отвернуться, как Индаро просто села в пыль. Рана кровоточила, но несильно, а воительнице вовсе не хотелось идти туда, где занимались своей жутковатой работой лекари и разносились крики и стоны тяжелораненых.
Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем рядом с ней присела на корточки Дун. Та держала в руках флягу с водой.
– Как ты?
– Подожду, пока не перевяжут тяжелых, и пойду зашиваться, – сказала Индаро. Выхлебала полфляги и со вздохом откинулась навзничь, чтобы пожаловаться: – Устала я что-то…
Она почувствовала, как Дун вынимает меч у нее из ладони. Это оказалось не так-то просто – спекшаяся кровь приклеила металл к коже. Потом клинок с шуршанием вошел в ножны. Дун помогла Индаро высвободиться из доспехов. Дышать сразу стало легче, и воительница с жадностью набрала полную грудь воздуха, пусть даже насыщенного запахами крови и смерти. Дун приподняла ей голову и подложила что-то мягкое.
Индаро незаметно погрузилась в сон. Отдаленные крики раненых стали голосами морских птиц – ей снился дом…

* * * 

Когда-то она жила в уютном каменном доме над отвесными кручами, где кружились в солнечных лучах крикливые чайки.
«Держись подальше от утесов, – постоянно предупреждали ее. – Не подходи к краю!»
Но ей было всего три годика, и она понятия не имела, чем опасны высокие скалы. Она подбегала к самому краю и смотрела, как в голубом свете кружатся громадные белые птицы. Девочка взмахивала руками, подражая полету, и прыгала по траве. А еще она заглядывала вниз, не понимая, что видит. Только то, что земля кончалась возле самых ее ног, а где-то далеко внизу вспыхивали и разлетались белые искры.
«Даро, не двигайся! Деточка, стой смирно!»
Она так проворно обернулась на голос отца, что едва не свалилась. А потом ее, причиняя боль, подхватили загрубелые руки, а на лицо закапали горячие слезы…

* * * 

Индаро зашевелилась во сне, хотела перекатиться… Боль в боку разбудила ее. Вновь откинувшись на спину, она стала смотреть в темнеющие небеса.
…После того случая маленькую девочку не пускали далеко от серого дома, разрешая гулять только по ухоженным садикам с их размеченными дорожками и аккуратно высаженными цветами. Лишь годы спустя она снова подошла к краю обрыва и посмотрела вниз, и отрывистые крики чаек немного утишили боль в ее сердце. В ту ночь умерла мать. Отец сидел за столом, вперив невидящий взгляд в стену. А еще в тот день Индаро стукнуло шестнадцать. Начиналась новая жизнь.
Серый дом стоял высоко над Городом, глядя на закатное солнце. Бо́льшую часть своей недолгой жизни юная Индаро даже не слышала о Городе. А когда наконец услышала – не заподозрила, что является частью Города и принадлежит ему.
Однако в день ее шестнадцатилетия на пороге объявились двое солдат и увели Индаро с собой мимо молчаливых охранников и безмолвных слуг, пока мать еще лежала на смертном одре, а отец сидел беспомощный, раздавленный горем. Индаро отправили на юг, в учебный лагерь, где она и пребывала в течение двадцати дней. Там ее учили убивать синекожих. Потом выдали форму, снятую с убитого воина, вручили старый меч и отправили на пустынную равнину Араз – сражаться. То сражение позже вошло в анналы как Оставление Араза. Это была постыдная страница в военной истории Города, покрывшая позором всех выживших.
В десять лет, когда Индаро получала все, чего ни желала, ее познакомили с мастером фехтования – худощавым немолодым человеком со шрамами на лице. Он обучал ее утонченному искусству владения клинком. Природной грации и чувства равновесия ей было не занимать, – во всяком случае, учтивый пожилой мастер так говорил. Мать улыбалась, а отец чуть не лопался от гордости, видя, насколько быстро его дочь становится хорошей фехтовальщицей.
Вот только на равнинах Араза эти умения ей не очень-то пригодились. Там на них насела едва ли не величайшая армия из всех, какие видел мир, и спустя двое суток чудовищной резни силы Города были попросту смяты. Какое искусство? Приходилось с силой отчаяния рубить и колоть все, что двигалось, пока оно двигаться не переставало. Не выжил почти никто. По крайней мере, никто не сознавался, что побывал в том сражении. Индаро припоминала те дни очень отрывочно, разрозненными, невероятно яркими кровавыми вспышками. В одном из этих воспоминаний ее втаскивали по наружной стороне Стены Победы в ненадежной ивовой корзине. Все ужасы, пережитые за два предыдущих дня, меркли перед страхом этих последних мгновений, когда полнейшее отчаяние вдруг сменилось надеждой и эту надежду в любой миг могла отнять случайная вражеская стрела. Индаро была почти последней, кого спасли, втащив на высокую стену. Были еще корзины, но их сбили и уничтожили, а немногих уцелевших, сбежавшихся к подножию стены, безжалостно перебили. Им выпало погибнуть, когда до спасения можно было дотянуться рукой.
– Пора уже твою рану зашить, – прозвучал голос Дун.
Индаро устало повернула голову и кивнула. После боя всегда наступало время, когда обреченные умереть – умирали, а те, кто мог выжить, получали необходимую помощь, и к небесам возносились обычные молитвы об их выздоровлении. Тогда усталые лекари могли обратить внимание на легкораненых.
Индаро поднялась и побрела в сторону лекарских палаток.
…Спустя полгода после Оставления Араза бесчестье, постигшее Город, было отчасти заглажено: ночным броском посреди глухой зимы легендарный полководец Шаскара отвоевал утраченные земли и всего-то с двумя тысячами лично отобранных солдат разнес в пух и прах целую армию синекожих. Так состоялась Вторая битва при Аразе. Она восстановила восточные рубежи Города у реки Керчеваль. Эта граница сохранялась в неприкосновенности и по сей день.
Врачевательница, седовласая женщина с пустыми глазами, зашила бок воительницы и осторожно перевязала рану. Индаро и Дун отправились поискать съестного.
В битком набитой палатке-харчевне они взяли по миске рыбы с чечевицей и кукурузного хлеба и заняли освободившийся столик. Кругом сидели, ссутулившись, смертельно усталые мужчины и женщины. Мало кто разговаривал, иные не могли даже есть. Опустившись на деревянное сиденье, Индаро без воодушевления уставилась на еду.
И тут жесткая рука хлопнула ее по плечу. Индаро выругалась – в боку отдалась резкая боль. Тем временем к ним с Дун подсел белобрысый поджарый воин и поставил перед собой миску, полную до краев и даже с горкой. С ним подошли еще трое Диких Котов – воинов из их отряда. Они пересмеивались и болтали так, словно явились не с поля боя, а с чьей-то свадьбы.
– Жива еще, Индаро? – с полным ртом хлеба спросил Броглан. – Тот синяк едва тебя не достал! – Проглотил и докончил: – А ведь точно убил бы, если бы захотел.
– А ты, значит, следил? – ядовито осведомилась Дун.
– Я и сам малость занят был, – перешел к обороне Броглан. – Не то чтобы сложа ручки сидел. Знаешь, тот мужик… он был особенный. Пореже бы на таких нарываться!
Индаро подумала, что в его словах есть правда. Они попривыкли с легкостью убивать неприятельских солдат. Даже шутили, как уязвимы синекожие, как быстро они погибают.
– Индаро с мечом кого угодно одолеет! – заявила верная Дун.
– Не видала ты его, – буркнул светловолосый Гаррет.
Дун за это и его наградила злым взглядом.
– Ты как вообще, Рыжик? – Броглан повернул голову и пристально всмотрелся в лицо Индаро.
Она лишь коротко кивнула. Индаро терпеть не могла, когда ее называли Рыжиком, и позволяла такую фамильярность лишь Броглану. Он был способен хоть кого вывести из себя, но там, где он появлялся, неизменно делалось веселее. Сегодня, увы, под светлыми глазами залегли темные круги, от него так и веяло поражением. Индаро сунула в рот кусочек хлеба и стала жевать. От рыбы в миске шел неприятный запах.
– Старика Медвежьелапа видела? – спросил Броглан. – Он своим здоровенным мечом по двое сразу валил. Вжик – и две глотки пополам!
Броглан чиркнул себя по шее ребром ладони и засмеялся. Резко и совсем не весело.
– Видела, – отозвалась Индаро.
У Медвежьелапа в самом деле был палаш на добрых полфута длиннее обычного. Он любовно правил его каждый вечер, доводя до безукоризненной остроты. В отряде шутили, что этот меч сразил больше друзей, чем врагов.
– Он хоть вернулся? – спросила Дун.
– А то! – Броглан фыркнул. – Думаю, за его голову уже награда назначена.
– Он один войска стоит, – сказала Индаро. Она сама видела, как старого воина свалили в рукопашной, но он вновь поднялся, вращая своим страшным мечом, да так, что друзья и враги разом бросились кто куда. – Он там ранен небось…
Броглан передернул плечами. У них не было принято слишком переживать о собственных ранах. Они и к увечьям товарищей относились спокойно. И даже в самые черные дни, после жутких кровопролитий, никогда не говорили о павших – только о тех, кто остался в живых. Сегодня рядом с Индаро пали двое, с кем она несколько месяцев билась плечом к плечу. И еще с полдесятка были тяжело ранены. Но разговор велся о старике Медвежьелапе и его новых свершениях.
– Говорят, через пару дней новобранцы прибудут, – подал голос Гаррет, неизменно подхватывавший все слухи.
Вокруг стола прокатился стон. Когда новичков, еще «тепленьких» после учебного лагеря, ставили в первые ряды, тут-то и наступало самое опасное время. Перепуганные юнцы либо впадали от ужаса в прострацию и делались бесполезны, либо, наоборот, с таким дурным азартом бросались вперед, что всем остальным приходилось очень несладко.
– Все мы когда-то новобранцами были, – с благочестивым видом заметил Гаррет.
Броглан хмыкнул.
– Я не был! – буркнул он, сосредоточенно жуя. – Я так и родился ветераном!
Остальные закивали. Индаро молча смотрела на свой ужин. Им всем было трудно припомнить время, не занятое сражениями. Тем не менее после Оставления Араза в жизни Индаро было целых пять мирных лет. Сперва ее отправили домой долечиваться после тяжелого ранения. Потом отец употребил свое влияние, чтобы ее оставили на штабной работе, а на передовую посылали других. Потом она как-то затерялась, «ушла в подполье» и в итоге действительно оказалась под землей – в сточных тоннелях. Собственно, она была беглянкой из войска, хотя сама даже мысленно не называла себя так ни тогда, ни теперь. Она полагала, что делает важную и ответственную работу, в то время как безвестно сгинуть в битве было бы пустой растратой ее способностей, могущих принести Городу немалую пользу.
А потом в чертоге Назирающих она встретила того старика… Бартелла. Ей запомнился его взгляд, выражавший что-то среднее между презрением и, еще хуже того, жалостью. Спустя несколько недель она покинула Чертоги и заново вступила в Приморскую армию. Та как раз вела бои недалеко от ее дома, защищая Выступающий берег.
Это было восемь лет назад…
– Рыба что-то пованивает, – сморщила нос Дун.
Она выплюнула серый комок жеваной рыбы обратно в миску и тоже взялась за хлеб.
– А по мне, так ничего, – по-прежнему с набитым ртом сказал Броглан.
– Есть хоть что-нибудь, что твое брюхо не приняло бы?
– Предпочитаю есть, пока могу. – Броглан пожал плечами. – Зря ли говорят, на сытый желудок войско веселее шагает!
– Благодарение богам, нас хоть в далекие переходы не гонят!
После этого они ели в молчании. Не хотелось болтать даже Броглану. Индаро, сгорбившись над миской, думала о том, что еще предстояло идти в лагерь. Ноги налились таким свинцом, что путь казался немыслимым. Ей более-менее прямо сидеть и то удавалось с трудом.
Потом она внезапно почувствовала, как изменилась атмосфера в шатре. Возникло некое напряжение. Подняв глаза, она заметила рослого темноволосого воина, шедшего между столиками с плошкой в руках. По мере его приближения все замолкали, а шел он как раз в ее сторону. Хоть бы мимо, про себя взмолилась Индаро, но напрасно. Он остановился, поставил миску и оглядел стол. Никто не стал встречаться с ним взглядом, даже Броглан. Темноволосый сел и взял кусок хлеба. За другими столами возобновились разговоры, но вполголоса, и все косились на них.
Фелл Эрон Ли был предводителем их отряда. И армейской легендой. Подчиненные его попросту боготворили. Это притом, что, согласно наблюдениям Индаро, репутация воителя по мере роста его положения обычно неотвратимо пикировала. Взводных было принято считать честолюбивыми дураками. Полководцев, за несколькими весьма почтенными исключениями, презирали и ненавидели за жестокость, глупость и трусость. Военачальников среднего ранга, в том числе и предводителей отрядов, считали либо простаками, либо трусами, а чаще тем и другим сразу.
Фелл Эрон Ли был просто героем.
Слава сопутствовала ему со времен Второй битвы за Выступающий берег. Он тогда придумал и осуществил гениально смелую вылазку, позволившую отбить жизненно важную твердыню с потерей всего троих солдат. Причем один из троих погиб оттого, что вздрогнул от нежданного появления козы и сорвался с утеса. Быть бы парню полководцем, да помешала завистливая ревность старших военачальников. Так считали в войсках, и никто с этим не спорил. Еще ходил слух, будто Фелл доводился побочным сыном другому герою – пропавшему без вести полководцу Шаскаре. Ну да чего люди не болтают.
Индаро разговаривала с ним всего однажды – в те дни, когда ее одолели сомнения и она вернулась в армию. Даже опасалась тогда, не казнили бы за трехлетнее отсутствие. И вот ее привели в палатку, где сидел средних лет мужчина в обычной форме. Он шуршал бумагами на столе, склонив голову. В глаза ей бросился глубокий, большой палец можно вложить, шрам у него на лбу справа. Побелевшая кожа выглядела натянутой и, кажется, пульсировала. Потом человек поднял голову и посмотрел на нее. Глаза у него оказались потрясающе синими.
– Индаро Керр Гильом, – представил ее вошедший с нею охранник, запнувшись на фамилии.
– Я знал твоего отца, – сообщил ей военачальник, не меняя каменного выражения лица. Ее начало чуть-чуть оставлять судорожное напряжение, а он добавил: – Никогда не верил тем, кто говорил, будто он породил целый выводок отступников.
– Отец ничего не знал о моем… отсутствии, – деревянным голосом выговорила Индаро, у которой пересохло в горле. – Он отрекся от меня, господин мой.
На самом деле это была ложь, и он это знал. Однако кивнул.
– Я занимаюсь тем, что пытаюсь выигрывать битвы, – сказал он ей. – Мне нужно все, что я могу для этого собрать. Ты, говорят, отменная фехтовальщица, а такими я не разбрасываюсь.
Он жестом отпустил стража и вернулся к работе.
И вот теперь, сидя в шатре-харчевне, Индаро украдкой разглядывала его. Спустя некоторое время она сообразила, что он нипочем не узнает ее, ведь у него под началом многие сотни бойцов. Ну а если и узнает, что с того? Она откинулась на спинку сиденья и убрала с лица волосы цвета темной меди. Тут он поднял глаза, не донеся до рта кусок хлеба. Посмотрел на нее, слегка кивнул и обратился к ее служанке:
– Дун, что-то не то с рыбой?
– Она плохая, господин мой.
– Дай сюда. – Он протянул руку.
Дун непонимающе уставилась на нее, потом сообразила и быстро передала ему свою миску. Он принюхался и выругался:
– Гарвей…
Он почти не повысил голоса, но помощник возник рядом с ним, точно из воздуха.
– Возьми вот это. – Предводитель вручил ему миску. – Кто там в ответе за сегодняшнюю еду? Базала? – (Помощник ничего не ответил, он явно не знал.) – Так вот, кто бы это ни был, когда я вернусь в палатку, чтобы он был там. В оковах.
Помощник кивнул и повернулся, по-прежнему держа плошку с рыбой.
Фелл Эрон Ли оглядел стол.
– Вы знаете, кто я такой, – сказал он, и это не было вопросом. – Мне нужны добровольцы.
Вся взрослая жизнь Индаро состояла в том, что, уходя от одной невыносимой ситуации, она впутывалась в другую. Она уклонялась от воинской службы, спасаясь от сводящего нутро ужаса каждодневного кровопролития, увечий и смерти. Она ушла со штабной работы, ибо впала в отчаяние от бессмысленного перекладывания бумаг, – причем эта деятельность еще и опутывала войско паутиной беспомощных и бездарных распоряжений. И наконец презрение к себе самой вынудило ее покинуть архивестницу и вернуться на войну. А теперь вот ее ждал новый и неведомый вызов, новое испытание…
Добровольцами на задание вызвались все. Даже понятия не имея, в чем оно заключается. Феллу Эрону Ли требовались только двое. Он выбрал Индаро и Броглана. Дун было не велено сопровождать ее. Уходя из-за стола вместе с Феллом, Индаро обернулась и ободряюще улыбнулась. Подруга лишь глазела ей вслед, разрываясь, похоже, между завистью и беспокойством.
В свете угасающего дня двое следовали за своим предводителем. Мимо догорающих костров, мимо спящих солдат, выделявшихся темными бугорками на ровной, одноцветной в лунном свете земле. Час был поздний, лагерь уже затих. Ни смеха, ни веселой болтовни, лишь негромкое похрапывание да отдаленное гудение механизмов. Следуя за Феллом, Индаро больше не чувствовала былой свинцовой тяжести в ногах. И рана в боку ее больше не беспокоила. Наоборот, кровь резво и весело бежала по жилам в предчувствии новой опасности. А что? Какое угодно самоубийственное задание и то лучше, чем обыденная резня назавтра.
– Что-то ты притихла, – пробормотал Броглан.
– Я притихла? – с раздражением отозвалась она. – Я-то всегда тихая. Это у тебя язык без костей.
– Как думаешь, куда нас пошлют?
– Поживем – увидим, – с деланым безразличием отозвалась она.
На самом деле ей уже виделась тайная вылазка в расположение неприятеля. С переодеванием в форму синих, с успешным покушением на вражеского полководца… Похвала императора, восстановление чести…
– Им нужны шпионы, – предположил Броглан.
– У них полно шпионов, – улыбнулась она. – Да кому нужен шпион вроде тебя? У тебя язык опережает голову на неделю.
Броглан заулыбался в ответ.
Когда они пришли к палатке военачальника, им было велено обождать снаружи. Немного времени спустя изнутри появился повар – не Базала, другой, и вышел он без оков, но лицо у него было белей, чем, по идее, полагалось быть фартуку. Он удалился в темноту, спотыкаясь, сопровождаемый стражей…
Войдя, Индаро с любопытством огляделась. Узкий лежак. Дубовый сундук. Ненадежного вида стол, при нем три стула с прямыми спинками. И целые коробки бумаг. Выделялись только доспехи, надетые на стойку, – алая кожа, поблескивающая золотом и серебром. Невольно Индаро мысленно примерила доспех на себя. Потом вообразила Фелла Эрона Ли облаченным в эти латы, и отчего-то в полуночной прохладе палатки ей сделалось жарко.
– Садитесь. – Предводитель указал им на стулья. Самих вошедших он едва удостоил беглым взглядом, однако сказал: – Индаро, а ведь ты ранена.
И как догадался?
– Это всего лишь царапина, господин.
– Покажи.
Мгновение помедлив, она завернула камзол. Поднявшись, Фелл быстро подошел, нагнулся, вгляделся… Удовлетворенно кивнул. И объявил:
– Вы незамедлительно отправляетесь в Тысячу.
Индаро постаралась ничем не показать, какой восторг охватил ее при этих словах. Тысячей назывался отряд личных телохранителей императора. Туда придирчиво отбирали самых проверенных ветеранов, воистину лучших из лучших. Да не просто так, а, как правило, после какого-нибудь необычайного подвига.
– Это не повышение, – приглядевшись к их лицам, сказал Фелл. – Не так давно императорская стража понесла… скажем так, некоторые потери. Вместе с посланцами других войск вы присоединитесь к ним всего на одно задание, чтобы укрепить их ряды.
Это для Индаро не имело никакого значения. Вот он, шанс оказаться замеченной, шанс, чтобы ее имя запомнилось не только в связи с уклонением от службы! Она чувствовала, какое волнение распирало сидевшего рядом Броглана. Оставалось только гадать, чего ему стоило удержать язык за зубами и немедленно не ляпнуть какую-нибудь глупость.
– Император сейчас у Четвертых Восточных ворот, – продолжал предводитель. – Он собирается в путь на рассвете. Поедет на север, к Теснинам. Там находится Третья Имперская армия, она ведет бои с одризийским войском, вдвое превосходящим численностью. Им всю зиму шлют подкрепления, конницу и пехоту из Приморской, а император, как мне сказали, едет к ним для поднятия духа.
Фелл повернулся к столу и расправил потрепанную карту.
Индаро с готовностью подалась вперед. Со времен учебного лагеря впервые кто-то удосужился что-то ей объяснить.
В палатке было темновато, пришлось напрячь зрение. Левую часть карты занимало темное пятно Города. Фелл указал пальцем на Малое море наверху листа и Теснины, простиравшиеся за ним. Индаро смогла рассмотреть длинную черту городской стены, делившую карту. Поискала глазами Выступающий берег, но его не было на карте. Ее дом располагался много западнее.
– А мы где? – спросила она.
Предводитель посмотрел на нее без всякого выражения, но все же показал место посредине карты. Оно не было ничем отмечено, кроме нескольких скрещенных штрихов.
– Это леса? – продолжала Индаро, имея в виду темные пятна справа.
– Нет. Это враги, солдат. – Палец Фелла заскользил по пергаменту. – Вот тут одризийцы, здесь – фкени, дальше петрасси и две армии…
– Для нас, рядовых, они все одно – синяки, господин, – сказал Броглан.
Он подмигнул Индаро и широко улыбнулся, а предводитель задумчиво на него посмотрел. Индаро даже показалось, что его взгляд был полон значения. Эти мужики с их мужской солидарностью!
Потом Фелл указал на изображение крохотной башенки, венчавшей линию городской стены.
– Вот это – Четвертые Восточные, – произнес он отрывисто. – Придется вам скакать во всю прыть, чтобы поспеть туда до рассвета.
Он снял ладонь с карты, и та с треском свернулась.
– Такого рода поездки для Бессмертного весьма необычны, – продолжал Фелл. – Похоже, дела по-настоящему плохи. Итак, вы немедленно отправляетесь к воротам и присоединяетесь к телохранителям. С вами поедет мой помощник, все необходимые бумаги у него. – И он вновь уселся за стол. – Удачи вам.
Индаро была едва с ним знакома, но все-таки расслышала в его голосе удовлетворение.
На этом им полагалось бы выйти и приступить к сборам, но Броглан все же помедлил.
– Почему именно мы, господин? В смысле, мы, да, вызвались… Но ты-то ведь за наш стол сел!
Индаро чуть пинка ему не дала. Сама она уже двигалась к выходу, мысленно призывая Броглана последовать своему примеру.
– Ты едешь потому, – холодно ответил Фелл, – что так решил твой непосредственный начальник.
– Ну, верно, господин. Я еще могу понять, почему ты выбрал Индаро… – (И она услышала в его голосе непривычно вкрадчивую нотку.) – Она у нас фехтовальщица каких мало, а для телохранителя это первейшее дело. Ну а я-то… я же…
– Мне что, солдат, свое решение пересмотреть?
– Никак нет, господин!
Броглан повернулся и уже выскакивал наружу следом за Индаро, когда голос предводителя догнал его:
– По-моему, это же очевидно.
Оба повернулись и уставились на него.
– Что у вас общего? – осведомился Фелл.
Индаро так и не родила никакой дельной мысли. Не дождавшись ответа, Фелл покачал головой:
– Вы оба принадлежите к великим семействам. Таких охотнее берут в Тысячу. Возможно, это несправедливо, но это так. Ты это хотел услышать, Эван Квин Броглан? Что тебя выбрали не за храбрость и не за ум, а за случайные обстоятельства рождения?
Броглан ничего не сказал, однако улыбнулся и кивнул.
– Удачи, – повторил Фелл Эрон Ли и отвернулся от них.

9

Им дали лошадей, и трое, возглавляемые Гарвеем, выехали в ночную тишину. Путь предстоял долгий – вдоль городской стены, неизменно видимой по левую руку. Иногда они скакали непосредственно в тени, которую отбрасывала стена в лунном свете, а временами она превращалась в отдаленную ленточку. Вдоль дороги спали воинские лагеря. Попадались и деревни, чьи отчаянные обитатели, приспособившиеся к бесконечной войне, жили тем, что оставляли после себя движущиеся войска.
Большей частью, однако, трое скакали через совершенно опустошенные земли, и тогда громадная стена казалась развалинами дома, заброшенного среди зеленых полей. У подножия укреплений паслись овцы и козы, и, бывало, какая-нибудь изможденная кляча не без зависти поглядывала на могучих боевых коней, летевших мимо легким галопом.
И вот они следом за Гарвеем проехали в ворота. Индаро задрала голову, глядя, как ради них распахиваются высокие деревянные створки. Она никогда прежде здесь не бывала и имела очень смутное представление о том, куда их занесло. Уже больше часа они не встречали живой души. Над воротами виднелись врезанные в камень древние письмена. Всадники въехали во внутренний двор, где трепетало пламя факелов и стены откликались эхом. Гарвей переговорил с охраной, негромко ответил на вопросы, показал сопроводительные бумаги. Солдаты охранения выглядели бдительными и деловыми. Тем не менее, когда они двинулись дальше, Индаро перехватила взгляды, полные… ревности?
Оказавшись внутри, троица продолжала следовать вдоль древних каменных стен, пока не остановилась перед новыми воротами, – и с разрешения стражи вновь выехала наружу. Повернувшись в седле, Индаро посмотрела назад, гадая, чем был вызван подобный объезд. Однако не увидела ничего, кроме обычных лугов и залитой лунным светом стены, убегавшей за горизонт.
Уже близился рассвет, когда они добрались до лагеря императора. Первым предвестником был оклик из темноты. Потом появился легковооруженный конный разъезд. Гарвей вскинул руку, и они замерли в напряженном ожидании. Их окружили молчаливые всадники, лишь были слышны поскрипывание кожи, топот копыт и пофыркивание коней. После долгой езды в тишине эти звуки казались громкими. Вновь последовали вопросы, ответы, были вытащены бумаги. И наконец отряд уже сообща въехал в лагерь.
– Мешкать некогда! – раздраженно проворчал резкий скрипучий голос. Говоривший обладал дремучей бородой и был облачен в черную с серебром форму Тысячи. – Я – Фортенс, – по-прежнему ворчливо продолжал он. – Сейчас отъезжаем. Возьмете свежих коней. Да пошевеливайтесь у меня!
Индаро и Броглан повиновались без промедления. Индаро видела, как Гарвей вручил Фортенсу их бумаги, после чего без единого слова повернулся и уехал. Диким Котам указали их место в колонне. Им выпало ехать за темной непримечательной повозкой. Со всех сторон к ним оборачивались головы в черных с серебром шлемах.
Очень скоро к высокому экипажу со стороны ближайшего здания проследовало несколько темных фигур. Началось торопливое движение. Кто-то поднялся в императорскую карету, кто-то, наоборот, вышел. Индаро подумала, что это, наверное, слуги. Потом появился некто без сопровождения и помедлил, оглядывая ожидающую конницу и пляшущих лошадей. Человек был рослый, в плаще с капюшоном. В факельном свете блеснули светлые локоны. Вот он поднял бледную руку – сверкнул драгоценный камень в перстне. Индаро мало что видела между пернатыми шлемами, склонявшимися впереди; привстав в стременах, она вытянула шею, силясь разглядеть этого человека, и по спине от волнения пробежали мурашки. Император коротко кивнул и скрылся в возке. Качнулась, закрываясь, бронированная дверь, и отряд тронулся в путь.
Вскоре Индаро поняла, что императорская охрана была со всех сторон окружена сотенными отрядами обычных войск. Охрану нередко обвиняли в самонадеянности, но трудно было не задуматься, с чего возникла нужда в каких-то двух Диких Котах – посреди такого моря вооруженных людей! Она покосилась на Броглана. Их взгляды встретились. Он ухмыльнулся ей, несомненно пребывая в восторге. Индаро вполне представляла, что он испытывал. Они двигались вперед, у них было четко определенное и осмысленное задание, избавившее их, пусть всего на один день, от бесконечной резни на поле брани.
Ехали рысью, держа плотный строй. Постепенно светало. Дорога вела к северу. Луна сияла по-прежнему ярко. Индаро видела свою тень, двигавшуюся по латам всадника впереди. Совсем рядом слева ехали люди в плащах с капюшонами. Воительница не могла отделаться от ощущения, что это ее саму сопровождает свита. Еще она не отказалась бы узнать, далеко ли ехать и не станет ли их походный порядок со временем попросторней. И у нее никак не укладывалось в голове, что впереди нее, совсем рядом, находится сам император, Бессмертный. Она взялась праздно гадать, сидел он там лицом вперед или, может быть, смотрел назад, на нее, проницая взглядом лишенные окон стенки кареты. Ее, кстати, везла упряжка из двенадцати лошадей. Наверное, повозка была тяжелой из-за брони. Если бы не эта броня, Индаро, например, положила бы годовой заработок только за то, чтобы не ехать там этакой живой мишенью для неприятельского лазутчика. «Будь я главным телохранителем, – рассудила она, – я бы посадила императора в седло, поручив его двоим-троим верным защитникам, а в карете, посреди тысячной стражи, отправила бы двойника».
Отряд, выбравшись на простор, в самом деле постепенно растягивался. Теперь Индаро отделяло от переднего расстояние в целый лошадиный корпус. Даже дышать стало легче. Добрых полгода Индаро не доводилось ездить верхом. Славно было вновь почувствовать седло между колен, ощутить знакомое движение, услышать поскрипывание кожи и мощное дыхание лошади. Она даже вспомнила, как в детстве ее учили ездить, вспомнила серого пони, которого она называла Мышастиком…
Она еще пребывала мыслями в прошлом, неосознанно разглядывая блестящие латы переднего, как вдруг лошадь непосредственно позади кареты взвилась на дыбы, и тотчас раздался громовой удар. Лошадь с визгом завалилась набок, из ее шеи фонтаном забила кровь. Новый взрыв, прозвучавший справа, расшвырял коней и всадников, словно тряпичных кукол.
Лошадь впереди сбилась с шага, – возможно, она была ранена. Индаро выхватила из ножен меч и встала в стременах, отыскивая глазами врага. Карета императора помчалась вперед, уходя от опасности, упряжка набирала ход, передовые стражи пропускали ее и смыкали ряды, закрывая образовавшуюся брешь.
Потом громыхнул третий взрыв, на сей раз перед повозкой. Индаро видела, как подбросило в воздух людей и животных. Перепуганные лошади пытались удрать подальше от шума и грохота. Карета замедлила ход, тяжело качнулась и замерла. Потом медленно-медленно начала опрокидываться…
На мгновение между Индаро и каретой императора возникло пустое пространство, и она дала коню шенкеля, посылая его вперед. Тут же перед ней вздыбилась земля, и прямо у копыт чудесным образом возник воин в латах. Он попытался ткнуть лошадь в брюхо мечом. Рванув повод, Индаро нагнулась и ударом клинка отхватила ему руку. Он зашатался и широко распахнул рот в отчаянном крике, только Индаро ничего не услышала. Взрывы оглушили ее.
Прямо из земли, из выкопанных ухоронок, выскакивали неприятельские солдаты – еще и еще! Однако от долгого сидения в ямах у них плохо гнулись суставы, так что вооруженному всаднику они были не соперники. Индаро колола и рубила, снося головы с неповоротливых тел. Краем глаза она заметила, как рядом с ней выбило из седла Броглана. Он угрюмо рубился, окруженный врагами, рука свисала плетью.
Сквозь клубы поднявшейся пыли Индаро видела, как кто-то неверными движениями выбрался наружу сквозь разбитую дверцу кареты. Это был безбородый юнец, явно раненый, но еще способный ползти. Тут кто-то из врагов все же изловчился ударить коня Индаро мечом в грудь, и тот свалился. Воительница успела соскочить наземь, не выпустив меча из руки. Убила неприятельского солдата и побежала к карете. Подхватив беспомощного юнца, она подперла его плечом и вздрогнула, разбередив рану в боку. Кое-как оттащив паренька прочь, она устроила его в относительной безопасности возле убитого коня. Раненый выглядел сущим подростком. Одет он был с головы до ног в зеленый шелк, темные глаза лезли из орбит, в груди торчала глубоко засевшая деревянная щепка. Индаро даже удивилась про себя, что он был еще жив.
Она оглянулась на карету и увидела, что там шевелился кто-то еще. Из-под обломков пытался вылезти человек. К нему с резвостью призового бегуна несся вражеский солдат. Индаро выхватила нож и метнула, целя ему в голову. Клинок вонзился в шею, но, прежде чем упасть, враг все же что-то бросил вперед. Промазав по карете, предмет укатился под ноги лошадям, бившимся в упряжи. Индаро набрала полную грудь воздуха и направилась туда, но не успела сделать и трех шагов, как громыхнул очередной взрыв – и в полной тишине черную карету разметало на части прямо у нее на глазах.
Воздушной волной Индаро сбило с ног. Она покатилась кувырком, только пытаясь прикрыть глаза и лицо. Потом вновь вскочила и побежала к карете, но бежать было уже некуда. В обломках виднелись лишь два исковерканных, окровавленных, обугленных тела. Индаро перестала дышать, ей точно стрела в сердце попала. Император! Ее император! Погиб!
В клубах пыли возник Фортенс. Он тоже смотрел на изуродованные тела. Он был ранен в голову, слезы прокладывали светлые дорожки на залитом кровью лице. Потом он заметил Индаро и что-то закричал – все так же беззвучно. Его рука указывала на восток. Она посмотрела и увидела, как туда, в сторону восходящего солнца, удирали вражеские солдаты, сделавшие свое дело. Фортенс свел перед собой запястья и бешено кивал. Индаро наконец поняла его: «Хватай пленных!»
Неподалеку среди мертвых и умирающих бродила подраненная лошадь без всадника. Индаро подскочила к серой кобыле, схватила волочившийся повод. Погладила ноздри кобылы, заглянула ей в глаза… Потом прыгнула в седло. Ударила пятками – и обученная боевая лошадь поскакала в погоню.
Враги скопились впереди, на холмике, и, окруженные солдатами Города, приготовились дать последний бой. Вздымались и опускались мечи, наверняка стоял грохот и лязг, но Индаро по-прежнему не слышала ни звука. Впрочем, ничего не слышали и синяки. Она зашла с тыла и перво-наперво снесла одному из них голову ударом меча. Она видела, как торжествующе закричали ее соратники. Свалила еще двоих: одному проткнула грудь, второго поразила в подмышку. Воодушевленные горожане с новыми силами насели на оборонявшихся. Индаро вспомнила приказ Фортенса. Врагов оставалось всего семеро, и она привлекла внимание своих товарищей, снова показывая им сведенные запястья, пока они наконец не поняли ее.
Скоро синяков повалили и стали вязать, Индаро же повернула кобылу и неторопливой рысью поехала к обломкам кареты. Израненных пленников вели прочь: их допросят, когда слух к ним вернется. Оглохшие горожане, сохранив самообладание, уже сомкнули ряды и без приказа занялись необходимым: перевязывали раненых, добивали покалеченных лошадей.
Остатки повозки уже загородили от праздных глаз ширмами, воины из числа Тысячи мрачно несли караул. «Поздно, – подумала Индаро. – Слишком поздно…»
Броглан сидел среди раненых, терпеливо дожидаясь, пока кто-нибудь из лекарей не займется его перебитой рукой. Лицо у него было серое от боли. Индаро отвела его к пеньку, помогла сесть поудобнее. Он пытался что-то ей говорить, но, скорее всего, просто бредил. Она тоже заговорила с ним, желая подбодрить, но и он не слышал ее. Сняв флягу с седла лошади без седока, Индаро дала Броглану напиться. Он снова что-то сказал ей и улыбнулся – наверное, пошутил. Он еще не знал о гибели императора. Индаро улыбнулась в ответ.
Наконец в ушах начало звенеть. Она сглотнула несколько раз, и слух начал мало-помалу возвращаться.
– Теперь слышишь меня? – обратилась она к Броглану, но тот впал в забытье. Сломанная правая рука лежала поверх левой.
Индаро поднялась и стала оглядываться. Воины, обученные лекарскому делу, занимались тяжелоранеными. Пленников нигде не было видно, их увели на допрос. Она поискала глазами парнишку в зеленом, но не нашла. Умер, наверное. Потом Индаро заметила Фортенса. Он громко кричал, рассылая всадников на поиски уцелевших врагов.
– Жду распоряжений, господин. – Индаро подошла к нему.
Фортенс повернулся к ней. Лицо у него по-прежнему было в крови, он только слезы утер. Похоже, его дни в Тысяче подошли к концу, впереди ждало бесчестье и смерть.
– Тебя зовут Индаро?
– Да, господин.
– Отряд разделится. Часть со всей поспешностью помчит императора в Город. Ты с ними.
Индаро испытала смешанные чувства. Она знала, что очень неплохо показала себя, и была рада, что Фортенс заметил ее. С другой стороны, Фелл Эрон Ли поручил ей охранять государя, а с этим она оплошала. Если бы она попроворнее шевелилась, успела бы убийцу остановить… А она вместо того, чтобы спасать императора, взялась помогать какому-то неведомому юнцу!
– Да, господин, – сказала она. И сдержанно добавила: – Мне очень жаль, господин. Я не смогла остановить его…
– Ты все правильно сделала, солдат. – Фортенс кивнул. – Ты, возможно, императору жизнь спасла.
– Спасла? – тупо повторила она, не сразу поняв сказанное.
– Бессмертный ранен. Но, хвала богам, выздоровеет.
Индаро смотрела на него, не находя слов. Казалось немыслимым, чтобы кто-то мог пережить колдовские взрывы синекожих. А еще не подлежало никакому сомнению, что, когда она в самый первый раз увидела Фортенса после взрыва, тот был убежден в гибели государя. Она даже рот открыла, но вовремя передумала и повернулась.
Еще около часа она обходила раненых, поила их водой, зашивала неглубокие раны. Потом скомандовали: «По коням!» Она подбежала к терпеливо дожидавшейся серой кобыле и забралась в седло. Императора переместили в грузовую телегу и воздвигли над ним холщовую палатку. Далеко не царская повозка, конечно, но опытные хирурги были достаточно далеко, – стало быть, Бессмертного следовало как можно скорее доставить в Город. Туда уже помчались гонцы за помощью.
Индаро ехала в хвосте процессии, среди обычных конников. Их было около сорока человек. Уцелевшие из числа Тысячи – менее двух десятков – держались впереди. Индаро все вспоминала лицо Фортенса и пыталась сообразить, солгал ли он ей. Однако она совсем не знала его, чтобы верно судить, – а кто не станет лжецом от потрясения и горя? Вот что было совершенно точно, так это то, что она вымоталась до предела. И положительно не могла вспомнить, когда последний раз как следует спала. Или ела досыта…
Отряд держал путь к древним Райским воротам, расположенным севернее тех, откуда они выехали перед рассветом. Оттуда ближе было до центра Города. На то, чтобы добраться туда, уйдет остаток дня.
Впереди прозвучал крик. Отряд остановился. Всадники потянулись к мечам и стали оглядываться. Когда улеглась пыль, Индаро увидела около сотни верховых, приближавшихся с запада. Они ехали колонной по четыре, доспехи переливались на солнце золотом и серебром. Безукоризненно держа строй, они приблизились и остановили коней.
Их возглавляла седовласая женщина, стриженная по-мужски, сухощавая и прямая, в обычной одежде для верховой езды, без каких-либо знаков различия. Соскочив с лошади, она коротко переговорила с Фортенсом, после чего исчезла под пологом грузовой телеги.
– Кто это? – спросила Индаро, обращаясь к рослому всаднику рядом, но тот лишь головой покачал.
Жаль! Если бы она ехала с Тысячей, там бы уж знали. Кому, как не телохранителям, быть накоротке с императором и главнейшими вельможами!
Однако рослый спросил соседа, тот – кого-то еще… Постепенно вопрос добрался до нужных ушей, и спустя некоторое время к Индаро вернулся ответ:
– Это Сароан, государыня блюстительница Востока.
Индаро кивнула. Всадник ей улыбнулся.
Помнится, архивестница рассказывала, что государи блюстители занимали среди знати довольно неопределенное положение. Их назначал император, они обладали нешуточной властью, но в войсках не имели никакого влияния. Соответственно, требовалась совсем особая личность, чтобы вот так остановить спешное продвижение отряда. В основном, насколько было известно Индаро, блюстители вели довольно праздную и показушную жизнь: наслаждались всеми благами высокого положения, а ответственности не несли никакой.
Однако эта Сароан действовала очень по-воински. Она немедленно взяла командование на себя. Вот она покинула телегу и вернулась в седло. К ней подъехал Фортенс. Она стала задавать ему вопросы, он отвечал, она внимательно слушала, глядя ему в глаза. В какой-то момент он повернулся, оглядывая войско, и оба уставились на Индаро. Фортенс поманил воительницу рукой. Индаро толкнула серую пятками.
Вблизи женщина выглядела еще старше, чем показалось сначала. Карие глаза были очень светлыми, почти желтыми. Таких Индаро никогда прежде не видела ни у одного живого существа. В правом ухе у Сароан было кольцо со светло-зеленым камешком.
– Это Индаро Керр Гильом, – представил ее старый воин. – Из отряда Диких Котов. Она отвела руку убийцы, метившего в карету Бессмертного.
Сароан невозмутимо разглядывала ее. Выпуклые глаза были точно лед под зимним солнцем.
– Гильом, – сказала она затем. – Дочь Рива?
Индаро кивнула, боясь, как бы женщина не завела речь о всяких там побегушниках, но государыня блюстительница лишь моргнула и отвернулась. Потом вновь велела отряду разделиться. Обычное воинство, в том числе Индаро, должно было ехать в Город с телегой. Членам Тысячи, вероятно в знак бесчестья, предписывалось вернуться к месту засады и оказать помощь раненым. С ними отправлялись два лекаря из Города. Сама Сароан повернула коня и поехала к Городу, держась впереди телеги. Всадники потянулись за ней.
Ехали медленно, мерная поступь кобылы навевала сон. Индаро до того устала, что неудержимо клевала носом прямо в седле. Потом вздрагивала и вскидывалась, судорожно стискивая коленями седло. Тот рослый, вновь занявший место подле нее, пытался затеять разговор, но у нее уже не было сил на учтивости.
Наконец на западе показался Город. Сперва между ушами серой далеко на горизонте возникло бурое пятнышко. Индаро ощутила волнение спутников, увидевших родной дом. Надо думать, они тоже долго сражались где-то вдалеке. Они были из конной армии, именовавшейся Первой Несокрушимой, а сами себя называли Ночными Ястребами.
– Давно в Городе не был? – спросила она рослого.
Он холодно глянул на нее. Должно быть, потерял желание беседовать, ведь она так долго никакого внимания на него не обращала.
– Три года, – буркнул наконец.
Она кивнула. Вот это да! Войска, бывало, оставались в поле и дольше, но случалось такое редко. Похоже, для этих солдат покушение на императора обернулось согласно поговорке: нет худа без добра.
– А ты? – спросил он, чтобы поддержать разговор.
– Год. Чуть меньше…
Пятнышко на горизонте между тем превратилось в серый высокий горный склон в окружении зеленых предгорий. Чуть ближе Индаро рассмотрела очертания стены. Таким ходом они должны были прибыть примерно через час. Она даже позволила себе размечтаться о том, чтобы поесть и, что важнее, поспать. Еще она гадала, что с ней теперь будет. Ее документы переданы Фортенсу. Отдал он их государыне блюстительнице? Или о ней – случайной пташке, затесавшейся в ястребиную схватку, – успели напрочь забыть?
Индаро ни разу не проезжала Райскими воротами. Она и в этой части Города-то никогда не была. Она порадовалась, когда кавалькада прибавила ходу, – верно, даже Сароан хотела поскорей добраться домой. Теперь дорога шла меж зеленых пастбищ для лошадей и овец. Их разделяли быстрые речушки. Сама дорога была вымощена каменными плитами. Люди, трудившиеся в полях, сплошь пожилые, разгибали спины, чтобы посмотреть на всадников. Индаро заметила юных девушек, ненадолго оторвавшихся от тяжелой работы: девки прыгали и махали руками конникам. Иные из мужчин махали в ответ.
По мере приближения Индаро стала приглядываться к горному обрыву, почти нависавшему над головой. У него было собственное название: Щит Свободы. По слухам, гора была сплошь изрыта пещерами и тоннелями. Если однажды в Город ворвутся враги, Щит станет последним прибежищем императора. У его подножия раскинулись зеленые холмы, где утопали в садах дворцы могущественных вельмож.
Высокие, обитые бронзой створки Райских ворот распахнулись, пропуская отряд. Индаро посмотрела на письмена, выбитые на привратных столбах. Копыта коней гулко прогромыхали под сводами.
Казармы Ночных Ястребов вплотную примыкали к внутренней ограде, сложенной из громадных камней. Ее валуны, выглаженные и обтесанные беспощадными дождями тысячелетий, служили одной из стен солдатской харчевни, где Индаро оказалась под вечер. Она изголодалась и устала до того, что уже и выбора сделать не могла: готова была либо есть, либо спать, смотря какая возможность подвернулась бы первой. Ей показали конюшню, где она и устроила серую, проследив, чтобы ту накормили и напоили. Затем потащилась вместе с Ястребами в их харчевню. Усевшись за стол, ссутулилась над миской тушеных овощей с мясом и стала есть, не ощущая вкуса, и тут к ней подошел тот рослый конник.
– А ты, я смотрю, не из тутошних, – заметил он, усаживаясь напротив.
Она устало подняла голову. Парень начисто брился, совсем как Фелл, а глаза у него были, оказывается, серые.
– Я из Третьей Приморской, у нас командующим Ранделл Керр, – проговорила она.
– А-а-а, – протянул рослый. – Безумец!
– Да, кое-кто его так называет… – Она кивнула.
И прозвище весьма подходило полководцу, хотя откровенничать об этом Индаро не собиралась.
– Мои бумаги отдали Фортенсу, – сказала она вместо этого.
– Которому конец пришел.
«Наблюдательный», – отметила про себя Индаро.
– Поем сейчас, отосплюсь… – вслух произнесла она. – Потом посмотрю, какие указания будут.
– Меня зовут Рийс. – Мужчина кивнул и улыбнулся.
– А я Индаро.
– Индаро, не хочешь перепихнуться?
Она чуть не расхохоталась, но заставила себя серьезно ответить:
– Слушай, я трое суток не ела, а когда последний раз спала, и вовсе не помню. Дня четыре назад, думаю. И с тех пор в двух боях побывала…
– Это значит «да»?
Она улыбнулась. Парень был в самом деле очень хорош собой.
– Это значит «нет», Рийс.
Когда она покончила с едой, он указал ей, где размещались спальные покои. Пройдя меж храпящих солдат, она нашла свободный лежак и мигом уснула, прижимая к себе меч, слишком вымотанная, чтобы обдумывать события дня.
Когда она проснулась, было еще темно. А может, успело снова стемнеть? Показалось, что по сторонам спали совсем не те люди, что прежде. Она подумала: «Так я что, сутки продрыхла?»
Так или иначе, она чувствовала себе хорошо отдохнувшей. Поднявшись, вытащила из-под лежака нагрудник и шлем. Пожала плечами и сунула то и другое обратно. Понадобится – можно будет вернуться. Пристегнув меч, Индаро двинулась наружу, разыскивая кого-нибудь при власти.
В казармах было тихо. По ту сторону улицы, за столами возле гостиницы, попивали пиво солдаты, но и те угрюмо таращились в свои кружки. Индаро посмотрела на молодой месяц: приближался рассвет. Ночной воздух был прохладен и свеж. Ощущение Города кругом заворожило ее. Особенно притягивала взгляд огромная стена, господствовавшая над всем. Здесь она была выше, чем в других местах, где ее видела Индаро. Вздымаясь вверх, кладка постепенно отступала от вертикали. Оставалось только гадать о ее толщине у основания. Можно было оценить, когда накануне они проезжали ворота, но этот момент совсем истерся из памяти.
Индаро отвернулась от стены и стала рассматривать громаду Щита Свободы, высившегося с другой стороны. В лунном свете утес казался каменным часовым. Индаро вспомнилось: по словам отца, гора еще называлась Обителью Высших, но почему – она до сих пор не знала. На вершине мерцали и переливались огоньки. С подножия до самого верха тянулся извилистый ряд светильников, вероятно отмечавший дорожку, петлявшую серпантином по крутому серебристому склону.
Индаро двинулась вперед и пошла узкими переулками и закоулками. Так было принято строиться повсюду возле ворот, чтобы в случае вражеского прорыва здания образовали дополнительную линию обороны. Вокруг раскинулись кварталы, носившие название Рай. Индаро уже видела, что название этой части города дано было не зря. Она шагала мимо лавок и мастерских. Несмотря на предутренний час, по ту сторону оконных решеток сияли теплые огоньки. Переливалось драгоценными искрами цветное стекло, роняло блики полированное дерево. Тут и там среди лавочек виднелись крепкие ворота богатых особняков.
Индаро помедлила, залюбовавшись стайкой девушек, прибывших в разукрашенной карете под охраной домашнего войска. Выпорхнув наружу, девушки скрылись во внутреннем дворике. Индаро успела разглядеть весело журчащий фонтан и цветы, невероятно белые при луне. Охрана беспечных девиц проводила Индаро подозрительными глазами: что еще за женщина-солдат, разгуливающая в одиночку! Она ответила злым взглядом, полным презрения и к недоделанным воякам, предпочитавшим охранять богатеньких наследниц, и к самим девкам, чьи влиятельные папаши уберегали их от воинской службы.
Потом она подумала о своем доме над серыми скалами. Жив ли еще отец? Где теперь брат?
В конце концов ноги принесли ее на залитую луной площадь с белым храмом, посвященным богу философов, богу добродетели – Темистосу. Отсюда вновь открывался вид на Щит. Индаро с удивлением обнаружила, что долгая прогулка нисколько не приблизила ее к горе. Она принюхалась к легкому ветерку и подумала: должно быть, это воздух очень прозрачный мешает верно определить расстояние. Веяло цветами и утренней выпечкой. Оттуда, где стояла Индаро, начинался спуск к неторопливой реке, пересеченной тремя мостами. Похоже, на этом берегу стояли дома богатеев, обращенные фасадами на запад, к Щиту.
Дом императора, Алый дворец, располагался намного западнее, на расстоянии многих лиг. Поговаривали, что дворцы других семейств стояли на Щите. Индаро задумалась: а не стоял ли где-нибудь там дворец Гильомов, запущенный и заброшенный…
Ночь между тем понемногу уступала утру. Запели ранние птицы, где-то заревели ослы. Скоро на улицах станет людно. Индаро неохотно повернула обратно к стене. Еще не хватало, чтобы ее второй раз в жизни зачислили в беглецы!
Когда она явилась в казармы, солдат передал, что ее уже разыскивал Фортенс. Она пошла, куда было указано, и, поплутав немного в закоулках возле Райских ворот, попала на широкий каменный плац. Там-то она и увидела старого воина: он снова беседовал с государыней блюстительницей. Индаро расположилась так, чтобы ее не было видно, и стала за ними наблюдать.
Ей редко случалось с первого взгляда проникаться к кому-либо неприязнью, но эта Сароан ей жутко не нравилась. Рослая, худая, на лицо – хуже скорпиона и вся точно ледяная. А ведь говорили они с Фортенсом о ней, скорее всего… Сароан вдруг медленно повернула голову в ее сторону. Вздрогнув, Индаро отступила под прикрытие стены. Когда она выглянула вновь, Фортенс уже шагал прочь. Сароан стояла на прежнем месте.
Индаро подумала: раз дальнейших указаний не поступило, ее долгом было вернуться в свой отряд. Все помыслы о том, чтобы ее заметили и отметили, разлетелись бесследно: ей хотелось лишь вернуться к товарищам. Она пошла назад в спальню и забрала из-под кровати нагрудник и шлем. Серая кобыла в конюшне выглядела сытой и отдохнувшей.
Солнце в ореоле розово-золотого света только поднималось над горизонтом, когда Индаро выехала из Райских ворот и направила лошадь прямо в рассвет…

10

Под лучами полуденного солнца цветные полосы сплетались сложным узором. В начале сражения все они – бурые, голубые, алые, зеленые – были ровными и широкими и прочно держались каждая на своем месте. Их обрамляли плотные, быстро двигавшиеся сгустки, серые и черные. Художники, рисовавшие этот узор, ничуть не сомневались в своем мастерстве и уверенной рукой разворачивали полотно. Сколько раз они творили его прежде! И вот полосы начали сталкиваться, смешивать цвета… и кровоточить.
Пока длился день, цвета постепенно утрачивали четкость и определенность, а узор заволакивали облака пыли. К исходу сражения, когда уцелевшие возвратятся к своим укреплениям, на холсте равнины останется лишь серый, густо попятнанный кровью.
Поле битвы было плоским и настолько широким, что в тылах возвели деревянные башни, дабы творцы сражения могли видеть происходившее. Полководцы сидели на верхней площадке в окружении помощников и слуг. Некоторые ели и пили; еду и питье с немалым трудом поднимали на лебедках. Другие все-таки воздерживались от излишеств, покуда внизу умирали их люди. Эти военачальники развлекались болтовней, временами слышался смех. Туда, где лилась кровь, смотрели изредка и неохотно.
Очень немногие молча и внимательно наблюдали за всеми перипетиями боя, отмечая каждый доблестный прорыв, каждую горестную потерю.
Среди этих последних стоял Фелл, и сердце его надрывалось от бессильной ярости. Сто четырнадцать дней подряд он в броне и с оружием в руках вставал среди своих людей, в переднем ряду, и вместе с ними переживал каждый успех и каждую неудачу. А вот нынче Флавий Ранделл Керр, главный полководец Третьей Приморской, велел ему остаться в тылу и наблюдать с башни.
– Город не может тебя потерять, – заявил ему старый придурок, когда на рассвете они обходили строй.
– Я всегда сам веду своих людей в бой, – сквозь зубы ответил ему Фелл. – Ничем более полезным заниматься я не умею.
– Хороших людей нужно беречь. – Военачальник лишь покачал головой. – Однажды, мальчик мой, нам понадобятся новые полководцы!
Фелл Эрон Ли обвел глазами престарелых идиотов, пересказывавших друг другу военные байки за чаркой утреннего вина.
«Нет уж! – подумал он. – Чем стать таким, лучше удавиться прямо сейчас!»
Он в отчаянии огляделся, надеясь увидеть городского командующего. Марцелл был единственным полководцем, которого Фелл искренне уважал. И единственным из высшей знати, кого когда-либо видели на передовой. Он лично сражался – и покидал поле брани едва не последним. Бок о бок с ним Феллу драться не приходилось, но если говорить о честолюбивых мечтах, связанных с нынешней войной, то да, Фелл хотел бы однажды оказаться плечом к плечу с Марцеллом Винцером. Увы, наверху башни он его не увидел. В общем, он не очень-то и надеялся. Если тот здесь и был, то, уж верно, дрался внизу. Или бил врага где-нибудь на отдаленной позиции. Фелл разглядел Рафа Винцера, младшего брата Марцелла. Однако с этим человеком он не был знаком и не хотел с ним заговаривать.
Фелл сделал глубокий вдох и ответил Ранделлу Керру, постаравшись, чтобы голос прозвучал спокойно:
– Я что-то не припоминаю, когда последний раз у нас погибал полководец. Разве что упомянуть Викторина Рэя Хана, которого хватил удар во время утех с тремя шлюхами разом? Да еще Джея Гарнея, который упал с лошади, повредил ногу и настаивал на лечении раны крысиным пометом, пока не помер от заражения крови?
– Способ смерти не имеет значения, сынок. – Керр только хмыкнул. – Важнее то, что ты можешь стать первым со времен Шаскары полководцем, лично водившим в бой свое войско, – если, конечно, ты к этому стремишься.
– Еще Марцелл водит.
– Он – командующий. Может творить все, что ему заблагорассудится.
Феллу было известно, что его собеседник уже лет сорок ни под каким видом не менял своего мнения. Тем не менее он продолжал спорить:
– Из меня скверный стратег…
– Полководцев, мальчик мой, в Городе более сотни. – Керр небрежно махнул рукой в сторону остальных старцев. – И из них стратегов – лишь двое, причем я в это число не вхожу. Политика, дружок, все кругом сплошная политика…
– К которой я способен еще менее. Я умею только драться.
Ранделл Керр был рослым человеком, хотя и согнутым годами, с лицом усталого пса и большими оттопыренными ушами. Они мотнулись туда-сюда, когда он покачал головой.
– Вон там, в поле, десять тысяч мужчин и женщин, тоже умеющих драться, – сказал он, указывая на сражение, где воинство Города медленно уступало синекожим. – Один человек ничего не изменит.
Феллу очень хотелось схватить его за эти самые уши и заорать: «Еще как изменит! Сила и мужество одиночки ход битвы могут переломить!»
Точно так же, как и чья-нибудь трусость.
Только Фелл ничего не стал говорить. Если Керр до сих пор этого не понял, то уже и не поймет. Фелл лишь очередной раз задумался, каким образом человек вроде Ранделла Керра сумел продержаться в войске так долго.
Пока он вглядывался в облака пыли, силясь уловить тактику обеих сторон, там, далеко, бурая линия выгнулась вперед и стала теснить алую, которая неохотно попятилась. Со своего насеста Фелл видел, как справа пробивалось черное пятнышко. Это была конница синекожих, которая пыталась воссоединиться с пехотой и отрезать крыло алого войска. У Фелла перехватило дыхание. Он знал со всей определенностью, что наибольшей опасности сейчас подвергается его собственный отряд.
Двое у него за спиной обсуждали ставки на собачьих бегах…
Не в силах совладать с охватившим его бешенством, Фелл испытал немалое искушение сграбастать обоих бездельников и сбросить с башни. Удержался с трудом – вместо этого кинулся к лестнице и помчался вниз по деревянным ступенькам. Во дворе выхватил у перепуганного конюха поводья, вскочил на чью-то лошадь, выслал ее вперед… и запоздало спохватился, что рванулся в бой не только без лат, но и без оружия, если не считать тонкого поясного ножа. Ладно, щит и меч он себе на поле сражения уж как-нибудь раздобудет.
Лошадь оказалась крепкой и быстроногой. Это был отличный вороной жеребец; грех такому возить какого-нибудь полководца из дворца на пир, на выпивку и обратно домой! Фелл пригнулся в седле и пустил коня во весь опор. Он объезжал битву тылами, кровь уже закипала от стремительной скачки и предчувствия настоящего дела. Глаз мельком выхватывал то убитых, то раненых, которых тащили с поля отважные измученные ребята с носилками. На пути попадались подстреленные и охромевшие лошади. Могучий жеребец пронесся мимо них будто даже с презрением.
Здесь, внизу, трудновато было сообразить, где находился Фелл по отношению к месту схватки, замеченной с башни. Это был самый первый раз, когда Фелл Эрон Ли вступал в битву со стороны тыла. И еще эта пыль, ничего не рассмотреть! Лишь звуки вокруг были очень знакомы ему. Жуткий лязг металла о металл, отвратительный хруст, с которым распадалась под клинком живая плоть, страшные крики раненых, визг покалеченных лошадей…
Здесь Феллу пришлось придержать коня: теперь он ехал через порядки пешего войска. Мужчины и женщины с удивлением оборачивались. Кто-то спешил в сторону передовой, кто-то, наоборот, прочь. Пыль забивала горло и не давала толком ничего рассмотреть; чтобы не потерять направления, Фелл был вынужден ориентироваться по солнцу.
Наконец он заметил в отдалении всадников в черном. Там, за пеленой вьющейся пыли, сверкали мечи и вздымались гривы коней. Оставалось только надеяться, что перед ним был именно тот отряд, что напал на его подчиненных. Сколько прошло времени? Что, если он опоздал и все погибли?
Особого опыта конных боев у Фелла не было. Тем не менее он натянул повод и, нагнувшись с седла, подхватил чей-то меч, выдернув его из мертвого тела. Вновь пустил вперед рвущегося жеребца и на всем скаку налетел сразу на троих конников в черном.
Вот уж чего те не ждали, так это нападения сзади. Первый умер мгновенно – меч Фелла рассек ему шею. Оставшиеся обернулись. Один вскинул щит, заслоняясь от выпада Фелла. Второй рубанул горожанина по голове. Тот увернулся, подавшись вперед, схватил щит зарубленного – и как раз вовремя, чтобы укрыться от нового удара. Меч, нацеленный ему в голову, лязгнул о щит; Фелл же, воспользовавшись выгодой своей позиции, всадил клинок врагу в живот. Последний уцелевший хотел тоже нанести удар ему в голову, но Фелл оказался быстрей, и человек в черном умер, приняв его меч прямо в глазницу. Фелл же подобрал новый меч и длинное миссийское копье.
– Эй, Дикие Коты! – заорал он в клубящуюся пыль. – Есть кто живой? Все сюда!
Он понятия не имел, слышал ли его кто-нибудь из своих. А вот враги один за другим поворачивали в его сторону коней, отвечая на такую неожиданную атаку, и их становилось все больше. Военачальники выкрикивали приказы, полагая, что на выручку горожанам подоспел конный отряд.
Прямо к Феллу с пронзительным боевым кличем подскакал всадник из числа синекожих. Копье Фелла скользнуло по его нагруднику, ушло вверх, воткнулось под челюсть и пронзило мозг. Всадника выбило из седла, копье сломалось под тяжестью тела. Фелл бросил древко и стал озираться, держа новый меч наготове. Конница синяков собиралась в боевой круг, готовясь отражать нападение с тыла. Фелл ухмыльнулся, глядя на этот бесполезный маневр.
Потом из ниоткуда возник всадник и с налета попытался ударить его в голову. Фелл увернулся и сам всадил меч ему под мышку.
В это время сквозь пыльную завесу наконец-то замаячило бесформенное красное пятно. Сквозь строй наседающих всадников прорубались пехотинцы в алых доспехах.
– Дикие Коты! – снова проревел Фелл, сколько хватило голоса. – Все сюда!
На этот крик явились со склоненными копьями двое всадников-синяков. Фелл скатился с седла и спрятался под конским брюхом, после чего, выскочив, достал одного под латы у поясницы. Наконец-то он стоял обеими ногами на твердой земле! Им начало овладевать упоение боем. Он выхватил из руки мертвого всадника второй меч.
– Коты! Коты! – в третий раз закричал он, озираясь в поисках новой жертвы.
Тут его окружили свои, знакомые ребята, и уже все вместе они насели на оставшихся всадников в черном. У кого-то из солдат оказался при себе запасной нагрудник, который он тотчас же и нацепил на любимого командира. Фелл и не помнил, как его застегнул, – руки все сделали сами.
В это мгновение у солдата, смотревшего ему за плечо, округлились глаза, и Фелл, молниеносно обернувшись, как раз успел отбить удар копья в спину. Перехватив копье, он выдернул его у всадника из руки. Тот схватился за меч, но Фелл опередил его, шлепнув лошадь плоской стороной меча по носу. Животное резко шарахнулось, заставив наездника промахнуться. Фелл живо перевернул копье и ткнул им противника в шею.
Теперь конники отступали. Воины Города бежали следом, добивая отставших.
– Коты! Встать квадратом! – заорал Фелл, и отряд начал строиться в боевое каре.
Только теперь неприятельский сигнальщик поспел за происходившим и протрубил сигнал отступать. Фелл молча ждал, тяжело дыша и опираясь на иззубренный меч, пока трубачи Города не передали приказ: «Стоять на месте. Защищать отвоеванную позицию».
Тогда он позволил себе выдохнуть с облегчением. Будь им велено отойти, ему волей-неволей пришлось бы предстать перед Ранделлом Керром. Тот и в лучшие-то времена являл непредсказуемый нрав, а уж открытое неповиновение могло подвигнуть его на сколь угодно жестокую расправу. Фелл видел однажды, как Керр приказал распять солдата – у того не сразу поднялась рука убить ребенка-синяка, отбившегося от своих.
Но им было велено стоять, так что Ранделл Керр волей-неволей повременит гневаться.

* * * 

Путь назад в расположение отряда отнял у Индаро более суток. Он пролегал через безлесную местность под названием Лимбис. Когда-то Лимбис славился своими виноградниками; теперь это была пустошь, заполненная высохшим кустарником. Лишь кое-где виднелись нищие деревеньки и разрушенные хутора. Вот уже пять лет этими местами то туда, то обратно прокатывалась война. И хотя с некоторых пор Лимбис считался безопасным местом, вина здесь больше не делали. Прежние виноградари, выжившие и вернувшиеся, кое-как сводили концы с концами, выращивая кто зерно, кто коноплю и разводя коз. Дорога через Лимбис заняла примерно полдня. Когда же в воздухе повеяло гарью из плавильных печей северных земель, Индаро миновала небольшие ворота и поехала с внешней стороны стен, направляясь к юго-востоку.
Проведя ночь здесь же, возле стены, Индаро села в седло и снова поехала в сторону передовой, которую оставила два дня назад. На плоской травянистой равнине никого не было видно. Индаро подняла лошадь в легкий галоп.
Она все время думала о нападении на императорскую карету – и по-прежнему ничего не понимала. В том, последнем взрыве ничто живое попросту не могло уцелеть. Ну хорошо, а кто был тот паренек, которого она оттащила? Почему она его позже не видела? Индаро временами казалось, будто он просто примерещился ей в сумятице после взрывов. А с чего она до такой степени испугалась этой Сароан? Ведь испугалась же, и еще как! Враги ее отца давно мертвы. Да и кто она вообще такая – рядовой солдат…
Индаро пыталась выбросить это все из головы. Серая кобыла бодро скакала через восточные луговины, держа путь к бранному полю Салабы. Стена осталась далеко позади. На горизонте ничего не было видно, кроме гряды далеких холмов.
Она почуяла запах битвы задолго до того, как увидела поле боя. Солнце быстро садилось у нее за спиной, – вероятно, скоро войска разойдутся для ночного отдыха. Веяло дымом, жареным мясом… и прочими запахами, что источает большое войско, ночующее на одном месте вот уже год.
И вот наконец в сумерках загорелись лагерные костры. Линия огоньков вытянулась во весь горизонт. Остановив серую, Индаро помедлила в задумчивости, после чего подобрала повод и толкнула кобылу пятками, направляя к югу. Дикие Коты, скорее всего, так и остаются на правом фланге. Еще для Индаро было очевидно, что в этот день сражение не возобновлялось. Доносившиеся звуки были весьма приглушенными. Фырканье множества лошадей, гул стотысячного человеческого скопища, устраивающегося на ночлег. Ни рева, ни воплей, ни отчаянных молений о смерти…
Первыми показались телеги с припасами, некоторые – под усиленной охраной. Здесь же обитали бывалые шлюхи, уже собиравшиеся на ночной промысел. Иные пытались окликнуть Индаро, но она лишь с улыбкой отмахивалась и шагом ехала дальше. Потом начались коновязи. Здесь серая негромко заржала. Индаро соскочила с нее, благодарно похлопала по шее и вручила мальчишке-конюху с наказом как следует накормить после долгого пути. Еще спросила, где сейчас Дикие Коты, но мальчик не знал. Индаро пошла дальше пешком, направляясь по-прежнему к югу.
Когда наконец ее остановил часовой, она узнала солдата и попросила направить ее к палатке Фелла Эрона Ли. Достигнув жилища начальника, спохватилась: почти полночь, стоит ли его беспокоить? Тут входная занавеска откинулась и Фелл вышел навстречу:
– Индаро, ты?
Она расслышала в его голосе недовольство. И чем она уже успела провиниться?
– Я только что прибыла, господин.
Его было едва видно в потемках, но в нос били запахи пота и крови. Индаро была не из маленьких, но он заметно превосходил ее ростом. От него веяло жаром.
– Броглана ранили, – на всякий случай доложила она. – У него рука перебита.
– Что случилось-то?
– Покушение… – Он нетерпеливо кивнул, и она пояснила: – Враги напали на императорскую карету. Эти их магические взрывы… Императора ранило.
Фелл некоторое время молчал. Потом отрывисто спросил:
– Жить будет?
– Говорят, будет, – сказала она. Помялась и запальчиво продолжала: – Только я сама видела, как разнесло карету! И подорванных видела! Этого никто не мог пережить! А они твердят, что должен поправиться…
Военачальник кивнул, словно все получилось именно так, как он и предвидел.
– Пострадавший при взрыве, скорее всего, был двойником, – пояснил он Индаро. – Я слышал, Бессмертный в последнее время не покидает дворца. Когда необходимо, он посылает людей, имеющих с ним хотя бы отдаленное сходство. То-то задание с самого начала показалось мне странным…
– Стало быть, ты послал нас погибать ни за что? – брякнула Индаро, забывшись от прихлынувшего гнева.
Фелл стоял в потемках, беспомощный и опустошенный. Эта женщина не на шутку раздражала его. Она еще и попадалась ему либо после боя, либо, вот как теперь, под занавес бесконечного дня. Злость распространялась вокруг нее подобно туману. Ну что за непотребная наглость! У кого еще хватило бы наглости в глаза его распекать? Но за нахальством, как водится, таилась ранимость, и вот она-то определенно притягивала его.
– Двойников императора непременно сопровождают телохранители, – услышал Фелл собственный голос. Оказывается, он унизился до объяснений. – Иначе враги сразу поймут, что это не он. А он и сам временами из Города выезжает… – Запнулся и добавил: – Опять же по слухам, конечно.
– Карету разнесло в щепы, – помолчав, ответила Индаро. – Я видела изуродованные тела.
– Значит, какой-то смельчак отдал за императора жизнь.
– Но тогда какой смысл продолжать притворяться? – упорствовала она. – А та начальница повела себя так, будто император тяжко ранен. Она повезла его в Город.
– Ну, выходит, стоит предположить, что император вправду был там, только досталось ему не так сильно, как ты решила. – Сказав это, Фелл сам усомнился в весомости собственных слов и даже поймал себя на том, что был внутренне готов согласиться с доводами Индаро. – Возможно также, что в карете ехал двойник, император же – верхом среди своих людей. Лично я так бы и поступил. Хотя… их начальник уж точно обязан был знать, где настоящий император, а где подставной. Кто, говоришь, там был во главе?
– Фортенс. И он выглядел совсем горем убитым.
– Фортенс – ветеран Тысячи. Он служил в гулонах, а это самая отборная сотня. Кому уж знать императора в лицо, если не ему! Он с ним поехал обратно?
– Сперва да. Но еще за пределами Города мы встретили вооруженный отряд, и Фортенса с людьми из Тысячи отослали обратно, к месту покушения. Я решила, это в наказание. Остаток пути императора везла Первая Несокрушимая.
– А-а-а, Ночные Ястребы, – кивнул Фелл. – Кто командовал?
– Я толком не знаю. Но всем распоряжалась та начальница, Сароан, это государыня блю…
– Знаю, знаю я, кто такая Сароан, – перебил Фелл.
– Э-э-э… то есть да. Фортенс сказал ей, кто я такая. В смысле, мою фамилию назвал.
– С какой стати?
В лунном свете было видно, как она повесила голову. Едва ли не впервые в жизни ей не хотелось рассказывать.
– Я… пыталась убийцу перехватить. Мне не удалось, но, может, хоть прицел ему сбила…
– Так ты императору жизнь спасла? – Фелл испытал весьма противоречивые чувства.
– Не знаю. – Она передернула плечами. – Возможно.
– И Фортенс указал на тебя Сароан для поощрения?
– Ну… э-э-э…
Фелл вдруг спохватился, что они беззаботно обсуждали такие материи, о которых вряд ли стоило говорить во всеуслышание.
– В общем, солдат, все это не твоего ума дело. – Он запоздало понизил голос. – Ступай к себе в палатку и смотри помалкивай.
– Но, господин…
– Индаро, прошу тебя! – Он наклонился к ней поближе и ощутил тепло ее тела. – В кои веки подержи рот на замке! Иди к своим товарищам, а последние несколько дней лучше вовсе выкинь из головы.
Он ждал, что она снова бросится спорить, но этого не произошло. Она лишь опустила голову – видно, слишком устала. И, не добавив больше ни слова, исчезла в ночи.

11

Буря из тех, что случаются раз в сто лет, зародилась над водами очень далеко от Города. Моряки на чужеземных галерах с содроганием поглядывали на небо, капитаны спешно направляли суда к берегу, в гавань. Ветер стремительно крепчал; скоро небеса заполнились клубящимися тучами цвета осьминожьих чернил. Воздух приобрел резкий металлический привкус, за горизонтом глухо рокотал гром. Ветер делался все сильней и начал уже завывать. К тому времени, когда засверкали первые молнии, большинство кораблей стояли под защитой портовых стен, крепко пришвартованные, с надежно задраенными люками: порывы бури лишь свистели в снастях и трепали неплотно свернутые паруса. Суда, еще не успевшие укрыться, были подхвачены свирепым штормом – жалкие щепки в объятиях неистовой стихии.
Буря постепенно двигалась на восток, медленно, но неотвратимо смещаясь над морем в сторону Города. Первыми ее приближение предсказывали чайки. Они уносились от непогоды, еще неуловимой для человеческих чувств. Громадные белые птицы мчались над городскими набережными; старые морские волки задирали голову, слушая их жутковатые крики, и отчетливо понимали: оттуда, с моря, грядет нечто чудовищное. Хотя горизонт оставался по-прежнему чист и солнце ласково светило с безмятежного неба.
Птицы улетали на восток. Далеко на суше людям, замечавшим их перелет, делалось не по себе. Морские птицы редко появлялись в тех краях. Жители начали поспешно взывать к богам, особенно к божествам солнца, дождя, восточного ветра и, конечно же, к жестокому богу северного ветра, известному как Цернунн.
Белые птицы косяками мчались над высокими башнями Алого дворца, обители императора. Они пролетали над черепичными и сланцевыми крышами богатых домов и лачугами бедняков, крытыми смоленой бумагой. Птицам не было до людей ни малейшего дела. Когда они миновали громадные стены, обрамлявшие Город с востока, в их гладких оперенных головках бились мысли только о том, как бы поскорее достичь безопасного места.
Равнина Салаба, где шли затяжные бои, находилась более чем в сотне лиг от побережья. Оказавшись там, чайки оставили стремительный полет и закружились: потребность в безопасности уступила необходимости покормиться. Под ними широкой неторопливой лентой вилась река Керчеваль. Она пересекала обширную равнину, известную некогда хлебными нивами и конскими пастбищами. Теперь западная часть равнины была расчерчена укреплениями, на расстоянии шести лиг одни от других. Чайки, впрочем, не видели между воюющими сторонами никакой разницы.
Если бы птицы прибыли сюда годом раньше, им предстало бы точно такое же зрелище, разве что армии тогда располагались на шесть лиг севернее. А случись внезапный перелет годом позже, птицы увидели бы безлюдную равнину. Первую травку, пробившуюся на пропитанной кровью земле, и диких зверей, вернувшихся туда, откуда убралось свирепое воинство…
Индаро лежала на спине, подложив под голову свернутый алый камзол, и грелась на солнышке, глядя в небо. Появление чаек пробудило приятные воспоминания. Она как-никак прожила на морском берегу бо́льшую часть жизни. И знала, как в преддверии шторма разлетаются птицы. Ненастье, конечно, означало мокрую одежду и ночлег в сырости, но все лучше, чем четверо суток бездействия на безжалостном солнцепеке. Индаро так страдала от скуки и жары, что обрадовалась бы сколь угодно проливному дождю.
– Буря идет, – сказал кто-то сзади.
Дун насмешливо фыркнула и подчеркнуто внимательно уставилась в синее небо.
– Но ведь ни облачка! – заспорил было светловолосый Гаррет, неизменно торчавший где-нибудь поблизости от Индаро.
Теперь, когда с ними больше не было Броглана, Индаро вроде как унаследовала этого самого Гаррета. Вот счастье-то привалило!
– Чайки на сушу летят, – взялся объяснять первый из говоривших. – Если уж сюда добрались, жди, что будет трендец!
Индаро узнала его по голосу: это был седой, как скала, северянин по имени Малачи.
– Что такое трендец? – спросил Гаррет.
Индаро и сама хотела бы это знать, но спрашивать нипочем бы не стала. Поведение Гаррета, не боявшегося выставить на посмешище собственное невежество, приводило ее в восторг и одновременно внушало презрение.
– В наших северных лесах, – пояснил Малачи, – встречаются гигантские деревья, которые временами еще и падают, куда им заблагорассудится. Грохот при этом такой, что земля подпрыгивает. А когда такое дерево валится тебе на голову, вот это трендец и есть.
Дун такое объяснение, кажется, удовлетворило. Поспешно поднявшись, она стала убирать вещи Индаро в холщовые сумки и прятать от непогоды оружие и доспехи. Не важно, верно ли было предсказание Малачи: девушка обрадовалась хоть какому-то делу. Уже четыре бесконечных дня они сидели как пришитые на одном месте. Неприятельское войско тоже замерло без движения. Синяков не было видно, но и так все понятно. Двадцать тысяч солдат не могут облачиться в латы и приготовить оружие абсолютно беззвучно. Очень хорошо слышно даже за шесть лиг – по земле точно волны катятся.
– Чего доброго, во время бури и нападут, – заметил Гаррет.
Он и говорил обычно только о том, когда нападет противник или когда их самих в атаку пошлют. Этак размышлял вслух – и, что забавно, почти всегда ошибался.
– Гаррет, ты правда так думаешь? – натирая защитным жиром шлем Индаро, коварно осведомилась Дун.
– Я бы, к примеру, напал, – ответил он уверенно. – Взял бы врасплох.
– Ну, значит, благодаря тебе теперь не возьмут, и на том спасибо, – раздался новый голос, низкий, гулкий и полный веселья.
Индаро запрокинула голову, стараясь увидеть вновь пришедшего. Коротко стриженный седовласый Малачи сидел на корточках у костра. Костер, судя по всему, совсем не давал тепла, производя лишь тонкую струйку дыма. Рядом с Малачи обнаружился еще один северянин: крупный, широкогрудый, с ярко-рыжими волосами и бородой, заплетенной в несколько косичек. Он заметил взгляд Индаро и подмигнул ей.
– Вы тут, вообще-то, что делаете? – спросила она сразу обоих, садясь на земле и оборачиваясь.
Хоть кто-то новый появился, поговорить можно!
Малачи откашлялся и сплюнул в хилое пламя.
– Наш отряд конники покрошили в последней атаке, – пояснил он. – Начальников в том числе. Всего двадцать душ нас и осталось. Вот и рассовали по другим отрядам.
– Тогда добро пожаловать к Диким Котам, – дружески проговорила она. – Я – Индаро, а это – Дун.
– Вижу, служаночка твоя, – глядя, как снует туда-сюда Дун, заметил рыжий.
Индаро кивнула. Она не собиралась ему объяснять, что Дун была не столько служанкой, сколько подругой. Они знали друг дружку с детства, выросли вместе. Индаро с готовностью положила бы жизнь ради Дун, как и та ради нее. Ну и конечно, к сальным шуточкам насчет двух «близких подружек» обе привыкли давным-давно. Им эти намеки были как с гуся вода.
– А я – Гаррет, – представился белобрысый, от которого тонкие нюансы разговора, по обыкновению, ускользнули. – Говорят, вы, северяне, отменные воины, – выдал он щедрую похвалу.
Оба подозрительно уставились на него, но Гаррет лишь дружески улыбался.
Именно в этот момент где-то на западе раздался самый первый отдаленный, едва слышимый громовый раскат.
– Точно трендец будет. – Малачи прислушался и кивнул земляку, чувствуя себя отомщенным.
Дождь начался с редких тяжелых капель, каждая из которых оставляла пятно «размером с нагрудник Марцелла», как выразилась Дун. Капли стучали по латам, и те звенели, как далекие гонги. Индаро и Дун забрались в свою тесную палатку и стали смотреть, как действительно здоровенные капли взбивают пыль. Гром подкатывался все ближе. Когда небо распорола первая молния, девушки взволнованно переглянулись, точно школьницы, обрадованные внезапным нарушением скучного распорядка.
Небо потемнело и приобрело неестественный, зеленоватый оттенок. Потом дождь полил уже как следует и забарабанил по матерчатому пологу. Плотная ткань быстро начала тяжелеть. Вот гром ударил прямо над головой, и непосредственно перед ними ваземлю вонзилась раздвоенная молния. Закричали люди, заржали перепуганные лошади. Долетел стук мчащихся копыт. Дун и Индаро снова переглянулись.
– Будет конюху на орехи, – сочувственно вздохнула Дун.
Неожиданно в палатку затек ручеек и стал впитываться в отменно высушенную солнцем одежду. За год сражений на этой равнине они, кажется, видели уже всякую погоду, отметила Индаро, и дождливая – еще не самая худшая. Она выглянула наружу сквозь щелку, желая посмотреть, как там остальные, но мало что увидела сквозь сплошную серую стену ливня. Гром звучал почти не переставая, влажный воздух потемнел и остыл, частые молнии придавали ему запахи металла и соли.
Между тем продолжало темнеть и дождь все усиливался. Девушки давно вымокли насквозь, сверху лилось, лужа внутри была уже по щиколотку. От грома можно было оглохнуть. Они сидели, тесно прижавшись друг к дружке, первоначальные волнение и смех успели улетучиться, они только ждали, чтобы «трендец» поскорее закончился.
А он все не кончался! Дождевые облака с молниями и громом, похоже, заякорились надолго. Спустя некоторое время подъем воды вынудил их встать на ноги. Палатка обрушилась, но в ней уже не было никакого толку. Девушки просто мокли в низвергающихся сверху потоках: трудно было даже вдохнуть, не нахлебавшись при этом воды. Казалось, они плыли непонятно куда, не видя перед собой берега. Индаро с горя подобрала свой шлем и надела, чтобы хоть как-то защититься и получить возможность дышать, но почти сразу сняла: внутри стоял такой гул, что с ума можно было сойти.
Легко было вообразить, что они находятся по бедра прямо в реке. Кругом, тычась в ноги, плавал мусор военного лагеря: палки, дрова, солома и зерно, унесенные от коновязей, одежда, палатки. Залило и отхожие места, их содержимое тоже крутилось в общем потоке. Вода все поднималась, и Индаро начала всерьез опасаться за свою жизнь. Такого потопа она еще не переживала. Остановится он когда-нибудь или им скоро вплавь придется спасаться? Она даже Дун, стоявшую рядом, больше не видела, только чувствовала на запястье ее крепкую хватку.
А ведь Дун не умела плавать…

* * * 

История Города насчитывала десять тысяч лет, но подобной бури анналы не упоминали. В одно солнечное летнее утро она просто взяла и налетела с запада. К вечеру, когда светопреставление наконец унялось, тысячи людей успели утонуть и десятки тысяч остались без крова. Множество домов оказались разрушены. Еле державшиеся лачуги бедноты попросту унесло, во дворцах богачей размыло фундаменты, так что здания обвалились. Ливневый паводок пронесся по сточным подземельям, утопив в них все живое. Ливень погубил урожай, жизненно важный для зимнего пропитания горожан. Мясных и молочных животных, погибших целыми стадами, невозможно было пересчитать.
При Салабе Керчеваль бурно вышла из берегов и залила оба лагеря. Люди несколько десятилетий дрались за эту широкую реку, временами верх брала одна сторона, временами другая. Зачастую неприятели сидели по разным берегам, переглядываясь через поток. Когда разразился Великий Потоп, обе армии стояли на юго-восточном берегу.
Враги расположились на чуть более высоком месте, называвшемся Голыми высотами. «Высоты», правду сказать, были еще те – едва шесть футов над затопленной равниной, где устроились воины Города. Но в тот день жалкие шесть футов составили жизненно важную разницу. Лагерь горожан залило на высоту в несколько футов. Солдатам действительно пришлось искать спасения вплавь, а кто плавать не умел либо от великого ума нацепил латы – тонули целыми тысячами.
У синяков тоже не обошлось без жертв. Но они находились чуть дальше от реки и повыше. А может, их полководцы просто немного быстрее пришли в себя. Так или иначе, когда ливень начал ослабевать, полумертвые горожане еще продолжали барахтаться…
И тогда синекожие пошли в атаку.

* * * 

Дун еще никогда не испытывала подобного страха. Все произошло очень быстро: вот дождевая вода поднялась по щиколотки, а потом сразу по грудь! Река, только что безмятежно струившаяся в полулиге к северу, внезапно захлестнула весь центр лагеря. Люди теряли опору под ногами, их смывало, точно крыс, угодивших в ливневый водосток.
Она с головой окунулась в грязно-бурую воду, и та сразу залила ноздри и рот. Дун принялась барахтаться, кое-как всплыла и перевела дух, но потом запаниковала и снова пошла ко дну: толстые хлопковые штаны, кожаный камзол и сапоги тянули ее вниз. В это время сильная рука схватила ее за шиворот и вытащила на поверхность. Лицо оказалось над водой, она судорожно втянула воздух. Потом вцепилась в державшую руку, отчаянно молотя ногами в поисках опоры. Тут их обоих, ее и спасителя, ударило по ногам тяжелое тело в доспехах, мертвое или живое, поди разбери. Дун отбросило в сторону, она опять окунулась с головой, а дружескую руку сбросило с воротника.
Всюду кругом была грязная густая вода, Дун даже не могла понять, где верх и низ. Все стало серым, она почувствовала, что теряет сознание.
«Хоть какое-то облегчение, – вяло подумала она. – Уж лучше, чем тонуть…»
Но глубоко внутри все-таки трепыхнулась последняя искра воли, и те же руки снова сгребли ее за плечи и выволокли наверх.
– Дыши, Дун! – надсадно заорал прямо в ухо чей-то голос. – Дыши!
В груди жгло, она слишком устала, чтобы дышать. Прохладная темнота заворожила ее. Она попыталась высвободиться, уйти от назойливого голоса…
Время тянулось ужасающе медленно. Когда сознание начало как следует возвращаться, она лежала на спине. Жесткие руки поддерживали ее сзади. Вода больше не заливала лицо, легкие были чисты и свободны. Какая роскошь – вволю дышать! Все же через лицо перекатилась волна, затекла в горло, девушка стала слабо отплевываться. Но спасительные руки держали крепко. Чужая ладонь даже приподняла ей подбородок, чтобы не уходил под поверхность.
Чуть позже под каблуками сапог возникла долгожданная твердь, и Дун наконец-то обрела опору. Спаситель выпустил ее. Дун навзничь завалилась в мелкую воду. Она привстала на трясущиеся ноги и огляделась. Ее, оказывается, выволокли на небольшое возвышение, увенчанное двумя серыми валунами. Горушка тоже была залита, но здесь вода едва достигала коленей, так что камни торчали из потока. Здесь же собрались десятки солдат – вымокших, безоружных, ослабевших в схватке с водой.
– Ты в порядке? – спросили ее.
Она обернулась. Говорил тот северянин, в рыжих косичках, что еще фыркал по поводу ее положения служанки.
– Это ты, что ли, меня спас? – Дун нахмурилась.
– Я видел, как тебя выудила Индаро, но потом вы обе снова стали тонуть. Тут я и понял, что плавать ты не умеешь.
Она прислушалась к себе и поняла, что мужик ей по-прежнему не нравится. Невзирая на спасение жизни.
– Спасибо, – сказала она, постаравшись, чтобы прозвучало сердечно. И заново огляделась. – А где Индаро?
– Да жива она, жива. Во-он там сидит…
Он указал на запад, и Дун в самом деле разглядела Индаро, склонившуюся над пострадавшим. Дун помахала ей рукой. Индаро тоже увидела ее и кивнула.
Северянин уже отвернулся.
– А друг твой где? – спросила Дун.
– Не знаю. Хочу пойти поискать.
– Ты ранен… – Она увидела у него на руке кровь.
Рыжий мельком глянул на свою руку и передернул плечами.
– Я тебе помогу друга искать, – предложила Дун, охваченная желанием хоть как-то помочь.
Он вновь пожал плечами. Потом кивнул:
– Он отзывается на имя Малачи.
– А тебя как зовут?
– Ловчий.
Дождь успел прекратиться, вода отступала на глазах. Река, похоже, возвращалась в берега. Всюду, сколько хватало глаз, виднелись тела – мертвые и полумертвые, раненные, сбитые с толку внезапной напастью. Там, где поглубже, плавали трупы людей и лошадей. Их медленно уносило на север, в сторону реки. Кто еще держался на ногах – шли вброд, пытаясь добраться до относительно сухих мест. На возвышенности, где стояла Дун, становилось все многолюднее. Кто-то уже влез на плоские вершины валунов и распростерся там ни жив ни мертв. Все выжившие были с головы до пяток в грязи и почти все покалечены. Стихия потрепала их не хуже любой битвы.
Дун пустилась в путь среди тел, вглядываясь в лица мертвых и живых, пытаясь найти северянина по имени Малачи. Сумеет ли она узнать его, даже если найдет? На каждом были такие слои грязи, что черты не вдруг разберешь. Помнится, Малачи был седым и коротко стриженным, он носил разновидность алой формы, принятую у северян, дополненную бисерным поясом, а на камзоле была меховая отделка…
Скоро она наткнулась на знакомую женщину: та еле шевелилась, того и гляди утонет. Дун оттащила ее туда, где было повыше, и тогда только заметила, что ноги у той раздроблены. Дун села подле нее и держала ее за руку, пока та умирала. Потом встала и направилась дальше. Воздух постепенно очищался, зона видимости расширялась. Вскоре Дун шагала уже по твердой земле, а чуть позже нашелся и Малачи. По виду целый и невредимый, он накладывал другому солдату на ногу импровизированный лубок. Раненый, мальчишка едва ли шестнадцати лет, все не приходил в себя.
– Живой хоть? – спросила она, опускаясь рядом на корточки.
– Вырубился от боли. – Малачи поднял глаза. – Перелом скверный такой… – Разогнул спину и вздохнул. – Чего доброго, от заразы помрет.
– Тебя Ловчий искал.
– Мамочка заботливая, – хмыкнул Малачи. – А ты что, и ему прислуживать подрядилась?
Он встал и начал озираться, словно выискивая других пострадавших.
Краска бросилась Дун в лицо. Понятно, он шутил, но она чувствовала себя задетой. Потом вспомнила, что Малачи, вообще-то, славился отсутствием чувства юмора, и выдавила кривую улыбку.
И в это время вдруг стало совсем тихо. Смолкли все звуки, и без того приглушенные грязью. Все замерло. Дун увидела, как Малачи застыл и оглянулся. Он смотрел прямо на нее, его губы двигались. В первое мгновение она ничего не смогла разобрать, но потом услышала нечто запредельное:
– Полезли!
Она повернулась в южную сторону и увидела надвигающийся строй. Синяки шли в атаку по мелководью, грязная вода сдерживала их движение, но совсем остановить не могла. Некоторое время Дун просто таращила глаза, не в силах поверить. Атакуют? Как? Каким образом? Их ведь тоже смыть могло? Потом она стала озираться, не видно ли где меча. Все оружие было глубоко погребено в воде и грязи. У Дун остался при себе только нож на поясе.
Синяк, выскочивший далеко вперед, первым бросился на нее, вопя боевую песню и целя в ребра копьем. Однако он был не очень проворен, его ноги вязли в густой скользкой грязи, и Дун легко уклонилась от острия. Нападающий врезался в нее всем телом, и она всадила нож ему под нагрудник, а потом что есть силы рванула в сторону. Он стал валиться, и она выдернула меч у него из ножен.
Это оказался палаш, слишком тяжелый для нее. И слишком длинный. Ну да выбирать не приходилось. Она поудобнее перехватила обеими ладонями рукоять и сама устремилась на супостатов. Набрала полную грудь воздуха и разразилась пронзительным переливчатым улюлюканьем, по которому ее узнавали в бою. Малачи быстро покосился на нее и расплылся в улыбке. Он держал по мечу в каждой руке.
Синекожие лавиной насели на них.
В подобных сражениях Дун еще не приходилось бывать. Все происходило невероятно медленно. Обе стороны тяжело вспахивали ногами липкую жижу. Правда, синяки удивительно быстро сумели вооружиться и построиться для атаки, а воины Города шарили на дне, судорожно отыскивая мечи, нагрудники, шлемы и копья, между тем как враги были уже совсем рядом…
Очень скоро Дун обнаружила, что равнина, на которой они дрались уже больше года и которую она считала плоской как блин, на самом деле изобилует рытвинами. На дне отступающего потока оказалось полным-полно всяких ям и нор, где можно было либо споткнуться, либо некстати попасть ногой и застрять.
Вот к ней направились сразу два неприятельских солдата. Дун заметила их и сама пошла на сближение, держа тяжелый палаш наготове. Первый из двоих явно еще не успел приспособиться к битве по колено в грязи. Он попытался достать Дун в голову, но у него разъехались ноги, и он волей-неволей припал на колено. Второй сперва встал как следует и лишь потом сделал выпад. Дун неуклюже отбилась, потом сняла руку с рукояти, снова выхватила нож и ткнула ему в глаза. Промахнулась и угодила в шею. Кровь хлынула фонтаном, синяк завалился, пытаясь зажать ладонями рану. Первый тем временем поднялся. Дун замахнулась, но он отшагнул и отвел ее палаш. Его собственный удар наотмашь пришелся по алому камзолу, но клинок скользнул по толстой коже и промелькнул на волосок от бедра. Удар, однако, был так силен, что воина самого унесло в сторону, и, пока он пытался встать, Дун крутанула тяжелый меч и обрушила его на незащищенную голову, разнеся череп.
Воспользовавшись передышкой, она огляделась, пытаясь понять, на чьей стороне перевес. Это оказалось решительно невозможно. Все были до такой степени облеплены грязью, что врага от друга можно было отличить только вблизи. Дун никак не удавалось сориентироваться и определить, где свои – впереди или за спиной?
Ко всему прочему, еще вышло солнце и от мокрой земли повалил пар.
Дун испытала величайшее облегчение, когда сквозь туман долетел знакомый рев:
– Дикие Коты! Коты, ко мне! Все Алые – сюда!
У нее выросли крылья. Оказывается, Фелл Эрон Ли был жив и собирал уцелевших!
Она подхватила оба трофейных меча и, с трудом выдирая ноги, поспешила на голос любимого предводителя.

* * * 

Фелл лежал в темноте, закинув за голову руки и скрестив ноги. Он ждал рассвета. Был самый разгар лета, и устроился он лицом точно на восток, – соответственно, солнечный диск должен появиться как раз между его сапогами. Только вряд ли он к моменту восхода еще будет лежать. Как только небо начнет светлеть, Диким Котам пора будет готовиться к новому натиску неприятеля.
Луна не показывалась, жаркий сырой воздух был чернее смолы. Форма Фелла так и не высохла, хотя со времени потопа прошло уже полсуток. В начале ночи они видели сквозь туман бледные пятна вражеских костров, но сами огня не разводили. Люди слишком вымотались, чтобы стоять на ногах, о чем-либо думать. Полумертвое воинство было способно только спать.
Фелл смотрел перед собой, почти не моргая, и ждал первых признаков света в сплошной черноте. Пока мог, он пытался дать отдых телу, поскольку уснуть не удалось все равно. Голова работала вовсю: Фелл придумывал, как им пережить наступающий день.
О судьбе прочих частей Приморской армии ему оставалось только гадать. Быть может, все погибли. Или разбежались. Могли уцелеть разрозненные группы людей, сбившихся вместе, как эти сто четыре воина, мужчины и женщины, лежавшие близ него в темноте.
Вчера судьба оказалась к ним беспощадна. Когда хлынула вода, синекожие находились на возвышенности. А их полководец, кто бы он ни был, настолько быстро привел своих людей в боевую готовность и послал вперед, что Алых, можно сказать, опять накрыло волной. В первый же час погибли тысячи людей. Еще тысячи повернулись и побежали в сторону Города, преследуемые торжествующим неприятелем. Дикие Коты под водительством Фелла кое-как удержали свой невысокий насест, увенчанный двумя валунами. Они рубились, стиснув зубы и пытаясь дожить до вечера. К заходу солнца у Фелла под началом остались сто четыре души. Из них шестнадцать, покалеченные, вряд ли переживут ночь. Тридцать четыре человека больше не могли драться. Сорок три тоже были ранены, но на ногах держались. И только одиннадцать остались невредимы.
Весь первый час короткой ночной передышки Фелл раздумывал, а не отступить ли под покровом тьмы: пусть хоть несколько лиг отделят их от врага. Однако люди были слишком измотаны. Слишком потрясены почти мгновенным уничтожением войска в двадцать тысяч бойцов. И у них на руках были раненые – не бросать же их? В итоге Фелл решил стоять и держаться. Валуны в какой-то мере помогут им обороняться, а там будет видно. Может, подкрепление из Города подойдет. Может, где-нибудь совсем рядом обороняется такой же потрепанный отряд и с ним удастся объединиться.
Думая так, Фелл хорошо понимал, что, вполне возможно, своим решением приговорил всех к смерти. Однако бросить раненых было нельзя.
Потом ему показалось, будто тьма чуть-чуть поредела. Он моргнул. Под веки точно песка насыпали. Да, похоже, понемногу занимался новый день…
– Гарвей!
– Здесь, господин, – тотчас отозвался порученец.
Голос прозвучал совсем близко, в нем отчетливо слышалась боль. Накануне Гарвей вывихнул плечо. Сустав благополучно вправили, а руку надежно примотали к груди, но бедняга наверняка не сомкнул глаз.
– Как плечо? – спросил Фелл.
– В порядке, господин.
– Пересчитай людей.
Он слышал, как Гарвей осторожно поднялся. Тут же, словно кто-то наконец дал разрешение, со всех сторон началась возня: люди ворочались, кашляли, отплевывались, охали… Солдаты Фелла просыпались, им предстоял новый нелегкий день. Кто-то застонал, кто-то неосторожно пошевелился и вскрикнул от боли. Каково было встречать это утро тем, кто накануне получил раны?
Всего одиннадцать здоровых, напомнил себе Фелл. Да помогут нам продержаться боги льда и огня!
– Господин! – позвал незнакомый голос.
– Да? – отозвался Фелл.
– Йонас Йо помер, господин…
– Скажешь Гарвею. Он как раз людей пересчитывает.
Вскоре на фоне светлеющего горизонта стали различимы тени движущихся людей. Небо сделалось бархатно-синим, внизу на востоке показались розовые и алые полоски. Пошарив возле себя, Фелл нащупал фляжку с водой и отпил большой глоток. Разыскал нагрудник и поднялся, отряхивая с формы налипшую грязь.
Подошел Гарвей. Фелл узнал его по белевшей повязке.
– За ночь умерло четырнадцать человек.
– Пусть перетащат тела и уложат на пути неприятеля.
– Но зачем?
– Первая волна начнет спотыкаться о них в потемках. Раненых спрятать за валунами. Усаживайте теснее… Сбежавшие есть?
– Нет, господин.
Несмотря ни на что, при этих словах Фелл испытал гордость. Никто не сбежал! Каждый его солдат решил остаться и принять бой. Драться за своих друзей, а не удирать и прятаться!
Он коротко кивнул, не решаясь заговорить, – перехватило горло. Гарвей тихо удалился. Вскоре в лагере началось целенаправленное движение. Мертвых оттаскивали в ту сторону, откуда ждали вражеской атаки. Беспомощных прятали за валунами, готовились заслонить собой.
– Дикие Коты, – проговорил Фелл, прокашлявшись от пыли, – ешьте и пейте, пока есть возможность. Скоро они насядут!
Других приказов у него не было. Останьтесь в живых, если сумеете. Не сумеете – бейтесь насмерть. Какой смысл повторять это вслух?
Фелл подобрал свой меч и пальцем проверил лезвие. Оно было тупым и иззубренным.
Потом среди раненых зазвучал женский плач, и Фелл сразу подумал об Индаро. Когда он последний раз видел ее, она яростно защищала двоих раненых и рядом с нею была верная Дун. Индаро потеряла шлем, рыжие волосы в солнечных лучах плескались расплавленной медью. А лицо у нее было спокойное и сосредоточенное. Ни сомнений, ни страха. Она показалась ему прекраснейшей из женщин, каких он когда-либо встречал. Подумалось: «Если я уцелею…»
– Идут! – прозвучал голос, осипший от испуга.
Вот он и начался – новый день.
Спасибо и на том, что у синяков не было конницы. Наверное, лошади погибли в потоке, а может, и всадники с ними. Хотя нет, скорее всего, конница была занята чем-то более важным, нежели уничтожение маленького упрямого отряда Алых. Означало ли это, что армия Города еще продолжала сопротивление? Фелл всем сердцем на это надеялся. Если Третьей Приморской в самом деле пришел конец, Город окажется без прикрытия с востока и юга.
Ну а враги не стали тратить время попусту, посылая на Котов легкую пехоту. Земля успела подсохнуть и теперь быстро твердела под солнечными лучами. На штурм бросили тяжеловооруженную пехоту. Атакующих возглавлял крупный темнокожий мужчина, уроженец лесов Мулана, с головы до колен закованный в толстую броню.
Таких воинов горожане хорошо знали. Они называли их «жуками». Единственный способ справиться с такими – либо сперва подрубить сухожилия, либо вогнать клинок между пластинами лат, под мышкой или прямо в ворот. Подобное могло получиться, только если подобраться вплотную, увернувшись от боевой секиры или длинного палаша. А это было непросто. При всей тяжести своих доспехов «жуки» оставались очень подвижными.
Фелл, возглавивший свое воинство, ринулся на передового «жука», увернулся от летящего топора, с воплем взвился в воздух и в прыжке шарахнул тупым мечом по макушке вражьего шлема. Меч при этом сломался, но звон внутри шлема, похоже, поднялся непередаваемый. «Жук» замер на месте, и Фелл воспользовался этим мгновением, чтобы вогнать нож под мышку противнику. И повернул лезвие, добираясь до сердца. «Жук» свалился замертво. Алые разразились ликующим криком.
Кто-то бросил Феллу новый меч, и сражение возобновилось.
Фелл расправился еще с троими «жуками». Солнце поднялось уже высоко, когда до Фелла дошло, что он и сам ранен. Хорошо хоть в левую руку. Он чуть отступил назад и осмотрел рану, а то так и кровью можно истечь. Двое Котов тотчас подскочили к нему – прикрыть. Фелл вытащил из поясного кошеля клок ваты, заткнул рану и натянул рукав, чтобы вата не выпала.
Покончив с этим, он огляделся, оценивая ход сражения. Неприятель по-прежнему наседал в центре и слева. Если бы ему удалось окружить несчастное воинство Фелла, Дикие Коты в полном составе были бы уже мертвы. Этого не произошло, значит вражескому предводителю недоставало либо ума, либо живой силы. В чем дело? Судя по вчерашнему, командовал синими далеко не дурак. Неужели у них солдат не хватает? В сердце Фелла начала разгораться слабая искорка надежды. Похоже, синие сами очень многих недосчитались!
Накатило мгновение великолепного безумия: а не послать ли ему своих ребят в атаку?
Нет, спохватился он. Оборона, оборона и еще раз оборона! Раненых нужно спасать. Ну, хоть попытаться. Вот бы еще оценить численность синяков… Фелл подбежал к ближайшему валуну и вспрыгнул наверх. Увы, камень был слишком низок и нужного обзора не давал. Он огляделся и позвал:
– Квеза!
– Да, господин!
Это была невысокая коренастая женщина, весьма мускулистая, но изящная и ловкая по-обезьяньи. Ну и весила, понятно, меньше, чем любой из мужиков. Она подлетела бегом, с нетерпением ожидая приказа.
Фелл повернулся к одному из северян. Этот человек, напоминавший железного волка, рылся в куче мечей – пытался найти достаточно острый и по руке.
– Ты!
– Малачи, – ровным голосом отозвался тот.
– Квеза, – сказал Фелл, – мы с этим солдатом сейчас поднимем тебя повыше. Мне надо знать, сколько этих недоносков на нас прет.
– Слушаюсь, господин!
Малачи влез на скалу и встал рядом с Феллом. Тот немного согнул ногу и хлопнул по ней ладонью:
– С бедра на плечо…
Квеза мигом уцепилась за него. Он чувствовал, как она балансировала, распределяя свой вес между плечами его и Малачи. Потом медленно отняла руку от его головы и выпрямилась. Они с Малачи на всякий случай придерживали ее за голени.
Мгновения тянулись мучительно медленно. Фелл даже спросил себя, как скоро враги разглядят такую заманчивую мишень. Вот что-то просвистело наверху, и Квеза крикнула:
– Спускайте!
Слезла она не так ловко, как забиралась наверх. Зато улыбалась, что называется, до ушей.
– Их примерно сотня, господин. Сто двадцать, самое большее!
– Конники есть?
– С пято́к лошадей далеко в тылу. Гонцы, я так думаю. Конницы не видать!
Теперь заулыбался и Фелл. Кивнув, он похлопал ее по плечу, и Квеза убежала на свое место. «Будем считать, их там сотня, – сказал себе Фелл. – Нас сорок пять, из них четверо здоровых. Каждому убить еще по два синяка, всего-то делов…»

12

Сумерки сгущались с чудовищной медлительностью, а враги все наседали.
Индаро улучила мгновение и посмотрела на запад. Солнце уходило во всей славе и всем великолепии, разрисовав небо золотом и пурпуром, словно старый кровоподтек. Индаро сама себя чувствовала сплошным кровоподтеком, у нее болело и жаловалось все тело. Правое плечо совсем потеряло чувствительность, в руке силы и гибкости было не больше, чем в куске мяса недельной давности. Оставалось лишь гадать, долго ли еще она продержится.
Врагам тоже приходилось несладко. Тот, с кем она сейчас дралась, сам двигался, будто живой мертвец. Они с ним тупо обменивались бездарными выпадами, причем молча. Чтобы открывать рот, тоже требовались силы.
У Индаро вечно не хватало времени как следует помолиться, но сегодня она со всем жаром призывала богов льда и огня: «Походатайствуйте перед Ваштой, хранителем ночи, пусть скорее нашлет темноту!» Если им удастся прожить еще одну ночь, с рассветом, может быть, прибудет подмога. Может быть…
– Даро!
Кто-то звал ее по имени, но отупевшее сознание отказывалось что-либо понимать. Индаро отступила на пару шагов, давая себе простор для действия, и оглянулась на говорившего.
– Мы отходим к камням, – сказал Гаррет.
Он был сплошь в крови и едва не падал.
Индаро кивнула и посмотрела на своего противника. Он даже не пытался преследовать ее – просто стоял, совершенно выдохшийся, еле-еле приподняв защитным движением меч. Индаро призвала на помощь все остатки проворства и силы. Рванулась вперед, достала его в горло. И лишь тогда отошла вместе с Гарретом.
Она не слышала, чтобы неприятелю скомандовали отступать, но через несколько мгновений синие стали исчезать, растворяясь во тьме. Индаро с невероятным облегчением перевела дух. Потом подошла к раненому вражескому солдату. Тот лежал, конвульсивно подергиваясь, внутренности кровавыми веревками тянулись по земле. Глаза были открыты, но уже не увидели, как над ним встала Индаро. Она рассекла ему горло, прекращая мучения, и вытерла меч о его же ногу.
«А хороший клинок», – отметила она про себя.
Лучшего у нее уже много дней не было.
Прежде чем окончательно возвращаться к своим, она завладела флягой убитого и повесила на плечо. Пригодится для раненых, прячущихся за камнями. Два плоских валуна не давали надежной защиты, но на открытой равнине приходилось благодарить и за это. Самые тяжелые лежали рядком между скалами. Тех, кто еще держался, Фелл расставил наверху, чтобы враг не подобрался тайком.
Теперь лишь у очень немногих не было ран. Индаро запоздало осмотрела себя. Она была вся перемазана кровью, но кровоточили только ободранные костяшки. Наверное, надо бы помочь перевязывать раненых, но их там столько… а ее уже и ноги не держат…
Она вдохнула поглубже, выдохнула – и пошла помогать.
Фелл заметил ее и подошел. Лицо у него было серое, щеки провалились, синие глаза и те потускнели. Он посмотрел на нее без всякого выражения.
– Я возьму флягу, – проговорил он хрипло. Потом указал на камень, где лежала Дун. – Позаботься о своей служанке.
Индаро кивнула и вскарабкалась на плоскую макушку скалы. Дун сидела там с шестеркой других: у кого нога перебита, у кого еще что. Сама она как раз накладывала лубок своей приятельнице по имени Марчетта. Рана была довольно скверная – Марчетта потеряла сознание. Индаро помогла Дун вправить кости и примотать ногу к сломанному клинку. Обе понимали, что Марчетта еще несколько недель не сумеет начать ходить, а может, полностью не выздоровеет никогда. Даже если враги прямо сейчас возьмут и испарятся в ночи.
Когда они кончили перевязку, Дун легла на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Индаро заметила, как напряглось ее лицо, – рана давала себя знать.
– Дай посмотрю, – сказала она.
– Да там все в порядке, – раздраженно ответила Дун и отодвинула ногу. – Оставь.
– Ты собралась выжить в боях, а потом помереть от гангрены?
– Если пойдет плохо, ты все равно ничего сделать не сможешь. Ты, кстати, всю нашу чистую воду только что отдала.
– Зато немного бальзама припрятала.
Индаро порылась в кошеле и вытащила маленький, плотно закупоренный горшочек. Вода туда так и не проникла.
– Ты, кажется, единственная, кто верит, будто это зелье действительно помогает! – фыркнула Дун. – Как по мне, это сущая отрава.
Индаро не могла ее за это винить. Она купила бальзам у какой-то старухи далеко на юге, в пограничном городе Сарисе, где они стояли лагерем больше года. Бабка сказала, что целительное средство изготовлено из дубового мха с ивовой корой: оба растения были редкостью на жарком и засушливом юге. С тех пор Индаро добросовестно смазывала бальзамом всякие порезы, причем вроде бы не без некоторой пользы. Потом она с его помощью попыталась спасти жизнь Маку Одарину – своему боевому товарищу, одному из первейших бойцов в отряде Диких Котов. Тот получил вроде бы незначительную рану, но нога стала гнить. Она извела почти весь горшочек, день за днем смазывая ему рану, пока Одарин постепенно слабел, а нога мало-помалу чернела. Ее в конце концов пришлось отнять, но он все равно умер. С тех пор никто не прикасался к хваленому бальзаму, – наоборот, люди шарахались от него, точно он был проклят.
– Ну хорошо, мазать не буду, – слабо улыбнулась Индаро. – Просто дай сюда ногу. И вообще, тебе слушаться меня полагается!
Делать нечего, Дун с большой неохотой позволила ей размотать повязку и осмотреть рану. Глубокий и широкий разрез проходил по задней части левого бедра, прямо под ягодицей. Были видны рассеченные мышцы, но важные кровеносные сосуды клинок все-таки миновал. Как бы то ни было, кровь еле удалось остановить; прошлой ночью Индаро всерьез опасалась за подругу. Из раны и теперь сочилась сукровица и кровь. Но, насколько можно было рассмотреть в меркнущем свете, воспаления не случилось.
Дун сама свою рану, понятно, не видела.
– Ну? – спросила она, выворачивая шею. – Что там?
Умереть можно множеством способов. Принимать такую смерть, какая досталась Маку Одарину, никому не хотелось.
– Все в порядке. Смотри Феллу Эрону Ли свой зад не показывай, а то он тебя завтра же в строй поставит!
Индаро откинулась на теплый камень, застонав от сладостной боли: судорога в плече начала отпускать.
– Сколько наших осталось? – спросила она, зная, что Дун наверняка следила за каждым ударом меча и подсчитывала сраженных друзей.
– Ходячих – восемнадцать. Есть ли еще кто совсем целый, вроде вас с Феллом, даже не знаю.
Она передернула плечами. Имелось в виду, что Фелла и не могли ранить. Он был неуязвимым. Сто с лишним дней боев, а на нем ни царапины. Заговоренный, да и только.
Индаро посмотрела туда, где обходил едва живое воинство их предводитель. Он присаживался на корточки возле каждого раненого, для всякого находил несколько слов. Индаро знала: он не станет восхвалять их мужество или звать в новую битву назавтра. Нет, он не такой. Фелл, вероятно, просто присматривался к каждому из мужчин и женщин, прикидывая, выживет или умрет. А если выживет – то сможет ли с рассветом снова сражаться.
Вот он поднял голову и заметил ее взгляд. Индаро показалось, будто на его лице отразилось некое чувство. Нет, конечно же, ей примерещилось. Она никогда в жизни своей не встречала никакого столь же скрытного, как Фелл Эрон Ли.
А кроме того, уже по-настоящему темнело. Она вновь посмотрела на запад, где меркнущее небо приобрело странный, серо-зеленый оттенок. Небо было затянуто плотными облаками. Индаро в самый первый раз ощутила в воздухе тонкий холодок подступающей осени.
– Смотри-ка! – сказала Дун.
Индаро оглянулась туда, куда подруга указывала рукой: с севера к осажденным трусцой приближалась одинокая бегунья.
– Разведчик возвращается! – прокричала вниз Индаро, узнав одну из своих.
Фелл сразу поднялся и пошел навстречу женщине, чтобы коротко переговорить с ней. Потом огляделся по сторонам и сказал:
– Слушайте… – Он почти не повысил голоса, но его услышали все, и в лагере вмиг стало тихо. – Они отошли к реке. Луны нет, поэтому ночной атаки, скорее всего, можно не опасаться. У нас на исходе питьевая вода, поэтому давайте-ка все сюда свои фляги. Гарвей утром выдаст каждому его долю. Сперва… раненым, потом остальным.
Запнулся он еле заметно, но Индаро обратила на это внимание. И поняла смысл его запинки, как, впрочем, и все вокруг. Воду отдадут тем раненым, кто имеет шансы выжить. Те, кого осенила крылом смерть, ухода не получат. Ни глоточка воды. Так и умрут, страдая от жажды. Жестоко, но оправданно и понятно.
– Синякам приходится ничуть не легче, чем нам, – продолжал Фелл. – Пищи и воды у них примерно столько же. Много убитых и раненых. И они в наступлении тратят больше сил, чем мы – в обороне. Так что наша будущность поистине в руках богов. Победит тот, к кому первому подоспеет подмога. Отсюда до безопасных мест всего сорок лиг. Я выслал гонца. Помощь может появиться даже нынешней ночью. Если ее не будет – придется держаться.
Он умолк, словно сказав все, что собирался, но неожиданно заговорил вновь:
– Мы тут все бывалые воины. Все попадали в нелегкие переделки и оставались в живых. – (Индаро видела, как мужчины и женщины согласно кивали друг другу.) – Завтра нас снова призовет битва, и мы, как и прежде, откликнемся на ее зов. Будет кровь, будет смерть. Но нас это не остановит! Мы никогда не боялись гибели, не побоимся и завтра. Отдыхайте теперь, а завтра мы снова встанем во всеоружии, ибо этого ждут от нас Город и боевые товарищи. Мы – Дикие Коты! Мы никогда не сдаемся!
Сказав так, он отвернулся. У измотанных бойцов не было сил для приветственных криков, но Индаро ощутила волну теплоты и дружества, накрывшую лагерь. Мужчины и женщины отходили к короткому ночному отдыху, размышляя о возвышающих душу словах предводителя. Индаро понимала, что вполне может погибнуть завтра, но гибель не пугала ее. Она посмотрела на Дун, и та ей кивнула. Обе думали об одном и том же.
Гаррет забрался к ним на валун. Лег навзничь и вытянулся, тяжело переводя дух. Потом перекатился на бок и спросил Дун:
– Как нога?
– Лучше бы ты, Гаррет, пошел глянул, не нужно ли чего раненым. – Дун нахмурилась.
– А я именно этим и занимаюсь, – парировал он. – Ты же ранена.
– Всем досталось. – Она передернула плечами. – Тоже мне увечную нашел…
– Как думаете, девчонки, они ночью полезут? – Гаррет снова растянулся на спине.
Индаро почувствовала, как испаряется тонкая вуаль душевного покоя, навеянного словами Фелла.
– Ночью… утром… не вижу особой разницы, – буркнула она.
Про себя же подумала: еще одной атаки нам точно не выдержать. А в то, что подкрепления на подходе, очень мало кто верил.
– Фелл отправил Киму за подмогой. Последнего коня отдал. Она непременно прорвется, – с присущим ему неистребимым оптимизмом проговорил Гаррет.
То, что он назвал Фелла Эрона Ли просто по имени, почему-то рассердило Индаро.
– Нет, Гаррет, ты точно поглупел! – рявкнула она раздраженно. – Ну, доберется она до наших, и что? Между нами и Городом торчит целая армия синяков. Но даже если она их каким-то образом пройдет, по-твоему, полководцы так и побегут снимать с передовой сильный отряд, чтобы нас выручить? Бывало такое хоть раз? – Она смотрела на него так, словно это он был во всем виноват. – Слыхивал ты вообще про что-то подобное?
Она была кругом права. Гаррет отвел глаза и стал смотреть туда, где расхаживал Фелл Эрон Ли – разговаривал с кем-то из Котов, расставлял по краю лагеря часовых…
– Вот бы знать, как там старина Брог, – сказал он затем. – Повезло мужику: сюда к нам не угодил.
Индаро только головой тряхнула. Переругиваться с Гарретом было бессмысленно. Он, конечно, не дурак; боги просто обделили его некоторыми чертами характера. Индаро ни разу и не видела, чтобы он вспылил или впал в уныние. Спросил бы ее кто с год назад, что она о нем думает, и она бы ответила, что боец он довольно посредственный. А вот поди ж ты – сколько выдающихся воинов успело погибнуть, а Гаррет по-прежнему жив и почти здоров. Насколько было известно Индаро, он даже серьезной раны ни единой не получил. Она снова покачала головой. Фелла называли непобедимым. А ведь Гаррет побывал вместе с предводителем во всех переделках, но его непобедимым почему-то не называли…
– Думаю, рано или поздно он к нам вернется, – уже спокойнее ответила она. – Давайте попробуем поспать, пока можно.
На самом деле уснуть она не слишком рассчитывала. Летняя ночь выдалась жаркой, в воздухе висел плотный запах крови. Кровь была повсюду, липкая и густая, в том числе на руках Индаро и на лице. Однако предельная усталость взяла свое: устроившись на жестком каменном ложе, Индаро тотчас провалилась в глубокий сон.
Когда раздался звук, которого они боялись больше всего, она даже не пошевелилась. Чтобы разбудить ее, потребовался крепкий пинок в ногу.
– Идут! – проорал ей в ухо Гаррет. – Конница!
Она подхватила меч, перевернулась и вскочила, отчетливо понимая: все, конец. В ушах перекатывался громовой гул копыт: прямо в лагерь галопом ворвались всадники. В руках у них были копья и факелы.
«Конница», – подумала она.
Итак, подкрепления прибыли. Но не к нам, а к врагу.
В потемках началась чудовищная и гибельная неразбериха. Раненых, заботливо уложенных между валунами, подкованные копыта просто затаптывали. Немногочисленные солдаты Города были уже на ногах, они отчаянно отбивались, но вражеские всадники были повсюду. Они врывались в проход между камнями, кружили снаружи. Казалось, их были целые сотни. С макушки скалы Индаро видела лишь мелькание факелов и бешеную суету черных теней. Подгадав момент, она спрыгнула на спину всаднику, скакавшему прямо под скалой. Оба рухнули наземь и покатились кувырком, руки Индаро разжались. Ей пришлось свернуться в плотный клубок, потому что слева и справа проносились лошади. Вскочив, она подхватила с земли факел и стала оглядываться. В неверном свете отличить своего от чужого было практически невозможно. Заметив подскакавшего всадника, она все-таки узнала в нем синего и ткнула факелом в морду коня. Животное вздыбилось, разворачиваясь на задних ногах. Всадник как-то удержался в седле, но Индаро шагнула вперед и вогнала ему клинок под нагрудник. Синий вывалился из седла. Индаро прыгнула на его место и подхватила повод. Она вскинула над головой факел, пытаясь понять, что творится кругом, и остро сознавая, что теперь ее и саму вполне могут принять за врага.
Никаких приказов поступить не успело. Где Фелл? Вот из темноты перед ней вырвался еще верховой.
– Коты! – завопила Индаро.
Всадник опустил копье и ринулся на нее. Конь Индаро шарахнулся в сторону, сама Индаро извернулась в седле, копье прошло мимо. Разъезжаясь с врагом, она полоснула его по шее. Лязгнул металл, подалась под клинком плоть. Всадник не упал, но безвольно обмяк в седле, и лошадь рысью унесла его в темноту.
Индаро заметила двоих своих товарищей, прижатых к скале. Один, получивший тяжелую рану, не мог отнять руку от бока. Они кое-как противостояли сразу троим вражеским пехотинцам. Как раз когда Индаро направила к ним коня, раненый поник наземь, в шее у него торчал нож. Второй Дикий Кот отплатил за него, вогнав врагу меч прямо в пах. Потом он вскинул глаза, приметив подскакавшую Индаро. Это стоило ему жизни – его немедленно зарубили. Индаро с воплем разнесла пехотинцу голову мечом, а второго синего насадила на копье, сверху вниз проткнув ему шею и грудь. Высвободила меч…
– Индаро! – окликнули ее.
Она повернула коня и увидела на валуне Дун. Индаро поскакала к ней.
– Отходим! – прокричала Дун, указывая на запад.
Она стояла скособочившись и держала окровавленный нож. У ее ног умирал синий.
Индаро кивнула, озираясь. Врагов было слишком много. Раненые горожане большей частью погибли. Погасли и факелы. Единственным спасением теперь была темнота.
– Где Фелл?
– Где кто, я не знаю. – Дун пожала плечами. – Просто видела, как некоторые наши в ту сторону подались. – И она вновь указала на запад.
– Давай ко мне! – приказала Индаро, разворачивая коня таким образом, чтобы уперся крупом в скалу.
Дун кое-как слезла и устроилась позади. Она неровно, со всхлипом, дышала, наверняка испытывая жестокую боль.
– Справа! – вдруг закричала она.
Индаро крутанулась в седле и увидела двух неприятельских всадников: те скакали на них, наставляя копья.
Один целился в нее, другой – в лошадь. Первое копье Индаро отбила мечом, но клинок сломался. Второе копье угодило лошади в брюхо. Животное отчаянно завизжало, припав на передние ноги; обе женщины полетели на землю. В падении Индаро ударилась головой о камень. Полуоглушенная, она пыталась подняться. Всадники спешились и устремились к ним. Дун, тяжело хромая, вскинула меч и заслонила подругу. Двое, переглянувшись, заулыбались. Легкая добыча!
И вдвоем насели на Дун.
Индаро, пошатываясь, поднялась на ноги. Тряхнула головой, пытаясь проморгаться, но в глазах плыло. Все же она рванулась вперед, как-то по-детски неуклюже размахивая мечом, и кто-то из врагов повернулся ей навстречу. Она поглубже вздохнула и нырком бросилась ему в ноги, яростно рубанув обломком меча по внутренней стороне бедра. Второй, не успевший встать в стойку, обернулся, и Дун швырнула в него меч. Бросок вышел не особенно метким, синекожего ударило в плечо рукоятью, однако равновесие он все-таки потерял. Индаро, успевшая вскочить, прыгнула на него и вогнала сломанный меч ему в бок.
После чего выхватила меч из его обмякшей руки. Вот теперь перед глазами как следует прояснилось. Кругом было темно, только с восточной стороны мерцали факелы. Оттуда слышались победные крики вражеского войска. Раненая лошадь билась и визжала, из раны на брюхе хлестала кровь. Припав на колени, Индаро перерезала ей горло. Струя крови ударила ей прямо в лицо.
Индаро посмотрела на Дун. Та сидела в пыли, и даже в слабом лунном свете было заметно, как сильно она побледнела.
– Куда теперь? – спросила Индаро, имея в виду, в какую сторону бежать.
Именно бежать, потому что это разгром.
– Я видела, как кто-то из наших уходил на запад. – Дун пожала плечами. – Но в той стороне Город, и там нас точно настигнут. Пошли лучше на север или на юг, там наверняка безопасней.
– Если там найдется еще кто-то из Алых, мы должны к ним присоединиться, – покачала головой Индаро.
Она помогла Дун встать, подперла ее плечом, и они потащились куда-то сквозь темноту…

* * * 

…Море переливалось темной зеленью и синевой драгоценных камней. Оно принимало под луной его обнаженное тело, словно мягкая бархатная постель. Он блаженно распростерся в его глубине, отдыхая под ласками густой вязкой воды. Кожу щекотали пузырьки, поднимавшиеся навстречу размытому солнечному свету, проливавшемуся вниз, точно сквозь матовое стекло. Крупные пузыри всплывали медленнее, обтекая его грудь и бока, мелкие – просачивались между пальцами рук и ног. Он лежал лицом вниз, всей кожей ощущая давление воды…
Потом он вдруг вспомнил, что не может дышать под водой, и попытался приподнять голову. В ноздри ударил запах пропитанной кровью земли…
Фелл хотел открыть глаза, но ресницы накрепко склеились. Он был почти лишен возможности двигаться. Казалось, ему раздавило все ребра: он никак не мог набрать воздуху в грудь. И так жарко… Правая рука была вытянула вперед, за голову. Он кое-как подтянул ее к себе и сделал попытку приподняться.
Каждый удар сердца отдавался в висках. От резкого движения голова закружилась. Вся земля накренилась вместе с его распластанным телом. Фелл вцепился в твердь и стал ждать, пока она не успокоится. Потом вновь втянул воздух пополам с грязью и повторил попытку. Какая-то тяжесть навалилась ему на спину и на ноги. Застонав от натуги, Фелл с грехом пополам высвободил голову и правое плечо. Когда мир вновь встал на место, он разодрал слипшиеся веки и огляделся.
Оказывается, стоял солнечный день. А сам он лежал в куче трупов, кое-как сваленных один на другой. Прямо перед собой Фелл увидел тело Малачи, северянина, прослужившего в его отряде всего несколько злосчастных дней. У него было срублено полголовы. Фелл скорбно озирался, отмечая лица служивших под его началом месяцы и даже годы. Сколько знакомых глаз запорошила пылью смерть…
Он вспомнил ночную тревогу, несущихся всадников… вздыбленного коня, удар копытом по голове… У его Диких Котов не было ни одного шанса. Где стража? Неужели он оказался единственным выжившим?
Фелл застонал, и боль вновь уложила его наземь.
Мгновение спустя он уже размышлял, чего ради они сгребли павших в кучу. Может, собрались сжечь? Страх сгореть заживо придал ему сил, он вновь приподнялся, сумел высвободиться и кое-как отполз подальше от мертвецов. Полежал, переводя дух, после чего заставил себя пошевелиться и наконец встал.
Совсем выпрямиться не удавалось: голова кружилась и страшно болела, он совсем ослабел и с трудом удерживал равновесие. Фелл плотно сощурился и попробовал осмотреться. Яркий свет жестоко ранил глаза.
Нигде ни малейшего движения… И никаких признаков других выживших. Ко времени ночной атаки большинство лежавших вокруг него уже были ранены и не способны оборониться от конницы. Фелл долго всматривался в даль, но и врагов не обнаружил. Это, впрочем, вовсе не значило, что они не собирались вернуться. Не просто же так они приложили столько усилий, сваливая в кучу убитых. Сейчас они, наверное, гонялись за беглецами. На их месте Фелл именно этим и занимался бы. Значит, к их возвращению надо будет уйти отсюда как можно дальше.
Он только посмотрел, не найдется ли где фляжки с водой. Долго попадались только пустые, но наконец в одной плеснуло на донышке. Фелл жадно выпил, боль в голове начала отступать. Потом подобрал меч, затупленный, но хоть целый, и кинжал с отломанным кончиком. Сел, спустил правый сапог и вытащил тонкий нож, который носил за голенищем. Сунул оба коротких клинка за пояс, а меч – в ножны. Проверил кошель. По счастью, враги слишком торопились и не обшарили мертвых. В кошеле нашлось немного вяленой говядины, завернутой в бумажку. Фелл сунул мясо в рот и принялся жевать. Это была та еще работа, к тому же безвкусное мясо в разжеванном виде делалось клейким и липло к языку и зубам. Вот бы еще хоть чуть-чуть воды…
Только тут Фелл задумался, в какую сторону идти. Между ним и Городом было полно врагов, но именно там ждало спасение. Однако лошади, удравшие с поля боя, наверняка ускакали на север, к реке: лошади всегда чуют, где вода. Значит, надо двигаться на север. Может, удастся осиротевшего коня отловить.
Стояла полуденная жара, когда наконец он тронулся в путь, обмотав голову клоком алого плаща для защиты от солнца. Он тащился сквозь колышущийся зной, по-прежнему не видя ни неприятельских солдат, ни уцелевших Диких Котов, ни бродящих лошадей. На севере и западе не было вообще ничего, кроме бесконечной равнины, простиравшейся до пыльного горизонта. Идти через низкорослый кустарник было нетрудно, но боль в голове грозила сжить со свету. В конце концов Фелла вырвало недавно съеденным мясом. Отдышавшись, он заковылял дальше. Шаги становились все короче и неуверенней, голова кружилась, мир плыл и качался перед глазами. Боль делалась невыносимой, он постанывал на ходу – каждое движение мучительно отдавалось в висках. Колени подогнулись, и он рухнул наземь, ненадолго потеряв сознание.
Когда он очнулся, пустой желудок опять скрутили рвотные спазмы. Фелл попытался оглядеться. Бурая пустыня плыла, раскачивалась, кружилась. Чувствуя себя слабее новорожденного ягненка, он заполз в отлогую яму, прикрытую невысокой скалой. Там нашлось немного сухих веток; он сумел соорудить небольшой костерок и трясущимися руками высечь огонь. После чего, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, вытащил кулечек трав, которые всегда держал при себе, и бросил их в пламя. Зелья оставалось совсем немного, и он мысленно воззвал к божественным целителям Аскела, чтобы его хватило. Приставив ладони ко рту, стал вдыхать едкий дымок, борясь с дурнотой, сосредоточившись на том, чтобы сохранить сознание. Еще один глубокий вдох… Зелье наконец-то начало оказывать действие. Боль усилилась, вырвав у него стон. Он очень бережно уложил голову наземь и позволил себе уплыть в черноту.
Когда он снова открыл глаза, боль исчезла. Фелл полежал какое-то время, наслаждаясь ее отсутствием. Десять лет назад ему в голову угодило копье, повредив кость. С тех пор жуткие головные боли сделались его постоянными спутницами. Что забавно, чудесную травку ему дал не лекарь, а девушка-служанка из гостиницы в Отаро два года назад. Она нашла его, беспомощного, на полу комнаты, распластанного чудовищной болью. И сразу предложила это зелье, но он отказался, сочтя его колдовским. Девушка ухаживала за ним четверо суток, пока длился приступ. Когда он уезжал, она чуть не силой всунула кулек ему в руку, и он взял, не желая обижать добрую служанку, но собираясь попозже выкинуть. Через несколько недель, скрученный очередным приступом, он от отчаяния попробовал травку… и был поражен ее целительной силой. При первой же возможности Фелл снова посетил ту гостиницу, имея в виду щедро отблагодарить девушку, но, увы, ее там уже не было. Пришлось с войском уйти, сказал ему хозяин. А дите свое она поручила старой матери кузнеца.
Фелл сам был безотцовщиной. Он оставил старухе свое жалованье за целый год. Та сперва в восторге благодарила, а потом попробовала вытянуть из него еще денег, решив, что он и есть отец ребенка.
И вот теперь он извел последние остатки дивного зелья. Во время новых приступов ему придется несладко…
Но пока это было самой меньшей из его забот. Поднявшись на ноги, Фелл в который раз огляделся. День клонился к вечеру. Фелл стоял на краю целого моря высокой травы. Северный ветер гонял по ней волны, как по воде. Вверху, высматривая добычу, легко кружил белый ястреб. Фелл втянул ноздрями прохладный вечерний воздух. Травяной запах веселил душу, но всего лучше было явственное дыхание близкой реки. Вода! Скоро можно будет вволю напиться, тогда и силы вернутся.
Вдруг там и лошадь найдется? А если ему совсем уж повезет, так и вражеский труп…

13

Симиос Хайнорт был юным воином родом из Гара. Легкий пушок у него на щеках еще не заслуживал названия бороды, тем не менее Симиос считался ветераном: он сражался уже два года.
Его матерью была незамужняя пастушка. Однажды в ночи она покинула стадо, чтобы в муках и страхе произвести на свет дитя. Когда маленькая деревня проснулась, вопящий темноволосый младенец стал зримым подтверждением ее позора. Жители, конечно, закидали пастушку камнями, и она бежала прочь, унося ребенка на руках, еще не отмытых от родовой крови. Ее немолодые родители, потрясенные и напуганные столь безобразным событием, вынуждены были последовать за дочерью: другого выбора им не оставили. Четверо беглецов нашли прибежище в деревне за двадцать лиг от своей собственной. Там дитя стали считать сыном павшего героя, отважного конника, не вернувшегося с войны.
Симиос вырос высоким и крепким, румяным и кудрявым. По натуре тихоня, он вечно держался с краешку и никогда не встревал в горячие – особенно после нескольких кружек – споры боевых товарищей, имевших по каждому поводу свое нерушимое мнение. Обычно именно он уводил крепко набравшихся друзей домой после ночи излишеств. А если ему не спалось, то от беспокойства о матери, а вовсе не из-за страхов касаемо завтрашней битвы.
Последний раз он побывал дома прошлой осенью. И даже успешно присватался к дочке деревенского красильщика, но после возвращения в отряд никому не стал об этом рассказывать, опасаясь неизбежных в подобном случае грубых насмешек. И держал невестин памятный подарок – клочок тонкой материи с вышитыми именами влюбленных – подальше от любопытных глаз…
Фелл Эрон Ли нашел его тело у реки: горло разрублено, карие глаза засыпаны песком. Вот это действительно был подарок судьбы! Синекожие обычно самым тщательным образом подбирали своих павших, но этот солдат, похоже, погиб еще до потопа, и река унесла труп. Теперь он волей-неволей соседствовал с десятками мертвых горожан, чьи тела уже начали раздуваться на беспощадной жаре.
Фелл стащил с себя искромсанную алую форму и спрятал ее с глаз долой в чей-то брошенный заплечный мешок: она могла еще понадобиться, когда он покинет занятую врагом территорию. Очень не хотелось расставаться с нагрудником, что верой и правдой служил ему последние пять лет. Но в мешок его не запихнешь, а на себе оставлять было чревато. Как ни жаль, пришлось бросить.
Натягивая одежду, снятую с мертвого, Фелл обратил внимание, что парень старался следить за собой. Разрывы и порезы на синей форме были опрятно заштопаны.
Фелл как раз прикидывал, подойдут ли ему сапоги покойника: сопоставить размер ноги оказалось неожиданно трудной задачей. В это время издали послышались голоса, и Фелл на всякий случай вжался в землю на берегу. Это оказалось вражеское подразделение. Солдаты собирали вдоль всей реки мертвецов и складывали на телегу. Они довольно долго нагружали повозку, но наконец удалились, держа путь на восток. Близко к Феллу они так и не подошли. Едва они скрылись, как он поднялся и зашагал в противоположную сторону. Шут с ними, с сапогами, в конце концов. Сколько угодно солдат-горожан носили сапоги, снятые с синекожих. И наоборот.
Все карты, понятное дело, утонули вместе с затопленным лагерем. Фелл на ходу вызывал их в памяти, стараясь представить свое местоположение. Он успел удалиться от полей Салабы к северо-западу. Если двигаться прямо на запад, то завтра к середине дня, пожалуй, в пределах видимости окажутся стены Города. Он не был ранен и хорошенько запасся водой у реки. И на удивление бодро, чуть ли не весело шагал через голую степь. Уже не впервые он задумывался о действии целительных трав: они не только спасали от головной боли, но и поднимали настроение.
Хотя, конечно, в глубине души он понимал: сейчас ему полагалось бы скорбеть о страшных потерях. Возможно, чувствовать вину за то, что остался защищать безнадежную позицию вместо того, чтобы под прикрытием темноты предпринять рывок к Городу.
Он слышал, как шептались солдаты, называя его неуязвимым. Год за годом его соратникам выпускали кишки, их травили, рубили голову, топили, даже сжигали живьем – однажды и такое случилось. А на нем ни царапины. Может, отчасти поэтому мужчины и женщины, служившие в его отряде, так тянулись к нему: глядишь, частица его удачливости передастся и им. Что ж, ему действительно грех было роптать на судьбу. Но то, что он неизменно оставался в живых, пока его друзья и товарищи гибли один за другим, невольно сеяло в душе семена вселенской вины.
Есть нехитрая воинская премудрость: человек, боящийся поражения, неизменно проигрывает наделенному волей к победе. Сам Фелл считал, что в отличие от большинства военачальников попросту очень расчетливо подходит к каждому сражению, стараясь обойтись наименьшими потерями. Это снискало ему любовь подчиненных и ревность завистников. Правда, завистников он тоже почти всех благополучно пережил.
Он вновь подумал об Индаро. Спаслась ли она?
Шагая вперед, Фелл не терял бдительности и довольно легко уклонялся от небольших вражеских отрядов, попадавшихся на пути. Разок ему пришлось распластаться в зарослях колючих кустов, пока совсем близко, радуясь одержанной победе, проходил отряд синекожих.
В ту ночь он неплохо выспался у подножия небольшого скального выхода и поутру двинулся дальше вполне отдохнувшим, только желудок жаловался на отсутствие пищи.
Он уже понадеялся, что скоро впереди замаячат знакомые стены, и начал прикидывать, а не сбросить ли вражескую форму, когда послышался слитный топот, быстро приближавшийся с юга. И как-то очень внезапно над низким взгорком показался отряд, шагавший прямо на него. Фелл приготовился объявить себя верным солдатом Города и при необходимости доказать это…
Однако перед ним оказался отряд синекожих. Семеро солдат и начальник на лошади. Когда они приблизились, он скроил обрадованную физиономию и поспешил навстречу.
Предводитель был мужчиной кислого вида, похоже из фкени: жесткое лицо разрисовано глубокими шрамами, как того требовал обычай племени, уши в зарубках.
– От какой части отбился, солдат? – хмуро спросил вожак, глядя с седла.
– От Десятой, – пробурчал Фелл.
Проведя год на Салабе, он знал неприятельские войска чуть не лучше своих собственных. Перед ним были пехотинцы; вряд ли они хорошо разбирались в коннице. Хотя что касается офицера…
– А разве Десятая не погибла в наводнении?
Длинная темная физиономия решительно ничего не выражала, но это была явно проверка.
– Никак нет, господин! – Фелл нахмурился, изображая недоумение. – Несколько лошадей мы потеряли, но люди все уцелели. Мы гонялись за городскими крысами и угодили в засаду. Меня, похоже, треснули по башке рукоятью меча. Очухался, смотрю – кругом никого… Хорошо, что вы повстречались! Я и то уж было решил, что на поганых крыс напоролся…
– Кто у вас предводителем был?
– Марло, – без запинки ответил Фелл.
– Твое имя, солдат?
– Пейтер Эдо, господин.
Начальник удовлетворенно кивнул и жестом велел ему присоединиться к маленькому отряду. Фелл занял место в хвосте, кивнув оказавшемуся рядом солдату. Однако расспросы, как выяснилось, были еще не окончены. Начальник повернулся в седле:
– Алдуса Эдо, однофамильца своего, знаешь?
– Никак нет, господин.
– Но он же второй по старшинству в твоей части, парень!
– Никак нет, господин, – упрямо повторил Фелл. – Должно быть, я его не застал.
Он не имел никакого понятия, удовлетворил ли такой ответ придирчивого командира. Фелл знал имена нескольких военачальников Десятой, почему, собственно, и выбрал именно эту часть, но ни о каком Алдусе Эдо ни разу не слышал. Начальник наградил его долгим взглядом, потом отвернулся и послал коня шагом вперед. Вот бы знать, удался ли обман?
– Хорошие сапоги попались? – спросил соседний солдат.
Это был рослый молодой парень с глазами старика и повязкой на шее. Он смотрел на ноги Фелла.
– В десять раз лучше наших. – Фелл понизил голос для крамольного признания. – Знаешь, я всегда стараюсь раздобыть обувку получше. Другие, они золотые зубы ищут и всякое такое, ну а я добрые сапожки присматриваю. Вот в этих, например, могу полсуток шагать, сидят, точно родные.
– У меня дружок обеих ступней лишился из-за скверных сапог, – подал голос еще один солдат.
Глаза у него были красные, воспаленные, он часто моргал.
– Интендантам точно враги приплачивают, – кивнул Фелл.
– Тебе тоже так кажется? – Солдат с удивлением посмотрел на него.
– По мне, правда святая.
Шедший впереди услышал их разговор и стал жаловаться на неудобный шлем. Фелл про себя усмехнулся. Солдаты одинаковы во всех армиях мира.
– А что у нас за начальник? – спросил он нового товарища, кивая на всадника.
Красноглазый откашлялся и сплюнул в пыль.
– Совсем его не знаю, – сказал он наконец. – Не уверен даже, что он вправду начальник. Просто мужик на лошади, который взялся нами командовать.
Они двигались на юго-восток, и Фелл в который раз принялся гадать, что же сталось с основными силами Города. Его отряд стоял далеко на правом фланге, поэтому их и отрезало, когда начался потоп. Однако бо́льшая часть войска могла остаться вовсе не тронутой. Фелл довольно далеко ушел на север, потом на запад. Теперь они шагали к юго-востоку. Так и замкнутый круг описать недолго…
Ему очень не хотелось выдавать свою неосведомленность, но в конце концов он вынужден был спросить:
– А какой у нас приказ?
Красноглазый с любопытством посмотрел на него.
– Выживших добивать, – чуть не по складам, словно разговаривая с ребенком, проговорил он.
– Кажется, я бродил в одиночку дольше, чем мне представлялось. – Фелл тряхнул головой, чувствуя, как холод охватывает все тело. – Выживших после наводнения, что ли?
– Какого наводнения, тупица? – ухмыльнулся солдат. – После сражения! Мы одержали победу при Салабе, величайшую, какие знал мир! Перебили двадцать тысяч Алых за один день!

* * * 

Итак, равновесию на полях Салабы, длившемуся более года, пришел конец. Как вскоре выяснил Фелл, начало положило наводнение, имевшее сокрушительные последствия. Не только его отряд был смыт, отрезан от своих и затем уничтожен. Такая же судьба постигла и всю Приморскую армию. Погибли даже некоторые полководцы: им, возможно, впервые за десятки лет пришлось взять в руки меч и самолично защищать Город и собственные жизни. Многих взяли в плен и теперь, по слухам, пытали, чтобы выведать тайны обороны. Фелл невольно принялся гадать, пришлось ли драться в рукопашной Ранделлу Керру. Он припоминал высокую башню и полководцев, попивавших вино наверху. Представлял ее окруженную неприятелем, а может, и подожженную. Жалости он почему-то так и не испытал.
Потом он опять подумал об Индаро. Он не видел ее тела среди павших, но лучше уж ей было погибнуть, чем угодить в плен. Фелл слышал немало россказней о том, какие жуткие пытки синяки применяли к пленницам, прежде чем убить. Правда, зримые свидетельства ему ни разу не попадались.
Женщин решено было призывать в действующую армию лет двадцать назад, когда оказалось, что в Городе осталось очень мало мужчин. Фелл тогда был молодым пехотинцем и со всей душой участвовал во всеобщих насмешках над перепуганными девчонками, присланными на передовую. Что касается полководцев, то они, получив высочайшее указание, которое считали бессмысленным, действовали соответственно. Девушек погнали в бой, не позаботившись должным образом снарядить и обучить. Понятное дело, они гибли тысячами, в полном соответствии с издевательскими предсказаниями мужчин. Однако рядовые солдаты мало-помалу вспомнили кто жену, кто сестру, кто возлюбленную, оставшуюся в тылу, и, преисполнившись участия, стали сами обучать женщин и снабжать их нагрудниками и шлемами, взятыми в битвах. Тем не менее целое поколение молодых женщин Города было практически уничтожено, прежде чем высшее начальство сообразило: если уж девушкам было велено драться, их нужно снабжать и обучать точно так же, как и парней.
Индаро пришла с третьей волной женщин-воительниц. К тому времени с шестнадцатилетними новобранцами обоего пола стали обращаться одинаково. В ту золотую ночь, когда Фелл впервые увидел ее, он уже знал, кто она такая. Дочь политика, попавшего под подозрение, сестра беглеца и сама побегушница, сотрудничавшая с архивестницей. Когда около полуночи она появилась у него в палатке, он еще не решил, как с ней поступить.
Она была рослая, почти с него самого, и болезненно худая. Острые скулы, обтянутые кожей, казались двумя лезвиями. Грязная, предельно усталая, она все-таки держалась с благородным достоинством, которое сразу заворожило его. Темно-рыжие волосы отсвечивали великолепием заката после бури, а фиалковые глаза под темными бровями словно прятались в серой тени. Фелл попросту потерял дар речи.
Молчание затягивалось, и в конце концов он только и выдавил:
– Я знал твоего отца.
Она уставилась на него, глаза чуть округлились. Тут до него дошло, что она, верно, решила, будто он вознамерился ткнуть ее носом в прошлое родителя, и он поправился:
– Я никогда не верил тем, кто говорил, будто он породил целый выводок отступников.
Какой еще выводок? Что он вообще нес? Он что, хотел ее насмерть оскорбить?
– Отец ничего не знал о моем… отсутствии, – сухо и отрешенно сказала она, глядя поверх его головы. – Он отрекся от меня, господин мой.
На самом деле она лгала, и Фелл это знал. А еще он видел, что она не пыталась себя защищать – только отца.
– Я занимаюсь тем, что пытаюсь выигрывать битвы, – сообщил он ей, спрашивая себя, на кой он взялся что-то объяснять. – Мне нужно все, что я могу для этого собрать. Ты, говорят, отменная фехтовальщица, а такими я не разбрасываюсь…
После этого она постоянно присутствовала в его мыслях. Помнится, он не стал возражать, когда она попросила разрешения оставить при себе служанку. Правду сказать, такая просьба его позабавила. Индаро уж точно не старалась вписаться в новое окружение. Прочее воинство во главе с предводителем отряда довольствовалось старыми кожаными камзолами, некогда алыми, а теперь вылинявшими от непогод у кого до розового, у кого до серого цвета. Индаро же была неизменно облачена в ярко-алое обмундирование и латы, регулярно добываемые одни боги знают где. До Фелла доходили пересуды о ней. Ее считали слишком наглой и, в общем-то, не любили. Фелла это не особенно удивило.
А потом разразилась битва в Медном ущелье. Раненая Индаро, орудуя двумя мечами, в одиночку сдерживала целый отряд неприятеля, давая время товарищам оттащить в безопасное место покалеченного Мака Одарина. Вот Мак – тот был всеобщий любимец. Что интересно, воркотня по поводу нрава Индаро с того времени прекратилась.
Сам же Фелл обнаружил, что порывается глаз с нее не спускать. После каждой переделки он должен был лично удостовериться, что с ней ничего не случилось. Он честно пытался отделаться от неотступных мыслей о ней, и все равно в самые неподходящие моменты непрошеным наплывал запах ее волос, а перед мысленным взором возникал грациозный изгиб спины, когда она поворачивалась, чтобы уйти.
Хотя он едва ли словом с ней перемолвился до того самого времени, когда, прочно окопавшись на Салабе, получил приказ послать нескольких ветеранов в личную императорскую охрану. Ознакомившись с распоряжением, Фелл решил прикинуться, будто неверно понял. Солдат у него и без того было в обрез. Однако он не мог не воспользоваться случаем отправить Индаро с передовой. Ее и Эвана Квина. Последние полгода положение на Салабе медленно, но верно ухудшалось. Фелл боялся плачевного исхода, но все равно разрывался между желанием отослать Индаро подальше от опасности и жаждой удержать ее подле себя. А окончательное решение принял, смешно сказать, поддавшись искушению иметь повод с ней поговорить!
Когда он увидел их с Эваном в шатре-харчевне, ему показалось, что сами боги послали ему счастливую возможность. Индаро немедленно вызвалась на задание – как, собственно, он и предполагал. Она и все прочие за столом. Дун, Эван и тот белобрысый юнец, чье имя он никак не мог запомнить. Помнится, Фелл вернулся к себе очень довольный. Он-то думал, будто отсылает этих двоих отдохнуть, а оказалось – прямо в засаду.
Тем не менее Индаро выжила. Она всегда выживала…

* * * 

Бесплодные земли к востоку от Города официально именовались равниной Дерзновенного подвига, однако народ называл их попросту Безлесьем. Это и была самая настоящая степь, тянувшаяся от поймы великой реки Керчеваль до самого Города. Безлесье было еще и безводным, на первый взгляд совсем пустынным, но в действительности там кишмя кишела мелкая живность. Лежа у края небольшого распадка, Индаро несколько часов вглядывалась в восточную сторону горизонта, чувствуя себя такой же иссохшей и пропыленной, как все вокруг. Вражеских солдат нигде не было видно, но вот кроликов, искавших пропитание в облезлом кустарнике, здесь были целые полчища. Они забавляли ее. Индаро только гадала, каким образом такое количество зверьков умудрялось прожить на исхлестанной ветром траве и скудной зелени кустов.
Индаро лежала на животе, устроив подбородок на сложенных руках и покрыв голову тряпкой от палящего зноя. Кролики постепенно подбирались ближе, настороженно поглядывая большими глазами. Наконец какой-нибудь один шарахался прочь – и десятки следовали его примеру, вскидывая белые хвостики. Потом, опять-таки разом, все останавливались, садились столбиками и смотрели. Индаро спрашивала себя, чего они так боялись. Что за хищники, питающиеся кроликами, водились в этих негостеприимных местах? Она поглядывала в белесое небо, но и оно было пустынно. Никто не кружился там, не высматривал, кого бы попушистее утащить на ужин голодным птенцам.
Смешные зверьки отвлекали Индаро от голодных спазмов в желудке и от непрекращающейся мучительной жажды. А еще от мыслей о раненых, лежавших позади нее в распадке.
После побоища они с Дун заковыляли на запад. Шли всю ночь, а на рассвете повстречали маленький отряд Алых, также спасшихся от резни. Двое смертельно раненных умерли в первую же ночь. На следующую – не стало еще одного. Осталось всего пятеро. Во-первых, она сама и Дун, чья рана заживала на удивление хорошо. Еще с ними был Гаррет, по обыкновению целехонький. Ловчий, тот самый северянин с ярко-рыжими косичками, был неглубоко ранен в бок, и даже сломанная лодыжка не мешала ему прыгать на самодельном костыле. А вот Квеза…
Маленькая женщина была ранена в живот, вероятно копьем. Кровотечение остановили, но наружу точилась бесцветная жидкость, и рана воняла. Квеза лежала в полузабытьи, бормоча нечто бессвязное. Все ждали, что и она умрет в первую же ночь, но она упрямо держалась. Индаро так и не смогла заставить себя бросить ее. Если доставить Квезу в Город, она, может, и выживет. А это станет возможно, если явится подмога. Так что Индаро высматривала врагов, могущих появиться с востока, а Гаррет не сводил глаз с западного горизонта, откуда могла прийти помощь.
Полдень уже давно миновал. Индаро чувствовала нарастающую сонливость. В это время послышался шорох, и рядом с ней неловко угнездился Ловчий.
– Надо бы сегодня ночью переход предпринять, – сказал он.
Лицо у него было серое от боли.
Индаро понимала, что он прав. Но промолчала.
– Твоя девушка умрет все равно, – продолжал он. – Незачем всем остальным умирать вместе с ней.
Этот довод он приводил и раньше.
– Сделаем носилки. Мы с Гарретом сможем нести ее.
– Девка, ты сама на ногах еле держишься! Мы все слабы, точно слепые кутята!
– Она же крохотная, – возразила Индаро. – Весу – как в заплечном мешке.
– Ну как знаешь. – Он передернул плечами. – Все равно Гаррет при тебе точно хвостик. Что скажешь, то он и сделает.
Сделав усилие, Индаро приподнялась и развернула колени, собираясь встать. От резкого движения закружилась голова. Нужно раздобыть воды, и как можно скорее. Иначе всем смерть.
– За нас не волнуйся, – сказала она северянину. – Сам держись давай.
Он ухмыльнулся в ответ и пополз назад к остальным. Индаро вновь глянула на восток и… заметила там движение.
Она сощурилась, прикрыв от солнца глаза. Вдалеке определенно двигалось темное пятнышко.
– Идут, – тихо проговорила она.

* * * 

Янту Тессериан, всадник-фкени, чувствовал, как сверлил его спину взгляд новичка. Этот взгляд словно бы проницал кожаный доспех и щекотал изнутри грудную кость. Малый не нравился ему. И доверия не внушал. Из Десятой? Ага, так ему и поверили. Янту не сомневался, что синеглазый здоровяк был либо беглецом из своего отряда, либо вообще из проклятых крыс. Может, даже военачальник. Ну ладно. На данный момент новенький, не подозревая о том, шагал в направлении Семнадцатой Восточной – подразделения, где служил сам Янту. По меркам расстояний, привычных для фкени, до него было полдня пешего хода на юг, если не меньше. Наглец шел сам, избавляя их от необходимости вязать его и волочь на себе. Если он и правда военачальник, его допросят. Другое дело, придурки вроде него обычно ничегошеньки не знают. Их полководцы держат их в неведении, даже в бою.
Родная деревня Янту располагалась у подножия Лунных гор, столь же прекрасных, сколь и коварных. Рослых людей здесь не то чтобы не жаловали, их, скорее, жалели. Считалось, что из них получаются плохие солдаты. Высокие деревья первыми падают под напором бури, так и рослые воины первыми попадают под секиры. Человеку нужно быть невысоким и коренастым, таким как сам Янту. Они любого долговязого достанут либо в пах, либо в брюхо. Рослые солдаты постараются поразить тебя в голову или в шею, а эти части тела всего лучше защищены. Сами они – что те деревья с длинными размахивающими ветвями. Легкие мишени!
Правда, они были еще и вероломны. Когда голова находится так высоко, поди разбери, о чем думает человек. Янту остановил лошадь и, повернувшись в седле, жестом велел солдатам проходить вперед. Так вот, рослый новичок проследовал мимо, даже не покосившись. Янту привстал в стременах и завертел головой, оглядывая пустынную равнину. Нигде ничего.
Он заметил только кроликов, кормившихся справа. Те были слишком далеко, чтобы разглядеть Янту и испугаться, но что-то насторожило их. Там, на западе, белые хвостики просигналили неожиданную тревогу. И бежали они точно не от него. От кого же? Кролики были глупыми созданиями. Иной раз их мог обратить в бегство падающий листок. Янту напрягал зрение, силясь понять, что же их напугало. Ничего…
Он взвесил все за и против, потом все-таки развернул коня вправо и велел солдатам рассыпаться веером. Люди повиновались бегом, держа наготове мечи и копья. Янту рысил рядом, вытаскивая копье и управляя лошадью одними коленями. Кролики бросались врассыпную, удирая от бегущих людей.
Шагах в пятидесяти впереди виднелось небольшое возвышение. Вот уже осталось сорок шагов… Янту рассмотрел скрытное движение по ту сторону и заулыбался. Тот, кто испугал кроликов, сам был охвачен страхом.
Вот кто-то вскочил на ноги и бросился вправо. Женщина! Крысиная баба. И она удирала. Янту погнал за ней коня. Только городским недоумкам могло прийти в голову вооружать своих баб!
Погоня оказалась недолгой. Женщина бежала быстро, но он был быстрей. Янту уже изготовился метнуть копье, но помедлил – так скоро завершать охоту ему не хотелось.
Женщина вдруг развернулась и, бросившись кувырком, скрылась под брюхом его лошади. Янту рванул повод, разворачивая животное. Он успел заметить какое-то размазанное движение у своего правого стремени. Крысиная баба с невероятной скоростью взвилась с земли и вогнала меч ему в бок. Сперва клинок скользнул по доспехам, но потом рассек бедро. Янту, обожженный болью, хотел ударить ее черенком копья по голове, только женщины на прежнем месте уже не было. Испуганная лошадь заржала от неожиданности и взвилась на дыбы – ее что-то задело по носу. Янту, почти беспомощный из-за раны в бедре, силился удержаться в седле. Новый удар пришелся по спине. Янту соскользнул наземь, держа меч наготове. Припал на колено и стал озираться. Крыса уже мчалась назад, к своим товарищам. Янту был забыт.
Он кое-как завел руку за спину, потом посмотрел на ладонь. Она была липкой от крови. Ну что ж, рукоять меча приклеится и не выскользнет. Он поспешил следом за женщиной. Она схватилась сразу с двоими из его людей. Ее меч был красным от его, Янту, крови. Двое были уже мертвы, а тот, новенький… бился с Алвой, его лучшим фехтовальщиком, неустрашимым и похвально низкорослым бойцом. Хромая, Янту поспешил Алве на помощь. За маленькой возвышенностью кипела еще одна схватка. Здоровяк с рыжими косицами и светловолосая женщина бок о бок защищали раненого. Да тут целое крысиное гнездо!
Ноги Янту ступали все неувереннее, накатывала слабость. Неужели раны его настолько тяжелые? Он вроде бы шел на выручку Алве, но почему-то оказался вдруг на коленях, а перед глазами возник земной прах: на него капала его кровь и немедленно впитывалась. Янту кое-как поднял глаза. Алва лежал мертвый, его шея была почти перерублена. Синеглазый уже мчался на помощь женщине.
Янту распростерся на земле и стал смотреть в небо. Оно было белесым и таким ярким, что стало больно глазам. Он прикрыл веки, и кругом стала сгущаться уютная темнота. Спустя довольно долгое время он все-таки разлепил ресницы и увидел над собой рослого новичка. Глаза у него были цвета небес над родным домом Янту. И светились каким-то жутким состраданием…

14

Умер?
Фелл кивнул.
– Сказал что-нибудь?
– Этот – нет. – Он покачал головой. – Я только знаю, что Семнадцатая стоит к югу отсюда. Они двигались на соединение с ними. Так что лучше нам уходить к западу.
Он стоял на коленях, щупая пульс Квезы. Индаро смотрела на него, понимая: если они расстанутся навсегда, вот таким она его желает запомнить. С каменным лицом, ведущим счет мертвым и живым, чтобы знать, на что рассчитывать в битве.
Она сделала еще глоток воды из трофейной фляги.
Когда прямо на них ринулись синие, она уже решила: все, конец. Начальник на коне и шестеро пеших – мыслимо ли отбиться? Она только и могла придумать – увести предводителя и по возможности расправиться с ним, оставив шестерку рядовых Гаррету и двум солдатам, еле державшимся на ногах. Свалив командира, она побежала обратно, уверенная, что ее друзья уже мертвы… И глазам своим не поверила: рядом с ними дрался возникший откуда-то Фелл. Какими судьбами? Измученный разум породил немыслимые картины: восстал из земли, обернувшись яростным демоном… слетел с небес, став ангелом мщения… Потом она сообразила, что его привели с собой враги, и впервые за долгое-долгое время вознесла благодарственную молитву богам льда и огня.
И вот синие все были мертвы, а они уцелели. И теперь у них в достатке имелось воды. Одного жаль: лошадка предводителя удрала неизвестно куда. Фелл отправил Гаррета поискать ее, но тот пока не вернулся.
– С лошадью или без, но сегодня ночью мы пойдем в Город, – сказал им Фелл. – Сделаем из копий носилки и понесем Квезу.
Индаро покосилась на Ловчего, но тот с непроницаемым видом перевязывал порез на плече Дун.
– Ты ранен, – только и сказал северянин, указывая пальцем на грудь Фелла.
– Ну да. – Фелл осмотрел себя.
– А нагрудник твой где? – задала бессмысленный вопрос Индаро. Он не ответил, и она предложила: – Дай посмотрю.
Он послушно уселся и содрал пропитанные кровью обрывки рубашки. Индаро плеснула из фляги, промывая длинный неглубокий порез повыше сердца.
– Воду зря не трать, – пробурчал Фелл. – Путь впереди долгий.
Потом откинулся назад и закрыл глаза, а она приготовила нитку с иголкой. И стала накладывать швы, двигаясь справа налево и отдельно закрепляя узелком каждый стежок, чтобы не разъехались. Над правым соском, рассеченным новой раной, у него виднелся старый шрам в виде буквы «С». И этот шрам не был получен в бою. Индаро поняла: он был выжжен, словно клеймо. Ей вспомнилось, что у Броглана имелся такой же.
Сумерки заставили ее склониться пониже. Она вдруг почувствовала дыхание на своих волосах и вскинула глаза. Фелл смотрел на нее сверху вниз, его лицо было совсем рядом. Потом он снова прикрыл глаза и откинулся назад. На правом плече у него виднелась татуировка: орел, несущий в когтях меч.
– Это не Четвертая Несокрушимая? – спросила она.
– Да, – помолчав, кивнул он.
– А шрам? На клеймо похож…
Фелл отвечать не пожелал. Индаро невольно задумалась: почему он держится с ней так холодно и отстраненно? Неужели все считает побегушницей, допускаемой в битвы лишь от великой нужды? Что еще ей надо совершить, чтобы очиститься в его глазах?
Тут до нее дошло, что он рассеянно смотрел куда-то в пространство. И напряженно прислушивался. Индаро подняла голову.
– Идут! – подала голос Дун, сидевшая на камне, который служил им наблюдательной вышкой.
Все потянулись к оружию, но Дун вгляделась и добавила:
– Это Гаррет. Что-то несет…
Он тащил длинную ветку, высохшую, но крепкую, с развилиной на конце. Вручил ее Ловчему – подойдет в качестве костыля – и повернулся к Феллу:
– Прости, господин. Лошадку я не нашел.
– Врагов не встретил? – спросил Фелл.
– Нет, господин. Только видел, как птицы кружились далеко на юге. А вблизи – никого, ни мертвого, ни живого.
Ловчий уже обмотал сошку тряпьем: получился вполне приличный костыль, причем как раз нужной длины. Северянин довольно хмыкнул и огрел Гаррета по спине. Кажется, впервые Индаро увидела его улыбку. В последнем бою он вконец изувечил сломанную лодыжку: ступня торчала под неестественным углом. Удивительно, что он еще улыбался. Ему лежать бы, свернувшись клубком, и плакать от боли, а он…
– Хочешь, заново кости вправлю? – спросил Фелл.
– Нет уж! – Ловчий ощерился.
– Ну как хочешь. Готовьтесь, выступаем!
Всю ночь они тащились вперед. Луны не было, но звезды светили так ярко, что на пыльной земле обозначились призрачные тени. Индаро подняла глаза: звезды равнодушно смотрели с вечных небес. Ничтожные маленькие люди пытались на несколько жалких мгновений продлить свои никчемные жизни. Фелл с Гарретом тащили на носилках Квезу. Индаро шла рядом, неся в заплечном мешке еду и лекарства, взятые у синих. Ловчий с трудом прыгал на костыле. Замыкала шествие Дун. Порой приходилось останавливаться и ждать, пока не подтянутся двое хромоногих. Поэтому продвигались медленно.
Когда на востоке забрезжили первые проблески света, Фелл объявил привал. Все уселись попить водички. Гаррет встал на страже, Индаро же в который раз принялась щупать биение живчика на шее у Квезы. И опять со страхом ждала, что пальцы уже не смогут ощутить трепета жизни, но нет – спустя некоторое время она улавливала слабенькое, неравномерное «ту-тук, ту-тук». Вот и теперь она подняла голову, встретилась глазами с Феллом и кивнула. Тот только руками развел: ну, мол, и чудеса!
Индаро взяла флягу и влила немного воды раненой в рот. После чего, поддавшись невольному побуждению, взяла руку Квезы и крепко сжала, словно стараясь передать страдалице немного собственной силы. Так она и задремала – держа ее за руку.
Когда она открыла глаза, солнце уже вставало. В глубокой синеве неба полыхало великолепное коралловое зарево, возвещая наступление осени, которую Индаро считала своим особым временем года. У нее с детства была такая привычка – ждать окончания лета, окончания года.
Индаро огляделась. Все спали, кроме Фелла, который нес стражу. Он снова был облачен в свою привычную форму. Индаро невольно спросила себя, спал ли он когда-нибудь вообще.
Она вновь коснулась шеи Квезы, потом подсела к своему предводителю:
– Как рана?
Он пожал плечами, словно это был пустяк, не стоивший упоминания.
– Доберемся сегодня до Города? – спросила она.
– Если синие нас не перехватят, то да. – Фелл упорно смотрел на восток.
– Квеза, может, и выживет.
– Может.
– Она маленькая и легкая. Думаю, удар копья сразу отбросил ее, поэтому наконечник не вошел слишком глубоко.
Фелл наконец повернул голову и вопросительно посмотрел на нее.
– Я к тому, – пояснила Индаро, – что крупный и крепкий мужчина, допустим, устоял бы на ногах и его проткнуло бы насквозь.
– Мысль занятная. Только ты все равно насчет Квезы лишних надежд лучше не питай. Раны в живот – самые скверные.
Разговаривая таким образом, они ничего нового друг дружке не сообщали. Оба были знатоками ран и смертей. Оба множество раз видели все мучительные стадии умирания. Так другие люди беседуют о погоде, когда им не о чем говорить.
Индаро очень не хотелось, чтобы Фелл снова намертво замолчал, и она добавила:
– Отец рассказывал мне, что раны часто воспаляются из-за грязи на оружии и клочков нечистой одежды, попадающих в плоть. Все это остается внутри и начинает гнить. – Она улыбнулась воспоминанию детства. – Он советовал мне всегда надевать чистую рубашку под латы…
Вот тут она в самый первый раз за все время увидела на его лице проблеск веселья. Из-за этого привычные морщинки расположились необычным образом, превратив Фелла в незнакомца. Может быть, даже в мирного человека.
– И когда тебе в последний раз удавалось надеть чистое исподнее?
Она улыбнулась в ответ. Понятие об опрятности было давно позабыто, превратившись во что-то запредельное и загадочное, вроде искусства сыроварения или вызывания мертвых.
– Кажется… в прошлом году. Когда мы стояли в том местечке с тростниковыми крышами и апельсиновыми садами…
– Коппербёрн, – подсказал Фелл.
– Да. Там было красиво. Листья падали… земля как будто горела…
– Осень, – произнес он. – Мое любимое время года.
Отпив из фляжки, Фелл передал ее Индаро. Она сделала большой глоток и хотела что-то сказать о воде, просто чтобы поддержать разговор, но вместо этого открыла рот и спросила:
– Ты всех женщин-воинов презираешь? Или только меня?
– Я вовсе не презираю тебя. – Он нахмурился, вновь став прежним Феллом. – И я очень чту всех наших женщин. Они снова и снова показывают, чего стоят. Они не наделены грубой силой, как мы, но превосходят нас ловкостью и быстротой, а зачастую и беспощадностью.
Ходили слухи, будто воительницы очень любили бить в пах. Лишали врагов мужественности не моргнув глазом. Якобы это даже доставляло им удовольствие.
– Их ранят чаще, чем мужиков, – продолжал Фелл, – но раны оказываются менее тяжелыми, да и поправляются они лучше.
Это тоже было общеизвестно. Индаро сообразила, что ее командир просто размышлял вслух, и прикусила язык.
– Тем не менее, – сказал Фелл, – моя бы воля, женщины не сражались бы в этой войне. Наши враги своих женщин в битву не гонят. И презирают нас за то, что мы это делаем.
– У них просто необходимости нет. И какое нам дело до того, что они о нас думают?
– Никакого. Просто нужно знать это. На войне никаким знанием не следует пренебрегать.
– Ты уже воевал, когда женщин начали призывать?
– Задолго до этого. Хорошо помню, как они впервые появились у нас. Напуганные, по большей части ничему не обученные… Их гнали, по существу, на убой. Тысячами. – Фелл посмотрел на свои руки. Индаро только теперь заметила, что на левой у него недоставало двух пальцев, и стала гадать, о чем он сейчас вспоминал. – Жалко было… И страшно… Некоторые из нас клялись, что никогда больше не допустят такого. К сожалению, до высшего командования очень не скоро дошло, что женщины слишком драгоценны, чтобы бросать их врагам, скажем так, для разминки перед встречей с настоящими воинами…
Индаро помалкивала, понимая, какую бурю чувств вызвали у него те давние воспоминания.
– Женщине следует быть… мирной гаванью для мужчины, – тихо проговорил Фелл. – Миска каши, кувшин воды… мягкое одеяло у очага…
Эти слова рассердили Индаро, но она ничем не показала обиды. Удивительно было, что он решил поделиться с нею сокровенным.
Некоторое время они сидели молча, почти как добрые товарищи.
– Мой отец не был предателем, – потом сказала Индаро.
– Это лишь слова. Ты бы в любом случае его защищала.
– Да. Он мой отец. В моих жилах течет его кровь. Поэтому ты прав. Но ведь и ты сам стал бы защищать своего отца… господин.
Фелл ответил не сразу. Он смотрел на восток.
– А во мне, кажется, течет только кровь чужаков… – помолчав, сказал Фелл, потом снова посмотрел на восток. – Взгляни-ка вон туда… Гаррет говорил, что заметил кружащихся птиц. Я думал, что вон то – дождевая туча. А это туча птиц. Большая причем. И они летят в нашу сторону. Стервятники высматривают трупы…
– Трупы не двигаются.
– И следят за ранеными, – продолжал Фелл. – Если кто-то гонит толпу израненных пленников…
– Думаешь, это Приморская с пленными возвращается?
Он повернулся к ней. В его взгляде была вся бесприютность зимних морей.
– Приморской больше нет, Индаро. Всех наших перебили. Мы, может статься, последние, кто уцелел.
Она потеряла дар речи. Фелл разбудил остальных. Они поспешно снялись со стоянки и скоро уже шагали вперед при свете нового дня.
Уже были видны стены Города, когда умерла Квеза. Индаро шла подле носилок, когда женщина негромко вздохнула – так, словно приняла нелегкое решение. У Индаро екнуло сердце, она сразу остановила мужчин и, пока те стояли, терпеливые, как рабочие кони, принялась выслушивать живчик. Слабенькое биение прекратилось. В теле еще сохранялось тепло, но это было лишь воспоминание о жизни.
Мужчины опустили носилки наземь, и маленький отряд заковылял дальше, оставив тело Квезы стервятникам.

* * * 

Громовой топот несущихся копыт за спиной был самым последним звуком, который Дун желала бы услышать.
Она шла рядом с Ловчим. Фелл с Индаро держались впереди, Гаррет был замыкающим. Фелл время от времени останавливался, чтобы Ловчий мог их догнать. Дун только гадала про себя, сколько еще вытерпит северянин. Требовалась недюжинная выдержка, чтобы вот так прыгать вперед на самодельном костыле. Еще ее удивляло, отчего Фелл не позволял увечному задавать шаг, предпочитая уходить вперед и потом дожидаться его, даже не пытаясь скрыть нетерпения.
Между прочим, Дун находила, что Индаро и Фелл выглядели отличной парой. Поистине, о лучшем спутнике для ее подруги не приходилось и мечтать!
– Вот бы послушать, о чем эти двое болтают, – задумчиво сказала она Ловчему.
Она не слишком рассчитывала на ответ, но, с трудом одолев еще несколько шагов, северянин вдруг спросил:
– Твой предводитель в самом деле ловок с мечом?
– Ты сам видел, как он дерется!
– Да я не о том мече говорю…
– Понятия не имею. – Дун пожала плечами. – Слухи ходят, конечно. Одни верят им, другие нет. Говорят, где-то у него есть женщина и ребенок.
– У каждого из нас где-то есть баба с дитем, – пропыхтел Ловчий.
– Говори за себя! Я точно знаю, что к Индаро подъехать он не пытается. Он ее не очень-то жалует.
Северянин остановился и посмотрел на нее как на дурочку.
– Рана вроде на заднице, а мозги почему-то отшибло! – фыркнул он и заковылял дальше.
Поразмыслить над его словами Дун так и не удалось: тогда-то и загудела под копытами земля у них за спиной, и на том разговоры прекратились.
Последние часы вселили в нее надежду, что они таки доберутся до Города и будут спасены. Что все они, даже Ловчий, выздоровеют и снова смогут сражаться. И вот эти надежды были сметены в мгновение ока. Дун оглянулась на топот и увидела серебристый вымпел, вьющийся над конным отрядом. Прямо на них галопом мчались враги – три десятка, не меньше. Еще несколько мгновений – и маленький отряд будет настигнут.
Гаррет уже выхватил меч и пятился, чтобы встать рядом с Дун. Лицо у него было белое.
– Еще бы часок, – бормотал он. – Еще хотя бы часок…
Это было попросту невыносимо. Дун чуть не утонула в потопе. Потом, когда Дикие Коты гибли один за другим, получила рану, которая должна была прикончить ее, но вместо этого чудесным образом заживала. И вот теперь… в двух шагах от спасения…
Она способна была узнать смерть, когда видела ее, и поняла: все, это конец. Дун вытащила меч и приготовилась погибнуть сражаясь. О, она была наслышана о том, что́ синяки вытворяли над пленницами. Живую они ее не возьмут. Она не сдастся, пока в жилах будет хоть капля крови. Смерть станет своего рода облегчением. Последние годы выдались такими тяжкими…
Фелл Эрон Ли с непроницаемым видом велел им выстроиться шеренгой, поставив Ловчего в середину. Они с Индаро заняли места по краям. Дун переглянулась с Индаро. Это было прощание. Дун широко улыбнулась, потом запрокинула голову и издала тонкий улюлюкающий боевой клич своего народа. Фелл оглянулся на нее, мрачно улыбнулся и, запустив руку под облезлый камзол, вытащил нагрудный знак своего воинского ранга – серебряный квадрат с четырьмя золотыми полосками.
Конники налетели и закружились, взбивая пыль. По команде Фелла пятерка сдвинулась в тесный круг. Дун следила за скачущими лошадьми. Скрипела кожа, слышалось фырканье, позвякивала сбруя… Запах лошадиного пота бил в ноздри. Она поудобнее перехватила меч. Во рту было сухо, а вот ладони вспотели. Раздалась команда, всадники остановились и повернулись к окруженным. Опустились копья… Алые оказались в кольце нацеленных наконечников. Дун поглубже вздохнула…
Фелл поднял повыше свой знак. Золото сверкнуло на солнце.
– Я – Фелл Эрон Ли! – громко проговорил он. – Предводитель отряда Приморской армии Запада! Я требую достойного обращения с этими воинами Города!
Вражеский вожак высоко сидел в седле громадного боевого коня. И сам он, и его конь были закованы в серую броню, шлем сверкал серебром, над ним покачивались серые перья. Подняв руки, он снял шлем. Показалось длинное смуглое лицо.
– А мы тебя искали, – сказал он Феллу.

* * * 

Индаро удивленно следила за тем, как вражеский предводитель подозвал кого-то из своих людей. Они коротко переговорили, и он отъехал назад. Почти сразу прочь понесся гонец – да не на восток, откуда явились всадники, а в сторону Города. Индаро недоуменно смотрела на удалявшееся облачко пыли. Затем, повинуясь приказу, большинство конников спешились, начали разминать ноги и спину, пить воду из фляг, переговариваться. Покинул седло и предводитель. На конях остался только десяток воинов с пиками наготове.
Фелл велел своим убрать мечи в ножны и отдыхать. Они уселись наземь – сперва неуверенно, потом, невзирая на обстоятельства, наслаждаясь выдавшейся передышкой. Время шло, близилась ночь. Кругом загорелись костры. Кто-то спросил Фелла, не нужно ли им воды. Тот отрицательно покачал головой.
– Что вообще происходит? – наконец подала голос Дун.
Индаро знала: ее подруга терпеть не могла неизвестность. Вот когда был ясный и четкий план действий, она была счастлива.
– Не знаю. – Фелл откинулся навзничь, опираясь на локти, и на лице его на миг отразилась боль.
– Дай рану перевяжу, – тихо предложила Индаро.
Он кивнул. Она подтащила поближе мешок с лекарскими припасами и вынула свежие тряпицы. Фелл стащил камзол и распахнул трофейную рубашку.
– Ляг, – распорядилась Индаро.
Он послушно лег на спину и стал смотреть на звезды.
«Глаза как небо», – подумала она… и нежданно-негаданно внизу живота разлилось тепло.
Тело, обрадованное непривычной передышкой, самым бессовестным образом возжаждало близости.
«Вот уж вовремя! – подумала она. – Ни раньше, ни позже!»
– Почему ты решила присоединиться к архивестнице? – спросил Фелл, как ни в чем не бывало возобновляя давешний разговор.
Остро чувствуя его взгляд, она сосредоточилась на промывании раны. Потом объяснила:
– Мой младший брат Рубин пропал где-то в сточных тоннелях. Он питал отвращение к войне и отказался сражаться, заявив, что уж лучше присоединится к синим… – Брови Фелла поползли вверх, и она добавила: – Я знаю, о чем ты подумал, но трусом он не был. Так о нем говорили, но это неправда. Он просто думал, что война – это неправильно, и, как ты, считал, что женщины служить не должны. Я последний раз видела его, когда приехала домой на побывку. Он рассказал мне, что́ собирался предпринять. Я пыталась отговорить его – ради его же блага, ради отца… ну и ради себя самой, полагаю. Он не стал меня слушать, и, когда он исчез, я поняла, где он скрылся. Вот я за ним и последовала. Не самое лучшее из моих решений, конечно… – Индаро криво улыбнулась. – Откуда мне было знать, что этих самых тоннелей там сотни и сотни лиг… Мрак, жуть… и тысячи людей, живущих в подземельях. Сущий кошмар! И очень мало шансов найти его в кромешной тьме.
– Его разыскали?
– Я предпочитаю думать, что он уцелел и сейчас живет где-нибудь, не зная бед. – Индаро покачала головой. – И что мой отец знает об этом, но не хочет говорить… Ну да, да, это изменнические мысли. Но раз уж все равно умирать… В любом случае, – она передернула плечами, – это вряд ли имеет значение. Почему тот гонец к Городу поскакал? Выкуп за тебя обсудить?
– Нужен я кому, чтобы меня выкупать…
– Но их предводитель сказал, что они искали тебя. С какой стати врагам тебя искать?
– Не знаю. Какая-нибудь политика, не иначе. Как выражался наш полководец… полагаю и всей душой надеюсь – покойный… так вот, он говорил «все из-за политики».
– Терпеть не могу Ранделла Керра! И суждений его слышать не хочу. Он дурак, причем опасный, а ты за ним повторяешь!
Фелл улыбнулся, и ей сразу расхотелось сердиться. Вместо этого она рассмеялась. А что, они неплохо проводили время. Все обратилось против них, а она впервые за долгие годы чувствовала себя счастливой.
От нее не укрылись любопытные взгляды остальных.
– Как по-твоему, – тихо спросила она, – до завтра хоть доживем?
– Последние семь лет я сам себя о том же каждый день спрашиваю. Покамест живы – и ладно.
Индаро закрепила повязку, отметив про себя, что рана медленно затягивается. Она завязала мешок… а потом наклонилась и поцеловала Фелла прямо в губы. Он было напрягся всем телом, но потом его губы смягчились, он мельком коснулся языком ее языка – и отстранился.
«Обещание, – подумала Индаро. – На случай, если действительно останемся живы…»
– Гонец возвращается, – подал голос Гаррет.
Всадник подскакал и, спрыгнув наземь, обратился к серому предводителю. Потом скрылся в потемках среди других солдат.
Вновь потянулось время. Ничего не происходило, пока на востоке не забрезжила розовая полоска и не стали различимы силуэты врагов и друзей.
– Ну так что? – раздраженно спросила Дун, встав и потянувшись. – Почему бы им просто не добить нас, да и дело с концом?
Но Индаро было не до нее.
– Слышите… это? – спросила она, напряженно склонив голову к плечу.
Все посмотрели на запад. Под рассветными небесами со стороны Города приближался конный отряд. Сердце Индаро так и заколотилось. Наконец-то подмога! Она потянулась к мечу. Однако серые всадники преспокойно увязывали седельные сумки, готовясь отбыть.
– Куда они? – обращаясь к Феллу, спросила она. – Что происходит?
– Понятия не имею… – Он покачал головой.
Подскакав, горожане остановились на почтительном расстоянии. Их было всего-то семеро: предводительница и шестеро всадников в черной с серебром форме. Женщина шагом выехала вперед. Индаро тотчас узнала ее: коротко остриженные седые волосы, худая фигура… Она невольно нахмурилась. Опять эта Сароан! С какой стати судьба вечно их сводит? Почему эта неприятная и страшноватая женщина возникает всякий раз, когда происходит нечто таинственное и необъяснимое?
Серый предводитель выехал навстречу. Они остановились в сторонке и стали негромко разговаривать. Два отряда разглядывали друг дружку поверх голов ничего не понимающих пленников.
Время шло. Голоса предводителей то становились резче и громче, то вновь затихали. Выторговывают наши жизни, думалось Индаро. Ну и какова будет сделка? Чего мы стоим в итоге?
Наконец мужчина и женщина отъехали каждый к своим. Женщина кивнула серому предводителю на прощание. Горожане собирались отбыть.
– Сароан! – Фелл сделал шаг вперед.
Государыня блюстительница смотрела на него так, словно впервые заметила.
– Я – Фелл Эрон Ли. Император наградил меня за доблесть в битве на Кулденской пустоши. У меня два золотых солнца за двадцатилетнюю выслугу. Со мной здесь четверо верных воинов Города, каждый из них отдавал Городу свою жизнь и свое мужество более пяти лет! – И он возвысил голос: – Ты хочешь бросить нас врагам, чтобы мы умерли собачьей смертью здесь в пыли?
Индаро замерла в напряженном ожидании. Некоторое время не раздавалось ни звука, только шумел в ушах ветер да всхрапывали лошади. Ничто не двигалось, кроме коня под Сароан. Молодое животное было не прочь порезвиться и поиграть, но женщина не обращала внимания на его шалости, предоставив легонько рысить по кругу. Наконец она подобрала повод, что-то тихо сказала – и конь, тряхнув гривой, успокоился.
– Слушай приказ: ты отправляешься с этим войском, – холодно сказала она Феллу. – Твои люди не пострадают, если вы пойдете без сопротивления.
– Приказ изменницы не заставит нас сдаться врагу.
Как ни странно, женщина не оскорбилась. На ее лице отразилось лишь нетерпение. Она шагом подъехала к Феллу. Индаро уже стояла плечом к плечу с предводителем. Сароан неприязненно на нее посмотрела, потом наклонилась с седла. Лунный камень у нее в серьге отражал восходящее солнце.
– Ты можешь сохранить жизнь своим людям, а можешь обречь их на смерть, – сказала Сароан. – Ты можешь поехать с этими конниками, связанный и уложенный поперек седла, точно дичь, а можешь скакать как свободный человек. Выбор за тобой. Но так или иначе – ты отправишься с ними, Фелл Эрон Ли. – И тут она перешла почти на шепот: – Это все из-за Эриша. Вспомни свое давнее обещание: нынче у тебя есть возможность исполнить его.
Индаро не поняла услышанного. Что еще за Эриш? Лицо Фелла окаменело, глаза напряженно сузились. Несколько долгих мгновений он стоял точно изваяние. Потом сдержанно кивнул.
Сароан сказала серому предводителю еще два слова на неведомом языке. Потом горожане развернули коней и уехали к далекой стене, оставив пленников глотать пыль.
Прозвучала команда, серые начали садиться в седла. Откуда-то из тылов привели пять оседланных лошадей. Предводитель велел пленникам сдать оружие и ехать. По приказу Фелла они отдали мечи, подняли Ловчего на коня и сами уселись верхом.
Предводитель подъехал к Феллу.
– Четверо твоих людей, – проговорил он с резким акцентом, – залог твоего доброго поведения. Посоветуешь ли связать тебе руки?
Фелл покачал головой. Он остался во главе отряда, а Индаро и остальных отвели в середину. Индаро только услышала, как Фелл спросил:
– Куда мы едем?
– К Старой Горе, – ответил предводитель.

Часть третья
Стеклянный дом

15

Высокое нависающее здание торчало над переулком Синих Уток, словно цапля, выжидающая добычу. Под ним были устроены погреба, бесчисленными ярусами уходившие в земную глубину. Их начали строить поистине в незапамятные времена; самые нижние уровни стояли вечно затопленные. Первый этаж здания представлял собой приземистое квадратное каменное строение, все окна в котором были заколочены досками для защиты от слишком любопытных соседских глаз, равно как и от вороватых пальчиков ребятни. Этому строению было уже много веков. Над ним громоздились еще четыре этажа крошащихся кирпичей и щербатого строительного раствора, каждый новый этаж – чуть поменьше того, что внизу. Здесь уже имелись арочные окна, причем каждое было раскрашено в свой цвет.
На эту постройку было нахлобучено еще одно сооружение, уже деревянное. Так, словно кто-то спохватился и внезапно решил продолжить строительство. Этот крытый красной черепицей чердак, выглядевший вороньим гнездом на корабельной мачте, представлял собой мастерскую и был сердцем всего дома.
Здание, соединявшееся с соседними домами лишь до высоты в три этажа, самым головокружительным образом клонилось вперед, в сторону переулка, – выдержать дополнительный вес на макушке оно не могло. Кто-то из прежних жильцов, не иначе обеспокоенный угрожающим скрипом и потрескиванием во время свирепых северных ветров, возвел деревянную подпорную решетку, тянувшуюся от передней стены мастерской к наклонной крыше доходного дома по ту сторону переулка. Так что теперь два высоких здания удобно опирались одно на другое, да еще и располагали воздушным мостиком. Правда, пользовались им лишь призрачно-белые кошки, обитательницы квартала. Они были непревзойденными верхолазами.
Вот таков был Стеклянный дом.
В темноватых покоях на первом этаже размещались плавильная печь, еще одна мастерская и склад. На задах располагался внутренний дворик – прибежище бурых крыс и белых кошек, охотившихся за ними. На втором этаже находилась кладовая и маленькая кухня, очень редко используемая. Выше – гостиная и рабочий кабинет, а над ними – два этажа спален, большей частью необитаемых.
В мастерскую на верхотуре можно было попасть посредством крутой деревянной лестницы, ежедневно проклинаемой теми, кто был вынужден лазить по ней туда-сюда. Темноволосая молодая женщина, трудившаяся наверху, внимания на такие мелочи не обращала. Комната была полна света и воздуха, чем и нравилась ей. А отец и наемный работник по прозвищу Обтрёпа могли ворчать, сколько душе угодно. Равно как и всякие там слуги, приходившие убирать дом.
Девушка сидела у большого, глядевшего на запад окна, поставив босые ноги на подоконник, и смотрела вниз, на кишащий жизнью Город, на уходящую вдаль путаницу изломанных крыш. Линдо считался небогатым кварталом. С одной стороны его ограничивал Бурманский конец, с другой – Старая стена. Далеко внизу вились переулки и грязноватые улочки, теснились хибары, сколоченные из обломков и остатков, не пригодившихся людям побогаче. Там и сям темнели большие полуразрушенные дома. Некогда в них обитали богатеи, а теперь сотнями ютились нищие и бродяги. Зданий, равных по высоте Стеклянному дому, поблизости было немного, поэтому вид из окна распахивался просто роскошный: за грязью Линдо виднелись башенки и серые леса Отаро, а в тумане у горизонта вырисовывался сам Алый дворец.
Со времени Великого Потопа, случившегося двумя месяцами ранее, туман сделался каждодневной принадлежностью Города. По утрам он выглядел сущим морем, таким же серым и волнующимся. Высотные здания торчали из него подобно скалистым островам.
Девушка оглянулась на мастерскую, где стояла ее неоконченная работа. Чердачная комната так и переливалась разными цветами. Пластины окрашенного стекла были прислонены к стенам и низким подоконникам; под лучами солнца они разбрасывали разноцветные искры, метали на стенную штукатурку малиновые, золотистые, лиственно-зеленые блики. На большом дубовом столе посредине покоились части недоделанного витража. Это была высокая и узкая оконная вставка, предназначенная для дома состоятельного купца из Отаро. Девушка окинула ее взглядом – придирчиво, но с нескрываемой гордостью. На самом верху плескался в солнечных волнах серебристый левиафан, из его головы фонтаном вырывались брызги. В самом низу по золотому донному песку, простирая гибкие щупальца, кралось зеленокожее чудище. Пространство между двумя гигантами занимали морские растения и стаи рыб всех мыслимых цветов и оттенков.
«Где ты видела таких рыб?» – спросил, помнится, ее отец. Он полагал, что она не только сама никогда не видела моря, но даже не знала никого, кто бы его видел.
Она только плечами пожала. На морских обитателей, чьи чешуи переливались нежными розовыми, зелеными и буроватыми тонами, она насмотрелась в лавке у рыбника. И дальше исходила из предположения, что смерть отчасти их обесцвечивала, примерно так же, как это происходило с людьми. Наверняка при жизни каждая из этих рыбешек переливалась ярчайшими красками из палитры богов. Оставалось украсить зеленых рыбок золотыми полосками, дать алым голубые головки, а мириады мальков всех оттенков желтого оснастить черными плавничками. Она дала левиафану золотые зубы, а гигантскому спруту – синие глаза. Морская вода у нее стала переливчато-серебряной, но кто ее разглядит под напластованиями движущихся цветов?
Витраж был почти готов. Большинство стеклянных фрагментов уже нашли свое место на широком столе. Осталось доделать всего два участка, очень важные, в самом низу, там, где в доме купца они окажутся на уровне глаз. Здесь находились кончики щупалец спрута, зеленые на желтом песке. Еще здесь должен появиться ее знак мастера. Позже, когда последние части панели будут обожжены в печи и краска намертво прилипнет к стеклу, они вместе с Обтрепой нарежут и расплавят свинец для перегородок, которые и превратят витраж в единое целое.
Она подошла к акварельному наброску, служившему ей образцом. Приколотый к стене добрых полгода назад, он был теперь весь ободран и вытерт. Девушка рассматривала его некоторое время, потом вернулась к рабочему столу. Расправила плечи и закрыла глаза, обратившись мыслями к тварям, запечатленным в стекле. Вот щупальца – упругие, жилистые, полные силы. Они касаются песка, тянутся вперед, нащупывая дорогу…
На лестнице послышались шаги. Кто-то споткнулся, раздалась ругань… Девушка слегка нахмурилась, возвращаясь мыслями к реальности своего чердака.
– Во имя богов проклятия, в этом году я точно выстрою какую следует лестницу!
В люке возникла голова ее отца. Он с трудом преодолел последние ступени и выбрался в комнату.
Девушка с улыбкой подняла брови. Он перехватил ее взгляд и ворчливо добавил:
– Ну да, да, я каждый год так говорю. Но будущим летом я ее точно построю, клянусь! Не то Обтрепе вконец надоест таскать сюда наверх стеклянные листы, и он возьмет да уволится.
Она с любовью смотрела на старика. Некогда яркие волосы стали совсем седыми, возраст и горький жизненный опыт избороздили лицо морщинами. Он отвел глаза и уставился в пол. После чего заговорил с отчетливой неохотой, и она сразу поняла, что именно он собирался ей сказать.
– Слуга купца приходил. Хочет, чтобы ты у них побывала, нужно посмотреть, как они окно приготовили.
Волна паники вызвала у нее судорогу в животе.
– Ты… – с мольбой прошептала она, отчаянно помотав головой.
– Я могу, конечно, – серьезно ответил отец. – И я с тобой обязательно схожу, но ты пойми, речь идет об уважении. Это ведь твой самый важный заказ. Он отличный клиент. И человек неплохой. Он такого отношения не заслуживает.
В его голосе прозвучали металлические нотки, что очень редко случалось. Сердце у нее так и упало. Она знала, что не сможет ему отказать. Это притом, что она как только могла избегала общества людей и боялась разговаривать с ними. Многие полагали, что она вообще не умеет говорить, кое-кто называл ее дурочкой. На самом деле она просто берегла каждое слово, выдавая их по одному, будто их у нее была всего горстка. Ей казалось, витражи говорили вместо нее.
Ну и конечно, чтобы объяснить отцу, какой ужас внушала ей мысль о посещении дома купца, слова́ и вовсе не требовались.
– Сколько еще? – спросил он, поглядывая на рабочий стол.
Она подняла четыре пальца.
– Тогда я сообщу ему, что витраж привезут в последний день месяца.
Отец подошел к южному окну. Там, на деревянных балках, нависавших над переулком, был укреплен надежный блок.
– Это самая крупная из твоих работ. Думается, ее лучше спускать в два приема, если не в три. А потом собрать уже на месте.
Он увидел по лицу дочери, что соглашаться ей не хотелось, и добавил:
– Витраж очень тяжелый и хрупкий. Ты трудилась над ним целых полгода. А путь в Отаро неблизкий. Случись что, лучше уж потерять треть работы, чем всю сразу!
Он, конечно, был прав. Но, даже умей она как следует пользоваться словами, она вряд ли сумела бы объяснить ему, насколько важно для нее полностью сложить всю работу и выпустить ее из Стеклянного дома как единое целое. Последние полгода были сплошным блаженством. Каждое утро она просыпалась с мыслями о работе, и сердце сразу принималось возбужденно стучать. Оставшиеся дни будут скорее печальными из-за скорого расставания с этим «морским окном», в которое она вложила все свое умение, всю любовь. А уж если оно покинет ее мастерскую еще и расчлененным, то есть как бы недоделанным, в сердце останется саднящая пустота.
И эти оставшиеся дни вовсе не украсит мысль о неизбежности встречи с толстым купцом, а также кучей его прихлебателей и дружков, которые, без сомнения, будут приглашены полюбоваться установкой витража. Все эти люди станут коситься на нее, а потом, когда им покажется, будто она ничего не замечает, начнут перешептываться, кто с жалостью, а кто и с насмешкой.
Отец терпеливо смотрел на нее, ожидая ответа. Делать нечего, она выдавила улыбку и кивнула. Он знал, что согласие было вымученным, и преисполнился нежности к своей храброй девочке. А она к нему – за то, что не стал ее хвалить.
– Спасибо, солдатик, – только и сказал он.

* * * 

Бартелл спустился по крутым ступенькам, время от времени давая отдых больным коленям. Когда они с Эм впервые здесь поселились, он, помнится, с сомнением присмотрелся к этим лестницам, особенно к чердачной стремянке, но мысленно махнул рукой, сказав себе: все равно лазить туда ему нечасто придется. И чем кончилось? Теперь он по полдня просиживал там вместе с Эмли. Ему нравилось смотреть, как она трудится. Ее грация и внутренняя сила завораживали, еще когда она была совсем малышкой. Потом в ней проявились способности за пределами его разумения. Он видел, как она выводила тончайшие наброски своих будущих работ, и только дивился, когда рисунки кисточкой на бумаге превращались в великолепные витражи, радовавшие душу и сердце. Она забирала листы обычного стекла, которые внизу, в своей мастерской, готовила Обтрепа и придавала им новую форму, действуя стеклорезом и крохотными клещами для откалывания кусочков. Потом проводила линии черной краской, и возникали человеческие лица, руки с напряженными мышцами… Или, как в этой последней работе, – колеблющиеся морские растения, пятнышки на щупальцах подводных чудовищ, бахромчатые плавники рыб…
Эмли нравилась ее работа. Она любила этот дом, где – во всяком случае, Бартелл на это надеялся – впервые обрела счастье. Другое дело, они оба знали, что скоро им придется отсюда съезжать. Они вроде бы и не вели жизнь беглецов, но, по сути, таковыми являлись. Они никогда не говорили об этом.
Выскользнув из боковой двери, Бартелл свернул в длинный извилистый переулок Синих Уток и пошел прочь от Старой стены. Люди постарше еще называли Линдо Оружейной, ибо прежде тут располагались кузницы императорских оружейников: мастера пользовались выгодами свежего северного ветра, почти беспрерывно свистевшего покатыми здешними улочками. Однако Город все разрастался, и кузницам настала пора переезжать на южные и восточные окраины Города – поближе к войскам, которые они снабжали.
Теперь в развалинах некогда богатых особняков Оружейной находили приют нищие старики. В Городе, ведущем бесконечную войну, отслужившим свое ветеранам ничто впереди особо не светило: нищета, подорванное здоровье… И как итог – старческое слабоумие. Здесь, в развалинах, было самое дно Города, прибежище героев былых битв, калек обоего пола, голод, скученность, паразиты. Даже за время своего краткого пребывания в сточных подземельях, гордо именовавшихся Чертогами, Бартелл не видел такой запущенности и отчаянной нищеты, как здесь, в Линдо.
Между бывшими особняками коптили небо развалюхи беднейшего рабочего люда: ремесленников, зачастую тщетно пытавшихся раздобыть сырье для своего ремесла, и прислуги, трудившейся в богатых домах Отаро и Джервейна. Целые скопища домишек, сколоченных из горбыля, жести и вообще из чего боги послали, то и дело передвигались с места на место, отчего менялись и лабиринты закоулков. Здесь очень легко было заблудиться, так что благоразумные люди этих мест избегали.
Двумя месяцами ранее весь этот муравейник поднялся и уплыл на водах потопа. Бартелл, пережидавший бурю с Эмли и Обтрепой в Стеклянном доме, видел, как их уносило. Он думал, лачуги исчезнут навсегда, но не тут-то было. Всего через пару дней выжившие вернулись и как ни в чем не бывало принялись строиться заново.
После того как наводнение привело к истреблению Приморской армии, положение Города стало бедственным. Дороги, по которым шло снабжение, оказались перекрыты, а запасы подходили к концу. Прожить честным трудом удавалось немногим, зато преступность расцвела пышным цветом. Законопослушным жителям Линдо приходилось идти на воровство, чтобы прокормить детей и самим не помереть с голоду. Всего четыре года назад этот квартал, скажем так, никому не рекомендовали бы для ночных прогулок. Сегодня здесь и днем стало небезопасно, поэтому Бартелл всегда имел при себе оружие. Вот и теперь он кутался в широкий плащ, позволявший держать руки свободными. Под плащом таились кожаные ножны с большим ножом, отточенным до бритвенной остроты. Ему уже приходилось пускать в ход этот нож. Идя переулком Синих Уток, он все время держал ладонь на рукояти…
Наконец он пересек Прощальную улицу, на выезде из Города переходившую в большую дорогу. Она отделяла Линдо от Бурманского конца. Тяжелые запахи красилен и боен, сопровождавшие его с момента выхода из дому, стали ослабевать. Бурманский конец был кварталом рынков, пекарен, зернохранилищ. Здесь за порядком присматривали крепкие ребята из домашней стражи знатных горожан, так что, по крайней мере, днем улицы оставались безопасными.
Бартелл направлялся к Народному рынку. Он почти каждый день сюда приходил. Миновал полупустые лотки; печальные старухи, каждая с жалкой горсткой кто кунжута, кто лещины, чуть не за руки его хватали, чтобы купил. Мальчишки из обедневших северных сел продавали мешочки с картошкой, прося за них хотя бы пент. Ни вина, ни мяса. Только виднелся загончик, где отчаявшийся животновод распродавал тощую скотину в желваках от укусов насекомых.
А еще Народный рынок являлся местом, где можно было разузнать что угодно. И не просто сплетни послушать, хотя, естественно, сплетен тоже хватало. По прошествии лет Бартелл научился судить о ходе военных действий по ценам на съестное. Так вот, сегодня рыбу здесь продавали исключительно речную. Значит, морской подвоз был по-прежнему перекрыт, либо военные забрали рыбачьи лодки ради какой-нибудь вылазки, обреченной на неудачу. Всяко-разно речь шла о капитальном разгроме с западной, приморской стороны Города. Зато было полным-полно специй. Это говорило о том, что дня два или три назад с далекого юго-запада прорвался корабль. Стало быть, военное несчастье, лишившее Город морской рыбы, произошло в последние день-два…
Такого рода сведения вызывали у бывшего полководца самый живой интерес. Бартелл не переставал тревожиться о судьбе Города, обложенного со всех сторон неприятелем, и об участи его войск. Он только не смел ни о чем спрашивать напрямую. С тех пор как восемь лет назад они с Эмли выбрались из Чертогов, он предпочитал не высовываться. Беднота Оружейной знала его как старика Барта, отца стекольщицы. Никто не интересовался, кто он такой и откуда. Кому и зачем обращать внимание на старика? Он был все равно что невидимка. И таковым собирался оставаться в дальнейшем.
Он купил два еще теплых хлебца. Цена оказалась выше обычной, значит зерно было все тяжелей добывать. Пекарню охраняли сторожа с дубинками. Проходя вдоль лотков, Бартелл отломил кусочек от хлебца, а второй спрятал под плащом. Купил по мешочку сушеных фиг и красного риса, потом начал торговаться с коренастым садовником из Гарамунда за корзинку зеленых яблок. Это был редкий и дорогой фрукт, но яблоки очень нравились Эм. Покончив с покупками, он подозвал уличного мальчишку, вручил ему пент и велел все отнести в Стеклянный дом, пообещав, что по прибытии Обтрепа выдаст ему еще столько же.
Мальчишка зажал корзинку под мышкой и убежал, прижимая остальное к тощей груди. Бартелл нисколько не сомневался, что по дороге тот съест пару яблочек. Ну и пусть. У Бартелла не было недостатка в деньгах, хотя он изо всех сил это скрывал.
Он вновь подумал о предстоящем визите к купцу и нахмурился. Сегодня утром он говорил от чистого сердца. Эм в самом деле нужно почтить заказчика своим посещением, а ему самому – ее сопровождать. Он гордился своей приемной дочерью и желал ее таланту признания. Так дело пойдет, и лет через десять, а то и через пять она для императорского дворца витражи делать начнет. Он ей это в открытую говорил. Не упоминал только, что к тому времени его с нею уже не будет. Даже если будет жив, к Алому дворцу он уж точно близко не подойдет…
Тому, что ее талант следовало как можно скорее показать влиятельным людям, имелась другая причина, гораздо более весомая. Насколько она сама могла судить, ей было уже пятнадцать. Может, даже шестнадцать. Ей требовался могущественный покровитель, чтобы в армию не забрали. Толстый виноторговец таким человеком, естественно, не был, но, глядишь, с его подачи и более существенные связи удастся завести…
Купец, во всяком случае, никаких опасений не внушал. Доброжелательный малый, не страдающий от избытка ума. Бартелла больше беспокоил его сын – довольно противный, неискренний юнец со злыми глазами. Бартелл с первого же взгляда его невзлюбил. Наверное, отчасти из-за того, что парню его возраста полагалось бы в войске служить, а не дома у папаши за столом скатерти протирать. Он сам это понимал. А вот то, как мальчишка за ним наблюдал, внушало уже более серьезную настороженность. Узнать его сопляк, конечно, не мог. Он еще в пеленках лежал, когда Бартелл водил в бой армии на севере и востоке. Даже портретов с того времени не сохранилось, насколько ему было известно. И все равно хозяйский сынок вызывал нешуточное беспокойство. Хоть бы его дома не оказалось, когда витраж на место будут ставить!
Какая ирония, думал Бартелл. Он презирал купеческого сына за уклонение от военной службы, а сам из кожи вон лез, чтобы защитить от нее Эмли. Но уж больно много воды утекло с того дня, когда он спорил со старухой в подземелье, доказывая, что девушки наравне с парнями должны служить своему Городу на войне.
Вот такая логика, такой способ успокоить собственную совесть. И вообще, начни кто теперь обвинять его в лицемерии, он лишь ответил бы, пожимая плечами: «Она – моя дочь».
Он прошагал немалое расстояние. Скудное осеннее солнце уже заставило его немного вспотеть под толстым плащом, когда, прихрамывая, он ступил на порог гостиницы «Ясные звезды». В старом приземистом каменном здании прежде помещался монастырь. Однако святые старцы давным-давно вознеслись к почитаемым ими богам. Теперь здание давало приют приезжим из других частей Города и ставшим нечастыми иностранцам. Бартелл здесь бывал редко. Пригнувшись, он миновал низкую арку и оказался в широком ухоженном внутреннем дворике. Сам многое переживший на войне, он наслаждался обществом бывалых вояк. Не спеша, растягивая удовольствие, он прошел между столиками, где заслуженные старики коротали утро за игрой в бабки, шашки и уркват. В углу, под сенью фигового дерева, сидели его знакомые – Дол Салида и Крегган.

* * * 

Двое мальчишек, незаметно следовавших за Бартеллом от самого переулка Синих Уток, хорошо видели, как он входил в садик при гостинице.
– Говорил я тебе, что сюда пойдет! – пробурчал младший брат, насупившись. – В такую даль тащились, и все зря…
– Балда, нам все равно заплатят, – сказал старший. – Они хотели узнать, куда он после пойдет.
– Он там полдня проторчит, – заныл младший. – По-другому не бывает. Пошли домой, попозже вернемся…
– Ладно, иди. Вдвоем тут и правда нечего делать.
Но младший мальчишка только вздохнул и уселся наземь в тени под стеной. Старший брат ухмыльнулся и сел рядом с ним в пыль. Солнце постепенно поднималось над крышей гостиницы, уменьшая пятнышко тени. Малолетние соглядатаи продолжали терпеливо ждать.

* * * 

– Чуть не опоздал, – проворчал Дол Салида, когда Барт присел к пятиугольному столу. Он уже раскладывал перед собой цветные фишки и кости. – Собирались уже начинать без тебя!
Бартелл с серьезным видом кивнул. Его приятель всегда так говорил. Но играли они неизменно в уркват, а эта забава требовала либо трех игроков, либо пяти. В ней было не обойтись и без удачливости, и без сноровки; Дол Салида считался мастером, возможно даже лучшим в Городе. Правда, после трех лет ученичества Бартелл с Крегганом и сами здорово набили руку, так что даже ему стало интересно с ними играть. По крайней мере, сам мастер не без самодовольства говорил им об этом.
Они условились о небольших ставках, и Крегган бросил кости, делая ход. Постукивание костяных пирамидок по деревянной столешнице неизменно успокаивающе действовало на Бартелла. Он откинулся на спинку стула, предвкушая несколько часов блаженного ничегонеделания. Слуга немедленно поставил у его локтя кувшинчик пива: Бартелла давно и хорошо знали в «Ясных звездах», его платежеспособность не подвергалась сомнению.
– Барт, как дочка поживает? – отхлебывая пива, спросил через некоторое время Крегган.
– Спасибо, хорошо, – сосредоточенно разглядывая фишки, отозвался Бартелл.
– Небось, окошко скоро закончит? То, с рыбками?
– Ну да.
– Вот бы на ее работы взглянуть!
Бартелл что-то пробормотал, неразборчиво, но согласно. Эти двое ему нравились, но приглашать их к себе домой он совершенно не собирался. Лучше уж не смешивать разные стороны жизни, чтобы не дошло до беды. Незачем Эмли встречаться с Крегганом и Долом Салидой. И ни ей, ни им незачем знать о шлюхином чердаке в Джервейне, куда он временами наведывался. Равно как и о его посещениях Великой библиотеки, где он просиживал долгими вечерами, изучая древние рукописи по истории Города. Если кто начнет считать его скрытным – что ж, значит, пусть так. Причины у него на то были веские…
Дол Салида легко выиграл первые три партии. Крегган вздохнул и, по обыкновению, принялся жаловаться:
– С тобой играть без толку. Только время зря тратить!
– Крегган, ты ведь уже выигрывал у меня. – Мастер хмыкнул и снова расставил фишки. – Погоди, дай припомню… прошлой весной, кажется? А Барт нас обоих вынес несколько дней назад. Ты обо мне подумай, парень, о моих чувствах! Знаешь, каково это – все время выигрывать? Может, ставки повысим?
– Нет уж, – хором и очень прочувствованно отозвались оба, и Дол Салида расхохотался.
Это был улыбчивый, компанейский мужик. Обладатель сплошной загорелой лысины, он зато имел пышные седые усы, которые за игрой рассеянно поглаживал. Барт давно уже уяснил, что это поглаживание, пусть и вполне непроизвольное, никоим образом его игровую стратегию не выдавало. Еще Бартелл знал, что, уходя из «Ясных звезд», Дол неизменно возвращался к жене и многочисленным внукам, обитавшим в тесноватом домике по соседству с Алым дворцом. Когда-то он служил в коннице, но лет десять назад был списан по увечью и теперь ходил хромая и тяжело опираясь на палку. О том, болела нога или нет, он никогда не распространялся.
Крегган, в отличие от приятеля, был бездетным вдовцом. Он жил в Джервейне, в семье кузнеца, и редко рассказывал о себе. Бартелл только знал, что некогда тот был пехотинцем под началом у Гранта, победоносного полководца южных армий. Было это около двадцати лет назад.
Старые солдаты, собиравшиеся в этом дворике, болтали преимущественно о войне. В отличие от большинства трое приятелей военных действий не обсуждали и боевым воспоминаниям предавались нечасто. Они сходились перекинуться в уркват и разговоры вели соответствующие. Бартелл рассказывал о достижениях Эмли, Дол Салида – о семье, Крегган же – о городских птицах, составлявших предмет его страстного увлечения.
Поэтому очень неожиданно прозвучала из его уст реплика:
– Говорят, третьего дня мы битву на море проиграли…
Бартелл на это ничего не сказал. Последовала пауза, потом Дол Салида выложил на стол две фишки и проворчал:
– Слухи, домыслы, кривотолки… Где ты сведения добываешь, Крегган? Вон у тех старых сплетников? – И он указал на седовласых ветеранов, ссутулившихся над пивом.
Крегган передернул плечами.
– Сегодня, – решил подать голос Бартелл, – на рынке совсем не было морской рыбы. Одна камышовка да речной лещ.
Остальные двое посмотрели на него и согласно кивнули.
Бартелл решил уже, что на том разговор и кончится, но спустя некоторое время Крегган снова открыл рот:
– А слышал я это от солдата. Пехотинца. Вон там… – И он кивнул на гостиницу.
– Беру свои слова обратно, – ядовито отозвался Дол Салида. – Это был не сплетник, а всего лишь пьяный вояка. – И он негромко хихикнул.
– Тот малый сведения собирал или продавал их? – спросил Бартелл. – За кружечку пива?
Крегган покачал головой, бросил кости и застонал.
– Ну что за непруха сегодня, – пожаловался он вслух. И ответил Бартеллу: – Нет, за выпивку он платил сам. Он разговаривал с Толстяком Лэнни. Я просто рядом стоял.
Бартелл про себя улыбнулся. Толстяк Лэнни служил в «Звездах» со времен поистине незапамятных. Возле него всегда толпились герои былых битв, охочие рассказывать о боевых эпизодах и хвалиться шрамами. Лэнни слушал, неизменно кивая и улыбаясь, и продолжал протирать стаканы. Бартелл сомневался, что тот действительно слушал.
Игра продолжалась. Солнце поднималось все выше, бросая пятна света на стол сквозь листву.
– Вот что мне показалось занятным, – сказал Крегган. – Тот малый…
– Который? – с раздражением переспросил Дол Салида.
– Ну тот. Вчера в гостинице.
– Во имя всех богов, парень, соображаешь ты так же медленно, как и играешь! – Мастер отвлекся от фишек и сердито уставился на него. – Ты что, еще про того пьяницу не договорил? Влюбился, что ли, в него?
– Что занятно: у него татуировка была на плече точь-в-точь как вывеска на гостинице. – Крегган продолжал гнуть свое, ничуть не смутившись. – Семь звезд. Я указал ему на сходство. Посмеялись…
– «Ясные звезды», вообще-то, в честь Семи Сестер, – сказал Бартелл. – А тот рисунок создавал Бог неба.
– Да знаю я, знаю, – начал в свою очередь раздражаться Крегган. – Я же не настолько дурак. Это полковая наколка, такие приняты во Второй Несокрушимой. Я просто подумал: вот смешно, мужик с семью звездами на плече в «Ясные звезды» выпить зашел…
– Смешно до безумия, – буркнул Дол. – Играть-то будем или как?
– У него еще на предплечье занятная отметина была, – продолжал Крегган, бросив фишки. – Вроде клейма. В общем, выжженная. Похоже на букву «С»…
– Ожог?
– Нет, меня просто удивило, что его заклеймили, как лошадь.
Что-то вспыхнуло в памяти Бартелла… Темноволосый солдат с синими, как небо, глазами… Он спросил, постаравшись не выдать своего интереса:
– А как он выглядел, тот клейменый?
– Обыкновенно… – Крегган пожал плечами. – Солдат как солдат. Потертый такой, ну не знаю… Волосы светлые…
– Как ты понял-то, что он солдат?
– По наколке. – Крегган с жалостью на него посмотрел. – И вообще… видно же.
– Рослый?
– Почем я знаю. Он сидел. А что?
Дол Салида с удовлетворенным ворчанием перевернул красную фишку. Обратная сторона оказалась синей с белым кружком.
– Луна и двойка, – проговорил он, усмехаясь.
Его друзьям осталось лишь руками развести, признавая поражение.
– А ты прежде слышал о таком клейме, Дол? – спросил Бартелл победителя.
– Метка раба, скорее всего. – Мастер передернул плечами. – Тебе-то что? – И он вдруг пронизывающе взглянул на Бартелла.
Тот, собирая фишки, ответил ровным тоном:
– Я просто не очень понимаю, как на одной шкуре могли оказаться рабская метка и почетная татуировка солдата Второй Несокрушимой.
– Как по мне, зарасти оно все лопухами. – Дол снова пожал плечами.
– Просто я когда-то видел точно такую… – припомнил вслух Бартелл, не иначе размягченный теплым солнышком и выпитым пивом. – На теле мертвеца.
– Синекожего?
– Нет… По крайней мере, не думаю. У него полно было наколок на теле и голове. И еще вот это клеймо на плече. Странно… Я потом долго думал об этом, но так и не уяснил себе, что к чему.
– А что должно было быть к чему? – спросил Дол.
– Солдаты любят наколки. Есть свои знаки для мужчин, для отрядов, даже мелких. Это как бы сплачивает ребят, выражает их гордость за свою часть…
Двое кивнули. Дол закатал рукав, показывая наколку в виде нападающей змеи. Бартелл узнал символ Первой Имперской конной. Метка была очень почетной.
– У того малого что-то в таком духе имелось? – спросил мастер.
– Я рассмотрел нечто вроде полковой татуировки у него на спине. Козел на задних ногах и с жалом, как у змеи.
Остальные расхохотались.
– Козел?
– Тоже ничего необычного, – заметил Бартелл. – Я бы сказал, проявление ложной скромности. Сами себя они считают львами и беркутами, но накалывают себе похотливого козла, чтобы показать: мы, мол, выше пустого бахвальства, и, вообще, нам бы до девок добраться… Ложная скромность, – повторил он. – Причем не слишком изобретательная. Ну да служивые вовсе не тонкостью знамениты.
– Стало быть, ты знаешь эту наколку?
– Не эту. Похожие. Правда, козлы обычно не вздыбленные, и змеиных жал я у них не видал…
– И ты все равно думаешь, что тот мертвец был солдат?
– По крайней мере, когда-то раньше был точно. Я узнал его боевые татуировки. Но потом ему язык укоротили.
– Осведомитель, – тяжело проговорил Дол, кивая своим мыслям.
– Возможно, – согласился Бартелл. – Однако вот в чем загвоздка. Иные солдаты носят простенькую наколку на плече. Большинство же татуировок прячутся под доспехами и одеждой. Таков неписаный кодекс. Солдаты считают, что на виду, на руках и ногах, татуировки делают только рабы, женщины и чужестранцы.
– А этот?
– Нет, на руках и ногах у него ничего не было. Разве что голова была выбрита и сплошь покрыта маленькими наколками, начиная с верхней части лба и дальше до самой шеи. А с какой бы стати кому-то оберегать от отметин конечности, после чего татуировать голову?

16

Великая библиотека недаром так называлась. Она была своего рода городом в Городе. Строили ее тысячелетиями, и постепенно она расползлась по территории в несколько акров. Там были жилые помещения для работников и хранителей, харчевни, кухни, конюшни и даже кузница, не говоря уже о садах, огородах, двух озерах и целом крыле для чужеземных посетителей – нынче оно стояло почти безлюдным. Ну и конечно, сами хранилища. Их были сотни, и в каждом – тысячи томов на самых разных стадиях сохранности. Историю библиотеки саму по себе можно было изучать в течение всей жизни. Поговаривали, что в разные эпохи множество стариков, ушедших из армии по возрасту или увечью, проводили свои закатные годы за исследованием этой истории. Некоторые даже добавили свои собственные записки к бесчисленным текстам, которые, впрочем, с тех пор почти никто не читал.
День клонился к вечеру, когда Бартелл, по заведенному обыкновению, вошел в центральный читальный зал. Это было громадное помещение с верхним светом, чьи древние своды подпирали сотни уходящих ввысь каменных колонн. Зеленая стеклянная крыша, чей возраст измерялся веками, пребывала в постоянной починке. По этой причине Колонный зал зачастую представлял собой не тихое прибежище книгочеев, а шумную и отчасти опасную строительную площадку. Где-то наверху трудились рабочие, они переговаривались, громко спорили, а временами выкрикивали предупреждение, следом за которым летел упавший инструмент или кусок выскользнувшего стекла. Внизу сновали хранители библиотеки – мужчины и женщины в зеленых одеждах, цвета учености. Они возили тележки, нагруженные фолиантами. Колеса ритмично постукивали по стыкам каменных плит.
Высокие окна по сторонам зала были забраны желтым и зеленым стеклом, отчего свет в помещении был размытый, будто под водой. А когда шел дождь, в зале раздавалось гулкое шлепанье капель, падавших в ржавые ведерки по углам.
Зимой в зале было зябко, как у нищего за пазухой, а летом – жарко, точно в духовке, но Бартелл лишь находил такие перепады бодрящими. Он подошел к любимому столику – в самой середине зала, между двумя колоннами. Как и полагалось, Карвельо был уже там.
– Бартелл! – подняв глаза, обрадовался помощник. – Хороший сегодня денек!
Карвельо был когда-то пехотинцем в составе Приморской армии, но уволился по увечью лет десять назад. За сорок, поджарый, мускулистый, он выглядел не библиотечным завсегдатаем, а уличным бойцом, пока не становился заметен обрубок руки, отнятой выше локтя. Бартелл кое-что приплачивал ему поверх скудного армейского пособия, и он очень держался за эту сумму, позволявшую кормить жену и троих детей, что обитали где-то неподалеку, в Библиотечном квартале. К тому же Карвельо очень нравилось это занятие. А если он и подозревал, что область истинных интересов старика мало совпадала с заявленной, то предпочитал помалкивать на сей счет.
– Что ж такого хорошего? – спросил Бартелл.
– Я вот тут, – и Карвельо потряс рукописью, представлявшей собой, насколько было известно Бартеллу, рабочий журнал курьера, трудившегося далеко на востоке Дравидской империи две тысячи лет назад, – нашел указание, что третий дравидский император…
– Аргипел.
– Ну да, Аргипел. Написал письмо Мохастиду…
Один из ранних императоров Города, чуточку нахмурившись от усилия, припомнил Бартелл.
– С просьбой прислать зеленого мрамора для отделки дворца! – расплылся Карвельо, и Бартелл улыбнулся в ответ.
Карвельо возводил свой род к переселенцам с дравидской периферии, некогда явившимся из-за Малого моря. Он испытывал жгучий интерес к истории далекой цивилизации и приходил в восторг, обнаруживая еще одну ниточку, связывавшую ее с Городом.
– Вот бы найти то письмо! Это же настоящий прорыв!
– Воистину, – согласился Бартелл, присаживаясь за стол. – Так вот, я сузил тебе задачу…
Он всегда произносил эти слова. Карвельо взял у него клочок бумаги, прочел, кивнул и радостно устремился в направлении каталожных шкафов, установленных посредине зала. От капели и падающих сверху предметов их укрывал брезентовый тент. Здесь помещались указания на каждую библиотечную книгу: какому предмету посвящена и где находится. Под конец дня Карвельо вернется со списком в два-три десятка работ. Они обсудят список и сократят на треть, а потом закажут хранителям. На другой день книги будут выкачены им на тележках.
До самого вечера Карвельо будет рыскать по каталожным шкафам; Бартелл же без помехи станет изучать фолианты, уже выложенные на стол. Шесть или семь из них не представляли для него интереса, они лишь маскировали и от Карвельо, и от любого более-менее случайного глаза истинную цель исследований Бартелла.
Когда восемь лет назад они с Эм выбрались из подземного мрака, он и понятия не имел, что однажды снова задумается о Чертогах с их несчастными жителями. Тем не менее вскоре его начали преследовать слова, некогда сказанные Исольд. Эта женщина, без преувеличения, в последний час своей жизни сочла нужным предупредить его о постепенном разрушении Дробилки, которую больше не чинят, а это может привести к затоплению всего Города. Минуло время, и Бартелл помимо воли задался вопросом, почему оказалась заброшена такая важная работа, ради которой некогда посылали команды механиков в опасные недра самых нижних Чертогов. Он сам был своего рода чиновником, а посему знал: причиной могла оказаться простейшая оплошность. Утерянная бумажка. Чье-то близорукое желание сберечь, а то и присвоить пару тысяч талантов.
А потом однажды, когда ему было нечего делать, он забрел в библиотеку просто посмотреть, не сыщется ли какого упоминания о Дробилке. Это была судьба. После нескольких месяцев увлекательного странствия по лабиринтам истории он набрел на записки механика по имени Милет. Кажется, тот был славным малым – выцветшие строки на пыльном пергаменте так и искрились юмором и умом. Дробилка, правда, в его рукописи не упоминалась (ее официальное название Бартелл никак не мог вычислить даже теперь), но размышления Милета об архитектуре Города тех давних времен, его бритвенно-острые замечания о личностях современников положительно заворожили Бартелла, впервые за долгие годы разбудив его воображение.
Работа Милета стала единственной книгой, похищенной старым воином из библиотеки. Он пронес ее мимо пронзительных глаз бдительных бабок на выходе, разделив на три части и привязав к животу. Это случилось шесть лет назад, но Бартелл до сих пор не избавился от чувства вины.
С тех пор он погрузился в изучение архитектуры Города глубже, чем опускался некогда в его подземелья. С большим трудом увязывал темные тоннели, мостики и пещеры Чертогов с сухими пояснениями строителей, упоминавших о «тройных стоках», «перехватывающих сливах», «жижесборниках» и «водосливных плотинах». Это был запутанный лабиринт, может статься, безнадежный. Однако Бартелл трудные задачи любил. И с восторгом отдавался решению той, которую сам себе поставил.
А потом однажды зимним днем у его стола задержался одетый в зеленое хранитель. Умолк перестук тележных колесиков, и Бартелл поднял голову. Хранитель был невелик ростом, тонколицый, рыжеволосый, со скрюченным плечом. Ни с того ни с сего он взялся расспрашивать Бартелла о его интересах и обсуждать громоздящиеся кругом фолианты по строительству, архитектуре и истории Города. Вопросы сыпались без конца, светлые глаза хранителя горели жадным любопытством исследователя. Бартелл пришел в ужас оттого, что за ним, оказывается, наблюдали. Он немедленно покинул библиотеку и носа туда не казал целых полгода. Потом все же вернулся, но с тех пор прятал свой истинный интерес под покровом совершенно других разысканий. Тогда же он нанял Карвельо в помощники.
Рыжеволосый хранитель время от времени попадался ему на глаза. Но похоже, коротышка успел его позабыть.
Со вздохом удовольствия Бартелл подтянул поближе знакомый том. Книга в потрескавшемся кожаном переплете носила название «Первая жизнь Маршалла Крида».
Этот самый Крид в молодости был судовладельцем с острова Яст, торговцем обсидианом и перламутром, а отчасти – жуликоватым искателем приключений. После урагана, разметавшего его корабли, для него настали тяжкие времена. Пережив множество приключений (которые Бартелл счет вымыслом чистейшей воды), Крид осел в Отаро. Дело происходило более четырехсот лет назад. В те времена Город был открыт для чужеземцев, здесь ключом била торговля, в гавани толпились корабли из всех уголков мира. Крид с его многострадальной женой и пятью дочками поселился в съемном доме и принялся вести дела, имевшие к законности весьма слабое отношение.
На самом деле Бартелла заинтересовали последние три главы «Жизни». Здесь Крид был уже стариком, автобиографическое повествование стало окрашиваться грустью. Автор оставил хвастливый и самонадеянный тон, господствовавший на более ранних страницах. Теперь этот человек желал завершить последние дела перед смертью, чье приближение с пронзительной ясностью видел перед собой. Он взял привычку бродить по Городу, созерцая его несказанную красоту и неисповедимую жестокость. Благоговейно описывал Радужные сады, которые в ту эпоху широкими дугами расходились от дворца более чем на десять лиг, и каждую составляли цветы лишь одного цвета. Он беседовал с математиками и астрономами; те объясняли старцу сложные закономерности, по которым были определены места для двадцати семи хрустальных башен Алого дворца, чтобы солнце в определенной последовательности светило сквозь них на рассвете в день летнего солнцестояния. Он описывал стеклянные птичьи вольеры Щита, куда свозились и где содержались в довольстве самые необычайные птицы со всего мира. В праздничные дни их выпускали в полет, и они живой радугой носились над городскими крышами, прославляя богов. Он писал о Клетках – железных решетчатых камерах, в которых снаружи городских стен вывешивали самых отпетых преступников обоего пола. Одних – запытанными до полусмерти, других – еще крепкими и полными сил. Там они умирали страшной и медленной смертью от жажды и голода у всех на глазах, ради увеселения и назидания.
А еще он со старческим бесстыдством, уже не думая о возможной широте интересов читателя, описал свое путешествие в сточные тоннели под дворцом, до самых Темных Вод – так ему было угодно назвать великую реку Менандр в ее подземном течении под Городом – и до Затвора Наставничества. Такое название получило устройство, предназначенное захватывать и дробить крупные предметы, попадавшие в стоки, чтобы они не вызывали заторов в нижних и более узких отделах подземной системы.
Это была не Дробилка. Затвор насчитывал всего шестнадцать «вращающихся механизмов» (согласно выражению Крида), между тем как Бартелл не сомневался: в Дробилке их имелось не менее двадцати. После поломки осталось девятнадцать. Однако устройство было сходное. В середине лета Крид посетил это место с группой механиков, спустившихся осмотреть и подправить механизм, когда вода стояла низко и особой опасности не наблюдалось.
Автор описывал нескончаемый спуск, долгие лиги вонючих тоннелей и похожих на привидения обитателей, исчезавших во тьме при любой попытке приблизиться.
Там, внизу, ему выпало пережить приключение.
Завершив работу у Затвора (описанную Кридом в исчерпывающих подробностях), отряд начал восхождение обратно к свету. Причем, как выяснилось, весьма вовремя.

«…С превеликим трудом тащился я вперед, и не одни лишь мои сапоги были отягощены налипшими нечистотами, но и самый дух был омрачен царившей здесь тьмой. Проведя в подземельях полдня, я чувствовал, что никогда уже не сумею вполне избавиться от его губительного влияния. Мои юные спутники оглашали тоннели громким смехом и веселыми кликами, но эхо, звучавшее в сырых стенах, окрашивало безнадежностью их голоса. Наше путешествие обратно весьма прискорбно затянулось по сравнению с нисхождением в глубину, ибо, как мне объяснили, наверху, в далеком солнечном мире, случилась непредвиденная непогода и возвращение тем же путем сделалось невозможно. Должен сознаться, это известие наполнило ужасом все мое существо. Поистине, нет места страшнее для заплутавшего, чем нескончаемые сплетения этих вечных тоннелей!
Я, несчастный старик, едва мог угнаться за молодыми мужчинами, которых избрал себе в спутники. Я начал отставать все больше и больше, ибо глупая гордыня мешала мне окликнуть их и попросить подождать. Свет их факелов начал уже меркнуть впереди, и лишь тогда я отбросил нелепое тщеславие и покричал им, но было слишком поздно: они меня не услышали.
Я испугался, что так и затеряюсь во тьме. Усталость и ужас вконец лишили меня проворства. И в это время на дальнем берегу потока, вдоль которого я шагал, разлился долгожданный факельный свет. Я с облегчением повернулся к нему, вообразив, что это один из моих товарищей вернулся за мной, по недоразумению оказавшись по ту сторону подземной стремнины. Но, к своему глубокому изумлению, увидел перед собой женщину. Высоко подняв пылающий светоч, она со спокойным любопытством присматривалась ко мне…»

Бартелл поерзал на жестком сиденье, наклоняясь вперед и вглядываясь в страницу.

«Она подняла факел еще выше, и я заметил, что на ней было длинное белесое одеяние с капюшоном: то ли ангелица, то ли один из духов Домани. Однако потом наваждение минуло, мои чувства обрели ясность, и я увидел, что передо мной была обычная смертная женщина: ее одежды, в посрамление скромности, были обрезаны повыше лодыжек, а ноги обуты в башмаки на толстой подошве, как раз для походов по загаженным тоннелям. Она отбросила на плечи капюшон, и я увидел, что она была уже не юной, хотя еще и не старой. Ее волосы отливали лунным серебром, а лицо могло принадлежать суровому ангелу.
Я уже собрался с духом, чтобы воззвать к ней о помощи, но в это время из тоннеля впереди послышался крик – это мои товарищи заметили наконец отсутствие старика. Свет их факелов быстро приближался: спасение было рядом. Женщина отступила и растворилась во тьме…»

После этого автор и его спутники продолжали свой путь уже медленнее. Крид, на чье прилежание не повлиял пережитый испуг, продолжал подробно описывать многочисленные тоннели.

«…Казалось, прошла целая вечность, прежде чем сквозь узорные решетки над нашими головами вновь начал просачиваться благословенный солнечный свет. Еще час – и я вновь оказался в лоне семьи. Немало дней понадобилось мне, чтобы оправиться после столь тяжкого испытания. Должен признаться, еще недели спустя приближение ночи ввергало меня в мучительное беспокойство: мне казалось, будто стены комнаты угрожающе нависали надо мной и были готовы обрушиться! Несколько месяцев, ложась спать, я боялся гасить свечу возле постели…»

Однако не далее чем осенью того же года присутствие духа вернулось к нему настолько, что он пожелал встретиться с одним из работников, сопровождавших его в подземном путешествии.
Это был суровый седой человек, вот уже лет десять трудившийся в сточных тоннелях на императорской службе.

«– Надо было тебе тогда же поделиться с нами, господин, – хмуро проговорил он, когда я завершил свой рассказ о встрече возле потока. – Суеверные считают подобных ей бесплотными духами, но я склонен думать, что это враги Города прокладывают себе путь наверх!
Я все думал о рослой, несомненно, изящной незнакомке на другом берегу. Предположение насчет вражеских лазутчиков, высказанное добрым малым, особого доверия мне не внушило, но и обижать достойного рабочего мне не хотелось. И я сказал:
– Бесплотные духи? А что, по мнению суеверных, побудило их населить глубинные выработки?
Мой собеседник отвел взгляд.
– Никому не известно, – ответил он коротко, – обитают они там постоянно или спускаются в поисках поживы. Иные утверждают, будто она происходят из заколдованного места, именуемого чертогом Назирающих…
– Заколдованного? – переспросил я и, боюсь, не удержался от улыбки, произнося столь невероятное слово. – Так мы о духах говорим или о ведьмах?»

На этот вопрос рабочий автору не ответил. Переговорив еще с несколькими механиками, Крид предпочел просто отмахнуться от слухов о чертоге Назирающих, благо подобных мифов в Городе было более чем достаточно. Дворцы Щита якобы посещались духами безвременно умерших детей, а к полям сражений спешили ангелы – забирать души смертельно раненных воинов. Под конец своих записок, на пороге смерти, Крид, кажется, сам начал считать увиденное игрой разума, пошатнувшегося от усталости, страха и подземных испарений.
Бартелл задумчиво откинулся на стуле. Он десятки раз вчитывался в эти строки, негодуя на убожество добываемых сведений. Вот и теперь он продолжал смотреть на знакомые страницы, словно ожидая, что написанное облечется неким новым смыслом.
Чертог Назирающих был единственным намеком на тот мир, с которым он успел соприкоснуться. Бартелл часто вспоминал воительницу Индаро. Ну вот почему он, старый дурак, в то время почти не обращал внимания на окружающее и, соответственно, впоследствии почти ничего не мог вспомнить? Только залитый факельным светом чертог с резными птицами по стенам, небольшую и тихую белую комнату, где он ужинал в обществе странной пожилой женщины… Все было словно сон, словно короткая передышка, выпавшая ему среди чудовищных жизненных тягот. Они с Эмли несколько лет не заговаривали о пережитом. А когда наконец он стал расспрашивать приемную дочь, выяснилось, что те события запомнились ей весьма смутно.
Пока он сидел, раздумывая о прошлом, вернулся Карвельо и подтолкнул к Бартеллу тот бумажный листок, сопроводив его своим списком книг. Он улыбался.
– Я не забыл, что ты мне когда-то сказал, – азартно сообщил он Бартеллу. – Ну, про твой интерес к воинским татуировкам! Ты еще сказал «не бери в голову», но вот смотри, какая книжка попалась…
Он взвесил на руке большой пухлый том и прочел название:
– «Тайный код: официальная и неофициальная символика в военной среде». И написана солдатом – Анабетом Марцеллом!
Бартелл передернул плечами, стараясь не выдать жгучего интереса, хотя на самом деле уже разрывался между нехорошим предчувствием и любопытством.
– Это меня такая муха тогда укусила, – нахмурившись, сказал он приятелю. – Не буду я его читать, верни вот с этими…
У него уже были выложены книги для возвращения хранителям. Карвельо с разочарованным видом вернулся к работе.
Однако человек слаб. Бартелл сперва провел рукой по тисненой обложке, потом, конечно же, открыл книгу, втягивая аромат хорошо выделанной кожи. Вздохнул – и принялся листать. Плотная бумага, многоцветные вклейки… Дорогая, должно быть, книга была. Он закрыл ее и снова посмотрел на обложку. Анабет, стало быть? Имя означало «шагающий в гору». Вот бы знать, кто прятался под псевдонимом. Марцеллов было немало. Например, Марцелл Винцер, верховный правитель Города, был историком и писателем. Может, это он назвался Анабетом, чтобы выпустить в свет эту малоизвестную книгу?
Бартелл снова взялся листать ее. Глянцевые страницы прямо-таки льнули к пальцам. А чего стоили красочные рисунки! Скачущие кони, вздыбленные львы, затравленные тигры, парящие орлы, вьющиеся змеи… То есть все как он и говорил Креггану с Долом Салидой: солдатам нравились животные, олицетворявшие силу и власть.
Бартелл рассматривал картинки, и книга пробуждала удивительно теплые, душевные воспоминания. Не о крови и смерти – о воинском братстве. У них ведь были общие враги и общие устремления. Они знали, зачем идут в бой, они рассчитывали на дружбу и взаимное уважение.
Ничего удивительного, что он вновь вспомнил Фелла, своего друга и вернейшего сподвижника. В первый раз с тех пор, как его заточили в тюрьму, в памяти начали отворяться вроде бы наглухо запертые двери. За каждой открывались целые миры, полные красок, жизни и боли. Вот они с Феллом бок о бок скачут на передовую, чтобы возглавить пехоту и повести ее к победе в бою у Черной протоки. А вот он же, годы спустя, хохочущий среди сослуживцев по Девятнадцатой Имперской, приканчивая запасы спиртного в очередном кабачке долгим летом сорок седьмого…
Потом старый Барт открыл еще одну дверь, старше и темнее других, и увидел Фелла у императора на суде. Смутно памятные прежде, безымянные лица стали обретать плоть и кровь, а с ними – имена: естественно, Винцеры… а вот Флавий Ранделл Керр, этот старый козел… рослый Боаз… Все глядят с расчетливым интересом – и ни у кого ни намека на сострадание в глазах.
А перед ними стоит женщина, возникшая в его жизни в чернейший из дней. Архивестница…

* * * 

Солнце клонилось к закату. Скоро библиотека закроется. Бартелл вышел наружу; тени уже стали длинными. Кутаясь в плащ от вечернего холодка, он направил свои стопы в Джервейн, туда, где ждал гостеприимный чердак потаскухи Каллисты.
Двое мальчишек обрадованно покинули пыльный уголок у подножия низкой стены и рысцой скрылись в ближнем переулке. Там, у задней двери одного из домов, их уже поджидал кривобокий мужчина с рыжими волосами. Он вручил старшему клочок бумаги, отступил прочь и исчез в узкой двери.
Было уже темновато. Младший из братьев зевнул. Дело шло к ночи, на улице становилось холодно. Однако не все дела были сделаны. Прежде чем вернуться в теплый дом, полный запахов маминой стряпни, братьям следовало посетить человека, который им платил.

* * * 

Эмли подняла голову и развязала потрепанную веревочку на шее. Убрала назад выбившиеся пряди темных волос, упавшие на лицо, и снова завязала шнурок. Потом склонилась над последней частью витража. По традиции краска, наносимая на цветное стекло, была черной, ради контраста с его чистыми и яркими цветами. Но личное клеймо Эмли, ее подпись, уже ставшая узнаваемой и ценимой в состоятельных домах, была пятнышком цветной краски, которую она неизменно добавляла к каждой своей работе.
Взяв тонкую кисточку, она окунула ее в горшочек с краской цвета мокрой земли. В нижнем правом углу, на кусочке прозрачного стекла, под уверенной рукой начал возникать силуэт гулона. Совсем уже крохотной кисточкой Эмли распушила ему хвост, обернутый вокруг тела, наметила острые уши. Потом отошла к угловому шкафу и вытащила драгоценный горшочек с золотой краской, изготовленной специально для нее приветливым ювелиром с проспекта Милосердия. Окунув кисточку, она снабдила гулона парой золотых глаз. Зверь, как живой, смотрел на нее со стекла. Ощущалось даже недоброжелательство его взгляда.
Она так привыкла рисовать гулона в качестве подписи, что почти уже не думала о значении рисунка. Живого гулона она видела единственный раз – в подземельях, в тот день, когда пропал ее братец Элайджа. Она плоховато помнила то страшное время, только большого безобразного гулона – и как он шипел на нее, щеря острые желтоватые зубы. И то, как она в последний раз видела брата: на мосту, в умирающем факельном свете, за мгновение перед тем, как их унесло… Она каждый день думала об Элайдже, но уже без надежды на встречу, лишь с грустью и сожалением.
Эмли опустила руку с кисточкой. Витраж был еще далек от завершения. Покамест он представлял собой набор остроугольных осколков стекла, вырезанных по форме и раскрашенных, но ничем между собою не соединенных. Все было подготовлено к заключению в паутину свинцовых оплеток. Предстоявшее дело требовало ловкости и ремесленных навыков; им с Обтрепой нужно будет немало потрудиться бок о бок. Однако творческая часть работы была кончена, и, как всегда в таких случаях, Эмли испытывала больше печали, нежели удовлетворения.
Предыдущий кусочек, который она раскрашивала, – тот, где были щупальца чудовища, – уже высох, и она переложила его на деревянный поднос. Накрыла тонким войлоком и поместила сверху кусочек с гулоном. Взяв под мышку поднос, она поддернула длинный подол и заткнула за пояс, после чего стала осторожно спускаться по стремянке. Внизу она оправила юбку и уже по обычной лестнице сошла на нижний этаж, где у печи трудился Обтрепа.
Этот последний, должно быть, услышал ее шаги; он выглянул из мастерской и забрал у девушки тяжелый поднос. Это был высокий парень, худой и сутулый, с мышиного цвета волосами, падавшими на лицо. Он все еще очень смущался в присутствии Эмли, хотя и работал на ее отца вот уже два года. С Бартеллом он держался гораздо свободнее. Тот даже утверждал, что парню было присуще суховатое остроумие, но Эмли ни разу не сподобилась его наблюдать. Обтрепа шустро двигался туда и сюда, опираясь на костыль. Его правая нога была когда-то очень жестоко раздроблена, он кое-как мог на нее опираться, но и только. Он не был женат и никакой родни не имел. Жилищем ему служила крохотная комнатка на первом этаже. Он предпочитал не выходить из дому.
– Ага, – сказал он ей, нервно кивая. – Гулон…
Эмли молча смотрела на него. «Два сапога пара, – думалось ей. – Болезненно застенчивый парень и безмолвная девушка».
– Бартеллу сказала? – моргая, спросил он. – Про соглядатая? – Она не ответила, и он с упреком добавил: – Ты же обещала.
На самом деле Эм пыталась не думать о человеке, которого видела в переулке Синих Уток. Она заметила его четыре дня назад, когда сидела в мастерской на широком подоконнике, подкармливая птиц. Наклонившись наружу, она бросила взгляд наземь. Оттуда были видны макушки прохожих; ее временами брало искушение уронить кусочек хлеба и посмотреть, попадет ли в кого-нибудь. Ее внимание привлекла голова в неторопливом движении обычной толпы рабочих и мелких торговцев. Для начала – светлыми волосами, игравшими под солнечным лучом. Потом она увидела, что человек прогуливался с таким видом, словно впереди у него вечность. Когда он отошел чуть подальше, она увидела, что он был немалого роста.
«Не иначе солдат», – подумала Эм.
Он шагал этак развязно, вразвалочку. Совсем не то, что шаркающая ногами беднота Линдо, словно бы извинявшаяся за само свое существование.
Скоро она забыла и думать об этом человеке, но… сегодня увидела его снова. На сей раз он подпирал угол дома, наполовину скрывшись в густой тени. Эм была уверена, что человек тот же самый. И похоже, он наблюдал за Стеклянным домом. Эмли спрыгнула с подоконника и бегом одолела сверху вниз все ступеньки. Она вышла в нижнюю переднюю – этой комнатой они никогда не пользовались, поэтому здесь было сыро и воздух отдавал плесенью. Там имелось окно, выходившее в переулок. Оно было заколочено, но неплотно, между досками оставались щелки. Стекло давно заросло грязью. Эмли подышала на него, потерла рукой… К ее некоторому разочарованию, человека на углу не оказалось. Однако почти сразу она его снова увидела. Он шел прямо к ней, причем с таким видом, словно ему принадлежал весь мир. Точно солдат, решила она. На нем были военные сапоги и потертый алый камзол, не иначе бывший когда-то частью военной формы. И он был вооружен: у левого бедра висел в ножнах меч, справа на поясе – длинный нож.
Он подходил все ближе, обводя Стеклянный дом очень пристальным взглядом и не забывая о переулке в непосредственной близости. Эмли уже могла рассмотреть его глаза – очень светлые. Она невольно спряталась от его взгляда, хотя он вряд ли мог ее рассмотреть через весьма грязное стекло. Когда она отважилась выглянуть снова, его уже нигде не было.
В ответ на слова Обтрепы Эм покачала головой. И зачем вообще она с ним поделилась? Теперь ведь не отвяжется, пока она в самом деле не передаст Бартеллу.
– Если не ты, так я расскажу, – заявил вдруг работник. И немедленно покраснел от собственной смелости.

17

Когда Бартелл добрался до тихих зеленых переулков Джервейна, его больное колено уже ныло вовсю. Этот квартал располагался на северо-западе Города, уютно соседствуя с одной стороны с роскошью Отаро, а с другой – примыкая к угодьям Алого дворца. Самое то есть безопасное место для старика, вздумавшего разгуливать посреди ночи. Бартелл даже выпустил рукоять кинжала – впервые с того времени, как вышел из дверей Великой библиотеки.
Приближаясь к своей цели, он придержал шаг: не раздастся ли за спиной топот, не мелькнет ли непрошеная тень… Но кругом было тихо, лишь доносились звуки отдаленного веселья из кабачка при гостинице да слышалось его собственное тяжелое дыхание.
Он свернул в узкий проход, потом ступил в темную дверную нишу. Одолевая крутые ступени, что вели в мансарду Каллисты, он, по обыкновению, задался вопросом, благоразумно ли поступает. Здесь обитала часть его жизни, которая, как и отеческая любовь к Эмли, делала его уязвимым. Он вполне понимал это, но и отказаться не мог.
Бартелл дважды постучал в облезлую дверь наверху. Она тут же распахнулась, обдав его волной спертого воздуха.
– Наконец-то, – пробурчал голос. – Мы тут не ради твоего удобства собрались!
– А удобств никто и не обещал! – рявкнул в ответ Бартелл.
И в который раз спросил себя, на что ему понадобилось вверять свою жизнь, а может, и жизнь Эмли этому вечно недовольному солдату, одноглазому и горько-язвительному. Он звался Вителлом и когда-то служил в Тысяче, среди отборных телохранителей императора. И соответственно, представлял неиссякаемый кладезь информации относительно Бессмертного и его образа жизни, а также устройства внутреннего дворца, именуемого Цитаделью. Сам он считал себя главой разношерстного сборища заговорщиков, но Барт видел в нем, скорее, дребезжащее звено в цепи: как бы всем беды из-за него не было.
Он оглядел собравшихся. Сегодня их было семеро.
«И ни одному из вас я не доверяю», – подумал Бартелл.
– Добро пожаловать, – сказал мужчина, представившийся Грязнулей.
Невысокий, худенький, он был отставным солдатом – впрочем, как все, – а ныне прислуживал в каком-то из дворцов Щита. Он обладал острым умом, так что Барт ценил его суждения выше, нежели чьи-либо еще.
– Мы тут пришли к выводу, что два дня назад состоялась битва на море, – продолжал он.
– Я слышал.
– О чем это ты слышал? – немедля осведомился Вителл.
Вот кого хлебом не корми, дай только поспорить.
– Лишь о том, что битва впрямь состоялась.
– К югу от Выступающего. Потопили два наших корабля. Сколько вражеских – неизвестно. На один день осаду прорвали.
– На рынке продавали свежую рыбу, – сказал Барт.
– Рыбакам и нескольких часов хватит, чтобы с полной сетью вернуться, – улыбнулся Грязнуля. – Для многих из них это ведь вопрос жизни и смерти.
– Ну а ты нам что принес, старикан? – обратился к Барту Вителл.
Бартелл передернул плечами: ничего. Вителл фыркнул, дескать, чего еще ждать. Барт мог много порассказать о Чертогах и тайных проходах под Городом, но что толку было в таких сведениях этим солдатам с их одержимостью политикой и известными личностями?
– На что нам твоя рыба, мужик! – проворчал Йонто, конник из действующей армии. – Мы тут с Вителлом прослышали о попытке покушения…
Слухи о покушениях каждый день появляются, подумал Бартелл. Однако заинтересованно кивнул: послушаем, что расскажут.
– Псы императора, – сказал Йонто.
Эти самые Псы, насколько помнил Бартелл, были сотней в составе Тысячи. Командовал ими тридцатилетний ветеран по имени Фортенс.
– И что они? – спросил он вслух.
– Не справились с телохранительскими обязанностями. Их предводителя понизили в звании и в другую сотню перевели.
– Хорошо хоть не казнили, – вставил Грязнуля.
– Там вообще всех здорово перетряхнули. Многих по другим сотням раскидали. Горюют теперь…
– А солдаты вечно горюют, – выразил вслух Грязнуля то, о чем Барт успел подумать. – Им всегда есть на что пожаловаться.
– Еще Псы винят Рафа Винцера в разгроме Приморской.
– Почему не Флавия Ранделла Керра? – спросил Грязнуля. – Он же там за главного был.
Барт знал почему. Флавий погиб, а Раф был жив. Что за удовольствие катить бочку на мертвого?
– Еще кое-что, – сказал Вителл и покосился на Йонто. – Леопарды разворчались. Насчет Марцелла и его девки.
Марцелл Винцер был некогда женат на Гиулии, сестре Марка Рэя Хана, главы семейства Ханов. Марка его солдаты, в общем, любили, но далеко не так, как его сестру – единственную женщину, сражавшуюся в конном отряде лет десять назад. Когда Гиулия покинула супружеское гнездо и вернулась на Щит, во дворец Ханов, это, по слухам, произошло из-за интрижки Марцелла со знаменитой куртизанкой.
Они принялись увлеченно и с большим презрением обсуждать эту особу. Сели, так сказать, на любимого конька. Барт смотрел на них с большим разочарованием. Этими людьми руководила уязвленная гордость и честолюбие. Мысленно они видели себя во главе армий: кругом соратники, народ их приветствует, враги, кто успел, в ужасе разбегаются. А сами пока что пересказывали сплетни, словно рыбачки на рынке, заливали их пивом и приправляли непристойностями.
Что до самого Бартелла, никто не будет с торжеством выкрикивать его имя. Если он когда-нибудь найдет способ отомстить императору за бесчеловечное убийство своей семьи, наградой ему станет только смерть. Медленная, под пытками, или, наоборот, скорая и внезапная. А его заветной мечтой было вогнать нож в сердце этому человеку или горло ему перерезать – смотря по обстоятельствам. Расплатиться за четыре невинные жизни, оборванные руками Ареона. Четыре – из миллионов. А уж если представится возможность наказать тех, кто много лет назад против него сговорился… кто стоял сложа руки и наблюдал, забавляясь, как его предали и потащили на пытки… Тогда и вовсе не о чем больше будет мечтать.
Для начала ему нужно непременно удалить от себя Эм. Найти для нее безопасное убежище. Он слишком любил ее и очень хорошо понимал, что в случае чего утащит дочь с собою на дно.
Поэтому старый полководец сходился то с одним обществом заговорщиков, то с другим, нигде не задерживаясь надолго, чтобы не вычислили, кто он на самом деле такой. И терпеливо выжидал встречи с единственным человеком, который поможет ему проникнуть сперва во дворец, потом в Цитадель… добраться до Ареона.
Чтобы войти во дворец, требовалось обладать нужной внешностью и документами. Внедриться в Цитадель казалось почти невозможным делом. Бессмертный же, как говорили, последнее время оттуда очень редко высовывался.
Бартелл перехватил взгляд Грязнули. Коротышка слегка улыбнулся ему. Он единственный был здесь в какой-то мере интересен Бартеллу: слушал праздные пересуды и пустые угрозы солдат, сам же говорил очень мало. Барт иногда даже задумывался, а не подсыльщик ли Грязнуля. На случай слежки он всегда возвращался домой окольными путями, а если возникали хоть какие-то сомнения – шел на ночь в гостиницу.
После нескольких часов бессмысленной болтовни, подогреваемой пивом, которое носила снизу престарелая мать Каллисты, Барт решил больше не посещать это сборище, но с Грязнулей знакомства не прерывать. Стало быть, на очередную встречу идти не надо, но следует обождать снаружи, а потом проводить Грязнулю домой.
Сегодня для тайных вылазок в ночи у него просто не было сил.
Близилось утро, Вителл что-то увлеченно рассказывал… Бартелл внезапно поднялся, пересек комнату и вышел, не произнеся ни единого слова. Спускаясь по лестнице, он слышал, как оставшиеся на чердаке осыпа́ли его насмешками.

* * * 

Во время Великого Потопа шел такой чудовищный дождь, что ливневые стоки были просто не в состоянии с ним справиться. В то время узкие улочки Оружейной превратились в бурные реки. Погибли многие сотни, если не тысячи людей – одни утонули прямо на улицах, другие оказались заперты в затопленных жилищах. Поговаривали, что могильщики Города так и не сумели должным образом упокоить каждый труп по отдельности. Якобы еще много недель по ночным улицам громыхали телеги: тела вывозили на Выступающий берег и сбрасывали в море со скал. С тех пор людям стало казаться, будто квартал Линдо как бы осел, врос в землю. В подвалах, прежде сухих, стояла вода. Обитатели безнадежно отсыревших комнат волей-неволей перебирались на верхние этажи. Иначе ни мебель, ни вещи было не спасти.
Белые кошки Линдо очень не любили мочить лапки. Они тоже переселились на самую верхотуру – на крыши, чердаки, воздушные мостики, населили контрфорсы, поддерживавшие ветхие здания. Предоставив сырые улицы и подвалы бурым крысам, кошки спускались только ради охоты.
Многие кошки сохраняли первозданно-белую шерсть. Они веками смешивались с породами попроще, но у них была слишком сильная кровь, и даже возникавшие по временам цветные отметины – буроватые лапки, рыжая маска – с течением поколений вновь исчезали. Однако большей частью белые кошки вязались между собой и растили белоснежных котят в уютных уголках полуразвалившихся домов с северной стороны переулка Синих Уток.
Бревенчатая перемычка между Стеклянным домом и соседним напротив была для кошек своего рода улицей. Вечерами они уходили на охоту во дворы и амбары по южную сторону переулка. А при первых проблесках рассвета возвращались через дом стекольщиков, с легкостью одолевая все его кренящиеся этажи и спеша по деревянному мостику к своим гнездам.
Бартелл, шагавший далеко внизу, поднял голову и увидел бледные тени, скользившие на фоне предутреннего неба. Он понюхал воздух. Мостовая переулка Синих Уток быстро остывала в ночи, отдавая накопленное тепло и вместе с ним весьма красноречивые запахи. Вот здесь, перед пивнушкой Доро, явно разбилась бочка, когда принимали товар. Ну еще бы, ведь в нынешние времена хорошего дерева не найти. Камни под ногами были еще липкими от пролитого пива. А вот наплыл запах пряных трав, не иначе из доходного дома Мегги. Хозяйка использовала для готовки дешевые, но духовитые зелья, пряча несвежий душок от бросового мяса. Или, может, здесь прошла шлюха, растиравшаяся травами за неимением мыла…
Но над всем господствовала очень хорошо знакомая Бартеллу вонь крови и смерти. В теплый летний денек где-то совсем рядом с переулком случилось убийство.
Бартелл отметил это про себя с некоторым интересом, но без особого отвращения. На самом деле аппетит у него разгулялся вовсю. В «Ясных звездах» он отдал должное доброму мясу с овощами, но когда это было? И он уже предвкушал, как запустит зубы в хороший кусок хлеба с сыром из лавочки на Прощальной, да все это с луковым соусом, купленным у Мегги; он подозревал, что соус готовила проститутка, снимавшая чердак. Если уж на то пошло, стряпня Мегги заметно улучшилась с тех пор, как на чердак к ней вселилась молодая женщина с двумя маленькими сыновьями…
Барт невольно нашел глазами чердачное окошко и увидел слабенький огонек. Он даже задумался, где она занималась своим ремеслом: неужели в той самой комнате, где жила вместе с детьми? Да какое, собственно, ему дело? Она сама была почти дитя, а уж худенькая…
Покинув переулок, он ступил в узкий проход возле Стеклянного дома и вытащил большой железный ключ от боковой двери. Замок они всегда держали запертым. Ключей было два: один Бартелл носил при себе, второй висел на гвоздике внутри. Если Барт хотел выйти, он запирал за собой дверь. Если в его отсутствие выйти нужно было Обтрепе, за ним вторым ключом дверь запирала Эмли. Возвращаясь, он стучал, и она впускала его. За последние два года они ни разу не покидали дом все втроем одновременно.
Бартелл ждал, что внутри его встретит несколько зловещая тишина; он перекусит, а потом заберется в постель и отрешится от мыслей о заговорах и заговорщиках. Но едва он перешагнул порог, как на него разом насели сбежавшая по лестнице Эм и Обтрепа, возникший из своей мастерской.
– За домом следили! – тотчас сообщил Обтрепа. И покосился на Эм, та кивнула. – Какой-то солдат! Госпожа Эмли сама его видела! Должно быть, злой человек…
Для него это был подвиг разговорчивости, но на лице парня отражалось непритворное беспокойство, поэтому Бартелл даже не улыбнулся. Он посмотрел на Эмли. Она тоже выглядела очень встревоженной.
– Когда это было?
– Четыре дня назад, а сегодня опять. Говорю же, он за домом следил!
Парень снова покосился на Эмли. Та кивнула. И даже прошептала:
– Солдат…
Обтрепа смотрел на Бартелла, ища поддержки, но тот покачал головой:
– Эм, с чего ты взяла, что он за домом наблюдал?
– Он… наблюдал, – выдавила она. – Рослый… белобрысый… Форма… алая.
Паниковать из-за чепухи ей было несвойственно, и Барт сразу подумал, что она, возможно, правильно истолковала увиденное. В памяти сразу всплыли слова Креггана о солдате, задававшем вопросы. Сердце екнуло.
– Возраст? Ну, примерно?
Она беспомощно пожала плечами. Возраст, особенно в мужчинах, она определяла с трудом.
Бартелл нахмурился, сбросил плащ и поднялся по лестнице в освещенную свечами гостиную. Молодые люди последовали за ним. Он пересек плохо проветренную комнату и налил себе вина из кувшина. Сел в удобное кресло, которое очень любил, и вздохнул.
Эмли с Обтрепой стояли перед ним, ожидая, что он скажет.
– Новости не из лучших, – проговорил он наконец. – Даже может быть, что дело в моем прошлом… до того, как я стал Бартеллом. – Он посмотрел на Обтрепу, но если парень и удивился, то ничем этого не показал. – Если, – продолжал Бартелл, – за нами наблюдает солдат, нельзя исключать, что он знает, кто я на самом деле такой. Стало быть, могут знать и другие. А это значит, что нам угрожает опасность. То есть отсюда надо съезжать.
Тем самым, хоть он и умолчал об этом, подразумевалось, что Эмли больше не сможет следовать своему призванию. Им придется исчезнуть, быть может, даже уехать куда-нибудь за море, поскольку Бартелл мог теперь вести жизнь богача, пусть даже и тайком.
У Эмли вытянулось лицо, а в глазах отразилась такая боль, что у него снова закололо сердце.
– С другой стороны, – браня себя за откровенность, вызванную усталостью, продолжал он, – может, все это вовсе не из-за меня. Может, он дом ограбить примеривался…
Он улыбнулся Эм в надежде успокоить ее, но она смотрела на него так, что Бартелл поневоле вспомнил крохотную девчушку, встреченную когда-то: огромные глаза, вытаращенные и пустые от ужаса.
Именно в этот момент он поклялся себе: если соглядатай вправду пришел за ним, разыскивая пропавшего без вести полководца Шаскару, он его убьет. А потом убьет того, на кого этот соглядатай работал, чтобы окончательно похоронить свое прошлое.
Он посмотрел на Эм, широко улыбнулся и с твердокаменной уверенностью заявил:
– В любом случае до этого не дойдет. Я уж присмотрю, чтобы все было хорошо.
Он действительно был несокрушимо уверен в своих словах. Сказанное удивительным образом укрепило его дух. Он едва не рассмеялся. Уж если на то пошло, он тысячу злодеев готов был убить, лишь бы на лицо любимой дочери вернулась улыбка.

* * * 

Что бы там ни говорил отец, в последующие дни Эм все никак не могла отделаться от беспокойства. Потом страх из-за неведомого военного стал отступать, вытесняемый ужасом перед близящимся визитом к виноторговцу.
И вот этот день настал. Самый теплый – таких в нынешнем году еще не было. Эмли сидела в тряской повозке рядом с отцом. За ними катились еще три телеги – они везли через пыльный Город ее морской витраж. В самый последний момент, уже покидая Стеклянный дом, Эмли подхватила старую вуаль – надо же чем-то защититься от солнца и пыли. Как хорошо, что она ее взяла! Маленький поезд сопровождала вооруженная стража, нанятая купцом, добрых три десятка солдат. В открытой повозке они с Бартеллом ехали задом наперед, присматривая за драгоценной поклажей. Барт среди множества солдат был как рыба в воде, шутил и смеялся с вооруженными людьми, шагавшими по сторонам, но Эм положительно не знала, куда деваться от мужских взглядов. Она почти не поднимала головы, предпочитая разглядывать свое лучшее синее платье. И по привычке поглаживала крохотные фигурки собачки и лошадки, подвешенные к вуали. За прошедшие годы к ним добавилось еще пять грузиков в виде животных, но собачка и лошадка оставались самыми любимыми. Она и в это солнечное утро играла ими, пуская их прыгать и скакать по синему шелку…
Когда они покидали Чертоги, она сберегла вуаль, ведь больше у нее совсем ничего не было, если не считать поношенной одежды от щедрот женщины-воительницы. Когда ей было страшно – а страхов в их первые дни во внешнем мире было хоть отбавляй, – она сжимала в кулачках мятую грязную кисею, рассматривала крохотных животных и воображала, будто все испытания уже кончились и она поселилась в уютном безопасном месте, а эти животные стали ей лучшими друзьями… Прошло некоторое время, прежде чем Бартелл отыскал им жилье, и лишь намного позже она действительно начала чувствовать себя в безопасности. Только тогда она принялась отстирывать вуаль, смывая с нее последние напоминания о сточных подземельях. Без конца полоскала и раскладывала сушиться под очистительными солнечными лучами. В то время она рассмотрела, что вуаль была с большим искусством соткана из блестящей нити, тонкой, но на удивление прочной. Лишь много позже Эмли заметила в рисунке кисеи осмысленный узор. Наверное, он был ярче, пока вуаль не вылиняла. При внимательном рассмотрении в кружеве делался различим целый хоровод животных. Сперва она нашла одного, потом еще и еще… Конечно, присутствовали собака и лошадь. И какая-то странная зверюга с крыльями – как выяснилось, что-то вроде дракона. Морской конек, кролик, дельфин. А посредине – гулон, свивший пушистый хвост этаким сердечком.
Она в восторге принялась показывать животных отцу. Однако у него зрения не хватало высмотреть их силуэты в хитросплетениях кружева, и, главное, вуаль его не слишком заинтересовала.
Ехали очень медленно. Дорога была дальняя, повозку немилосердно раскачивало и трясло. Одолев длинный и кривой переулок Синих Уток, они достигли стен храма Асгарида. Стена тоже была длинная, с лепившимися к ней крепкими лавочками и купеческими домами. Потом миновали казармы Приморской армии, ныне – гулкие, пустые и какие-то темные, несмотря на солнечный день. Пересекли окраину Бурманского конца с его храмами и купальнями и углубились в Отаро.
Путь до проспекта Победы занял целых полдня.
– Смотри! – Здесь отец подтолкнул Эм локтем. – Алый дворец показался!
Эм откинула вуаль и стала смотреть в указанном направлении. Под солнцем переливались далекие башни.
– Зеленые? – спросила она недоуменно.
– Некоторые башни покрыты… одни говорят – золотом, другие – медью. А старейшая часть дворца выстроена из розового мрамора, привезенного с западных континентов много столетий назад.
Эмли из вежливости улыбнулась, не понимая на самом деле, что такого интересного в старых зданиях. Ее привлекало только живое – все то, что бегало, плавало и летало.
Повозка и грузовые телеги совершили крутой поворот, уходя с проспекта на улицу поуже. Здесь по обе стороны высились большие дома. Солнце не достигало мостовой, поэтому сразу стало прохладней. Высокие стены были отмечены сыростью, по влажным кирпичам карабкался мох.
– Почти приехали, – сказал Бартелл, и у Эмли от волнения свело живот.
Они остановились возле крупного здания, стоявшего особняком на краю тихой площади. Шестиугольная площадь была выложена камнем теплого золотистого цвета, посредине журчал фонтан. Эм посмотрела на дом, сложенный из того же податливого камня и украшенный резьбой. В нем было множество окон, и над каждым – по каменному животному: то зверь, то птица, то рыба. Над входной дверью замерли в согласном прыжке два дельфина. Эм даже улыбнулась про себя, начиная чуть-чуть успокаиваться. Может, этот купец заказал ей «морское» окно оттого, что ему нравились обитатели моря?
Только повозки остановились, как двери распахнулись и наружу пестрой толпой бросились слуги. Двое подставили деревянную лесенку, чтобы Эм и Бартеллу легче было спускаться. Эти же двое проводили их к лестнице из трех невысоких ступенек. Слуги будто готовились подхватить гостей, если тех вдруг угораздит споткнуться. Стоило войти, и Эм с Бартеллом угостили прохладной водой в хрустальных стаканах. Остальная толпа под наблюдением солдат разгружала витраж. Эм слышала, как взволнованным голосом распоряжался Обтрепа.
Их провели во внутренний дворик, и здесь Эм была совершенно очарована: дворик оказался уменьшенным подобием площади снаружи, тоже шестиугольный, только вместо фонтана посредине располагался пруд с пестрыми рыбками. Здесь им навстречу вышел сам хозяин, румяный, потеющий, говорливый, доброжелательный. Пока Эм озиралась, разглядывала резные окна и бочком подбиралась к пруду, чтобы полюбоваться на рыбок, он улыбнулся и спросил:
– Тебе нравится мой дом, госпожа Эмли?
– Он очень… красивый… – прошептала она, кивнув из вежливости.
– Правда истинная! – Купец широко заулыбался, впервые услышав от нее хоть что-то. – Его выстроили пятьсот с лишним лет назад для спутницы императора. Ей очень нравились звери, птицы и всякие морские создания: обходя дом, их можно видеть во множестве. Оттого его так и зовут – Дом тварей земных.
Название привело Эм в восторг. Польщенный купец провел их в двери, увенчанные дельфинами, и они попали во второй дворик – точную копию первого, а из него, миновав очередную пару дельфинов, прошли в шестиугольную гостиную. После солнца снаружи в комнате, залитой светом ламп, было прохладно и темновато. Купец указал взглядом вверх и, приподняв бровь, вопросительно и весело посмотрел на гостью.
Она задрала голову. Потолок, к ее удивлению, оказался стеклянным, но света почти не пропускал из-за пышно разросшейся зелени, усеянной белыми цветами.
– Летом, – пояснил хозяин дома, – мы запускаем растительность, чтобы внутри было прохладно. А зимой подстригаем, чтобы впустить солнечный свет.
Больше в комнате никого не было. Эм устроилась в уголке на удобном мягком диване; деревянные подлокотники были вырезаны в виде бегущих кошек. Мужчины углубились в обсуждение новостей Города. Сидя рядом с отцом, Эм чувствовала себя хорошо и покойно, пока помещение не начало наполняться гостями.
А тут еще и Бартелл поднялся на ноги.
– Пойду помогу Обтрепе, – сказал он ей. – Посиди здесь, а я вернусь, как только смогу. – И скрылся за дверью, не замечая ее молящего взгляда.
Купец смеялся, приветствуя вновь входивших гостей. Эм забилась в уголок и попыталась стать как можно незаметнее.
Некоторое время на нее действительно не обращали внимания. Она сидела опустив голову и гладила деревянных кошек, гадая, как скоро удастся работникам собрать и водворить на место привезенный витраж. То есть, на самом деле, долго ли еще ей здесь торчать.
– Госпожа… позволь тебе водички поднести?
Она подняла глаза и увидела слугу, обращавшегося к ней, как и подобало, с почтительного расстояния. Она молча покачала головой.
К ее немалому облегчению, он отошел. Но только для того, чтобы вскоре вернуться с блюдом закусок. На ломтиках хлеба покоились розовые креветки. Зрелище заставило ее содрогнуться. Совсем другое дело – живые креветки, резвящиеся в океанских пучинах…
А слуга еще и наклонился к ней, чтобы доверительно прошептать:
– Следом подадут блюда из левиафана и спрута…
Она вскинула глаза и уставилась на него с ужасом и отвращением. Однако он улыбался; она поняла, что он ее поддразнивал, и неуверенно улыбнулась в ответ.
– Можно мне присесть? – спросил он.
Она огляделась, боясь, что за такое поведение буфетчик мог нажить себе неприятностей. Потом заметила: слуги, разносившие гостям закуски и напитки, были облачены в хлопковые блузы, а этот молодой человек был в шелковом наряде и начищенных кожаных сапогах. Она сразу почувствовала себя глупо, но ничего не успела сделать или сказать – он сел рядом с ней, положив руку на спинку дивана позади нее, и сказал:
– Меня зовут Толеми. Я сын хозяина.
Его лицо оказалось как-то совсем уж близко, Эм наклонила голову и попыталась отодвинуться, но он лишь придвинулся вплотную, так что она чувствовала тепло его дыхания. Он был вполне симпатичен, пожалуй, даже хорош собой, но глаза блестели от выпитого вина, а речь была немного невнятной.
– Видел я сейчас твое морское окно, – сказал он. – Просто чудо, что такая юная девушка – и создала подобную прелесть! У тебя, наверно, совсем особенные ручки… – И он накрыл ее руку своей.
Его ладонь была горячей и влажной. Эм стало неприятно, и она убрала руку.
– Отец говорил, что ты очень немногословна, Эмли. Еще он утверждал, будто ты красавица, но за вуалью разве что разглядишь? Может, откроешь личико ради меня?
Она замотала головой и принялась озираться: вот бы уже вернулся отец! Как-то так получилось, что гости стояли к ним преимущественно спиной, создав им с Толеми подобие уединения. Эм хотела встать и пойти либо к отцу, либо к хозяину дома, но, двинувшись с места, обнаружила, что Толеми сидел прямо на ее юбке, которую она расправила по дивану. Ее попытка высвободиться рассмешила его.
– Подними вуаль, и я тебя отпущу, – прошептал он, притискиваясь еще ближе.
Его рука заползла на ее талию… потом накрыла грудь… и наконец пребольно ущипнула сосок.
Она сорвала вуаль и отмахнулась от него. Он расхохотался и выпустил ее юбку. Эмли вскочила. Тут появился купец и подозрительно уставился на взволнованную девушку и своего хохочущего сынка.
– Милая моя, с тобой все в порядке? – спросил хозяин дома, наградив Толеми негодующим взглядом.
Она кивнула, чувствуя, что волосы у нее растрепались, а щеки горят огнем. Потом спросила:
– Отец?
– У них почти готово. Хочешь, пойдем сама все посмотришь? – И он подал ей руку.
Она благодарно закивала.
Официальное представление витража никакого удовольствия ей не доставило. Это притом, что место для него было выбрано с большим толком: на высокой стене, где сквозь него будет светить утреннее солнце. Гости, разодетые в шелка и драгоценности, хлопали в ладоши и хвалили ее искусство, а купец разразился целой речью, превознося и труд Эмли, и свою собственную проницательность в выборе мастера. Только Эм все равно чувствовала липкую ладонь Толеми, крадущуюся по ее телу, и негодовала сама на себя: ну что за доверчивость!
Бартелл стоял рядом, высоко держа голову и лучась гордостью за дочь и ее талант. Беспокойство в ее глазах не минуло его внимания, но, не зная причины, он тихо спросил:
– Все выглядит прекрасно, солдатик!
Она кивнула и выдавила улыбку, поскольку он был прав. Окно в самом деле было превыше всяких похвал.
– Сейчас домой поедем, – сказал ей Бартелл. – Прочь от всех этих людей. Как же я тобою горжусь!
Он легонько похлопал ее по плечику, и ей захотелось прыгнуть ему на шею. Впрочем, она понимала: не стоит рассказывать про купеческого сынка, не то отец рассердится и решит, что оставил ее без защиты.
Это заставило ее снова вспомнить соглядатая, и подкатил страх.
Только когда они забрались в повозку и направились в Линдо, Эм спохватилась, что так и забыла свою драгоценную вуаль на спинке дивана.

18

Рассвет едва занимался над восточной стеной Города, когда Бартелл выскользнул из Стеклянного дома навстречу новому утру. Заперев дверь, он убрал в карман тяжелый железный ключ. И пошел переулком Синих Уток, прихрамывая из-за боли в колене и, по обыкновению, нюхая воздух. Было похоже, что ночью или поздно вечером, уже когда они были дома, прошел дождь: утро вставало какое-то особенно свежее и умытое.
Бартелл бодрым шагом направился к библиотеке. Ему хотелось оказаться как можно дальше от Стеклянного дома к тому моменту, когда мир начнет просыпаться. Эмли с Обтрепой было оставлено категорическое распоряжение: никому и ни под каким предлогом не открывать дверь.
Когда он явился, Великая библиотека только-только начинала работу. Восточные двери со скрежетом распахнулись, впустив солнечные лучи. Сквозь водопады желто-зеленого света Бартелл прошел к любимому столику. Сел и задался вопросом: чем, собственно, он собирался весь день здесь заниматься? Лишь с удивлением отметил, что Карвельо не вернул хранителям последнюю стопку заказанных книг.
Потом к нему шаркая подошла старуха. Она зарабатывала тем, что показывала желающим библиотеку. Женщина вручила Бартеллу записку, причем лицо ее выражало негодование.
– Три дня тебя дожидалась!
Записка была от Карвельо. У него, оказывается, заболела жена, поэтому на какое-то время он Бартеллу был не помощник. Барт нахмурился. Кажется, его размеренная и налаженная жизнь готова была затрещать по всем швам. Скомкав записку, он бросил ее на стол и уставился на кипу книг перед собой. Старые тома с полуоторванными кожаными переплетами… иссохшие свитки, каждый с подвесной биркой… коричневые папки с документами. Желания вчитываться в труды по архитектуре Города почему-то не возникало.
В итоге вместо исторических разысканий Бартелл снова придвинул поближе книгу, озаглавленную «Тайный код: официальная и неофициальная символика в военной среде». Пролистнул последние, затем первые страницы в поисках оглавления или указателя. Не обнаружил ни того ни другого, вздохнул и принялся просматривать том с самого начала.
Почти сразу ему попалось изображение одной из его собственных наколок: изумрудная змея, стиснувшая в своих кольцах крысу. Это был символ Четырнадцатой Имперской пехотной; ее солдаты именовались Крысоловами. Где теперь та армия, где те времена?!
Бартелл подумал, что у Фелла наверняка была такая же татуировка. И у Эстинора Рэдфолла, если тот еще жив.
Проходивший мимо хранитель покосился на Бартелла, приподняв брови, – не иначе как подивился его столь раннему появлению. Барт наградил его суровым взглядом: тебя-то, мол, не спросили, – и хранитель счел за лучшее отправиться по своим делам.
Довольно скоро Бартелл отыскал в книге три из меньших татуировок, имевшихся, как он помнил, на коже мертвеца. Соответственно, выяснилось, что покойник служил в Двадцать Четвертой Винцеровской, а за двадцать лет до этого – в подразделении императорских пластунов, которые сами себя называли Прокаженными, и принимал участие во Второй битве при Эдиве. Прошел то есть очень неплохой боевой путь. Хотя кто помешает любому честолюбивому глупцу сделать себе наколки, на которые он вовсе не имеет права? Подумав так, Бартелл припомнил множество старых шрамов на трупе и решил, что богато татуированный незнакомец был-таки солдатом. Он даже разгладил скомканную бумажку от Карвельо и записал все названия. А то, чего доброго, до завтра в памяти не удержатся.
Некоторое время спустя, бездумно переворачивая страницы, он обнаружил картинку, которую, собственно, искал. На вклейке красовался вставший на задние ноги козел с красным раздвоенным языком. От удивления Бартелл даже откинулся на спинку стула, потом снова вгляделся. Все правильно, рисунок был тот самый, ему не померещилось. Он нашел начало главы: она называлась «Данники и союзники». Вернувшись к рисунку, Бартелл прочел подпись. Она гласила: «Королевский телохранитель в правление Маттаса III, последнего правителя Одризии, короля Малого моря».
Бартелл покосился на свою записку. Вторая, значит, битва при Эдиве? У него было заложено в книге соответствующее место. Он заглянул туда и снова задумчиво откинулся на стуле. Перед его мысленным взором мелькало оружие, лилась кровь…
Первая битва при Эдиве принесла блистательный успех. Восточные армии под водительством Шаскары одержали победу благодаря численному перевесу, помноженному на мастерство полководца. Силам синекожих, составленным из племенных ополчений, пришлось отойти. Армии Шаскары расположились на занятых территориях, существенно обезопасив Город. Тишь и благодать длились целую весну. Однако наградой за успех стала новая задача, еще более трудная. Шаскаре было приказано перейти в наступление на север и восток, по Эдивской долине в направлении Малого моря. Слева и справа вздымались высокие скалистые хребты; там засели горные племена, это была их земля, и горцы жаждали мести. Они и сидели в своих орлиных гнездах, выжидая, пока линии снабжения войск не растянутся до предела, и тогда нанесли удар.
В первые же два дня погибли тысячи солдат Города. Полководцам был дан приказ отступать. Тем, что находились в тылу, это удалось; Шаскара же оказался перед нелегким выбором: отвести войска на безопасные позиции или, наоборот, устремиться на выручку окруженным передовым. Он бросил войско вперед.
Вот так и произошла Вторая битва при Эдиве. Единственная за всю историю Города, после которой ветераны из обоих противоборствующих лагерей стали делать себе одинаковые татуировки. Бартелл когда-то знал это, но успел позабыть. Это была дань мужеству врагов, ведь те и другие дрались буквально до последнего человека: из каждых десяти погибло девять. И это скорее объединяло простых солдат с обеих сторон, нежели разъединяло.
Итак, размышлял Барт, наш татуированный дружок дрался за Город, в пехотном соединении, а потом – против Города, будучи телохранителем одризийского короля. Вот бы знать, чью сторону он держал при Эдиве?
Книга ответила ему кое на какие вопросы, но подняла столько же новых.
И конечно, его память по привычке обратилась к вуали, что он сдернул с шеи убитого. Он подарил ее Эм – девочка почему-то очень ценила вещь, вот и вчера в купеческий дом поехала именно в ней. Кружево было старым и очень добротным. Может, тоже одризийское? Надо будет дома поподробнее рассмотреть.
Бартелл очень беспокоился за Эмли. Он-то думал, она вернется домой радостная, с гордо поднятой головой. Вместо этого девушка приехала расстроенная и печальная. Мог ли он думать, что поездка дастся ей так тяжело!
Вот так он сидел, размышляя о малозначительных, в общем, предметах, когда почувствовал взгляд. За ним наблюдали. Барт осмотрелся. На другом конце читального зала стоял, прислонившись к столику, какой-то человек. На Бартелла он вроде бы и не обращал внимания, но старый воин нутром чувствовал: этот малый только что вглядывался в него самым пристальным образом. В желто-зеленом свете его было видно плохо, Барт разобрал только, что мужчина был рослый, поджарый, светловолосый. Ну как пить дать – солдат.
Бартелл потер усталые глаза, а когда вновь поднял голову, незнакомец исчез.
Закрыв том, Бартелл сунул его под самый низ стопки папок и книг. Подхватил плащ и пошел следом за светловолосым. Добравшись до столика, огляделся. Прямо впереди был главный коридор, выводивший к парадным дверям библиотеки. По сторонам виднелись двери поменьше, ведущие неизвестно куда. Бартелл пожал плечами и двинулся коридором. Добравшись до крытого дворика, темноватого из-за грязного стекла наверху, снова придержал шаг. По-прежнему нигде никого. Однако передняя дверь как раз закрывалась, с негромким скрипом возвращаясь на место.
Снаружи Барта ожидала награда: тот, кого он высматривал, удалялся по боковой улочке на той стороне площади. Бартелл почти бегом пересек площадь, стараясь настигнуть его.
На тенистой улице преследовать незнакомца оказалось легче, поскольку тот, судя по всему, и мысли не держал, что за ним могут пойти. Вот он остановился возле уличного лотка, стал выбирать себе что-то перекусить. Бартелл осторожно сокращал расстояние, а когда мужчина оглянулся через плечо, скрылся за выступом стены. Человек жевал кусочек фрукта, взятый на пробу. Между кирпичами стены была выщербина, так что Барт хорошо видел его. Высокий, худой, с льняными волосами. И старше, чем ему показалось сначала. Купив горстку фруктов, человек бодро зашагал дальше.
Очень скоро сделалось ясно: он направлялся в Линдо. Причем тем же путем, которым чаще всего ходил и сам Бартелл. Сперва Бурманским концом, потом Змеиным мостом через реку, потом извилистой и длинной Прощальной улицей, чтобы войти в Оружейную с северо-востока. То есть самой кратчайшей дорогой. Быть может, незнакомец знал Город не хуже Барта. А может, просто не раз уже следовал за ним по дороге домой.
Шагая за ним, уже немного запыхавшийся Бартелл тщетно ломал голову: кто же этот человек? На кого работает? Сердце тяжело толкалось в груди. Надо съезжать из Стеклянного дома. И чем скорее, тем лучше. Прямо завтра, если получится. Он, конечно, потеряет кучу денег на продаже дома, да еще такой срочной: на недвижимость, расположенную в Оружейной, спроса почти нет. А уж Эмли-то как расстроится, оставляя насиженное гнездо…
Наконец они достигли переулка Синих Уток. Барт позволил преследуемому уйти немного вперед, благо знал, куда тот направлялся. Эм с Обтрепой все равно никого не впустят. Незнакомцу, скорее всего, покажется, что дом пуст…
Однако светловолосый вдруг помедлил, огляделся и свернул в узкий проход. Барт тоже свернул, оказавшись в сырой щели между зданиями. Осторожно заглянул за угол: мужчина выходил на параллельную улочку. Других прохожих не было. Скрываясь в тени, Барт вытянул шею и стал наблюдать, что тот предпримет.
Солдат вновь огляделся и ступил в дверную нишу, против которой высилась гора развалившихся ящиков.
Барт хорошо знал эту дверь. Незнакомец воспользовался черной лестницей доходного дома Мегги.

* * * 

Через пару часов после ухода хозяина Обтрепа тоже засобирался на улицу. Выйдя наружу, он подождал, пока Эмли не запрет дверь изнутри, и застучал костылем по мостовой. Его ждала долгая дорога в Отаро.
Проснувшись нынче утром – а спал в эту ночь он на удивление крепко, – Обтрепа испытал редкостное чувство благополучия. Мир был преисполнен гармонии. Вчера его труд удостоился похвалы очень важных людей. И не важно, что его имя даже не было упомянуто. Он-то знал, и Эмли со стариком Бартом тоже отлично знали, как велик был его вклад в работу над прекрасным «морским» окном. Он прямо раздулся от гордости, когда оба они повернулись к нему и улыбнулись. Эмли, правда, выглядела совсем бледной. Но после того, как купец завершил восторженную речь, она подошла к Обтрепе, взяла его под руку, прижалась и прошептала: «Спасибо».
Конечно, она и прежде благодарила его, и очень даже часто. Когда он отдавал ей подготовленный переплет. Или дверь открывал. Но это было совсем особенное «спасибо», шедшее из самой глубины сердца, и он аж сам говорить разучился: от нахлынувших чувств горло сжал спазм.
«Ну мы с ней и парочка!» – в который раз подумал Обтрепа.
Стоило представить себя и Эм «парочкой», как юноша задрожал и вспотел. Он попросту обожал Эмли. Стоило ему увидеть ее – и вот оно, счастье. Он упоенно работал в мастерской, зная, что она рядом, трудится на чердаке, и ему было довольно. А когда она покидала дом, он физически ощущал пустоту.
В то утро он знал, что Бартелла дома не будет. Еще вчера, перед отходом ко сну, старик предупредил его, что намерен отсутствовать весь день, с рассвета и до самого заката. И строго наказал никому не отпирать двери. Обтрепа уважал и любил старика, который был неизменно добр к нему, и вполне разделял его нескрываемое беспокойство. Он ничего не знал о прошлом этого человека, только то, что прошлое у него имелось, и весьма бурное. Юноша очень хотел быть полезным, стремился чем-то помочь. Работая возле печи, Обтрепа мечтал, как однажды он крепко понадобится Эмли и Барту, выручит их в час нужды… И они станут благодарить его, как вчера. «Обтрепа, я тебе жизнью обязана!» – скажет Эмли и… бросится ему на грудь, а он будет гладить ее волосы и рассказывать, как любит ее…
Каково же было его удивление, когда, покинув свою комнатушку, он увидел Эмли одетой для улицы. Она ждала его с видимым нетерпением, мило хмуря брови.
– Ты куда собралась? – вырвалось у него.
Не его, конечно, дело было спрашивать, но Эм слишком редко выходила наружу. А уж чтобы два дня подряд – вовсе дело неслыханное.
– Купец, – твердым голоском отвечала она.
Правда, смотрела она при этом в пол, взволнованно кусая губу.
Он принялся расспрашивать и слово за слово вытащил из нее всю историю про вуаль. И про то, что ею наверняка завладел купеческий сын. Она не хотела говорить об этом Бартеллу, поскольку у старика и так хватало забот, а он наверняка решит сам отправиться за пропажей. Обтрепа хорошо знал, что значила для нее старая кисея; он сам помогал отливать для нее крохотные грузики. На что она могла понадобиться сыну купца – этого он, правда, так и не сумел взять в толк, но предложил свои услуги не раздумывая.
– Я за ней схожу! – заявил он и сам удивился твердости в своем голосе.
Эмли тоже удивилась. Во всяком случае, она подняла голову, и пристальный взгляд темных глаз тотчас вогнал его в краску.
– Вместе, – прошептала она.
Обтрепа мотнул головой.
– Я схожу, – повторил он. – Тебе так далеко нечего делать. Уж всяко не после вчерашнего. И потом, – сообразил он, – ты же дороги не знаешь!
На ее личике отразилось облегчение, но все-таки она проговорила:
– Твоя нога…
– Моей ноге только на пользу пойдет, – соврал он. – Надо же разминать ее иногда!
Обтрепа покалечился не на войне. Он никогда не служил в армии. Маленьким ребенком он жил с матерью и сестрами в Джервейне; однажды рядом с детьми, игравшими на улице, опрокинулась телега, груженная строительным камнем. Лекари спасли мальчишке жизнь и даже более-менее собрали ногу, превращенную в месиво из плоти и обломков костей. Толку с нее теперь было не много, зато она постоянно болела. Обтрепа как мог хромал туда-сюда по Стеклянному дому и хуже смерти боялся крутой чердачной стремянки. Временами он жалел, что конечность ему не отняли еще в детстве. Он рад был бы сам ее отрубить, но мужества не хватало. Выходя на улицу, брал с собой крепкий деревянный костыль. Привычно всовывал обитую кожей подушечку под мышку и довольно проворно ковылял по мостовой.
Сегодня дорога была дальняя, хотя и гораздо короче вчерашней: Обтрепа жил в Городе всю жизнь и очень хорошо знал всякие проходы и переулки. Тем не менее не успел он одолеть и половины пути, как больная нога стала мучить уже сверх всякого обыкновения. И еще он проголодался. Однако мысль о благодарности в глазах Эмли, когда он вернется с вуалью, придавала ему сил.
Он прыгал на здоровой ноге, помогая себе костылем, в который раз повторяя про себя речь, заготовленную для купца.
«Добрый господин, – скажет он ему. – Я работаю у Бартелла, отца нашей стекольщицы. Он велел мне забрать вуаль, которую его дочь, госпожа Эмли, вчера нечаянно здесь забыла…»
Вежливо и по делу. Вряд ли толстый купец даст ему от ворот поворот.
Когда он прибыл на место, солнце уже миновало полуденную черту, стояла самая жара. Каменный дом выглядел запертым, в нем ради прохлады были закрыты все ставни. На площади никого не было видно, даже прилегающие улицы казались безлюдными. Бормоча про себя заготовленную речь, Обтрепа одолел ступени перед входной дверью и постучал.
Ждать пришлось долго, но наконец дверь со стонами отворилась, и наружу выглянул слуга – тощий, старый, весь в черном. Он смерил взглядом неожиданного посетителя. Обтрепа выдал ему свою речь, слегка споткнувшись на слове «стекольщица». Слуга безмолвно взирал на него еще несколько мгновений, потом отступил внутрь и закрыл дверь у него перед носом.
Обтрепа растерялся. Ну и что теперь прикажете делать? Некоторое время он стоял у двери, гадая, вернется слуга или от него попросту отмахнулись. Собравшись наконец с духом, постучал снова. И снова стал ждать, но дверь не открылась. В отчаянии он уселся на ступеньки, давая отдых правому плечу, тоже уставшему после долгой ходьбы. Ждал и ждал, поглядывая на закрытые створки…
Потом его одолела жажда, и, поднявшись, он заковылял к фонтану посреди площади. И покрыл уже половину расстояния, когда дверь у него за спиной все-таки заскрипела. Обтрепа повернулся и заспешил назад, туда, где бесстрастным истуканом стоял слуга.
– Ну? – нервно спросил Обтрепа. – И что?
– Господин сказал, что ты ошибся, – ровным тоном произнес слуга. – Никакой вуали у нас нет.
И дверь захлопнулась. Пытаясь придумать хоть какой-то выход из положения, Обтрепа отступил на несколько шагов и посмотрел вверх. Ставни в одном из окон второго этажа были раскрыты. Оттуда выглядывал румяный юнец. Обтрепа даже вспомнил его, он был вчера на приеме. Юнец смотрел на него, пока Обтрепа не повернулся к дому спиной.

* * * 

Бартелл был зол на себя. Кажется, последние несколько лет он жил словно в тумане. Впал в беспокойство из-за того, что с ним заговорил безобидный библиотекарь. Если подумать, у парня такая работа была – оказывать внимание людям, пришедшим заниматься. Впрочем, и сам Барт вконец распустил вожжи, взявшись чуть не каждый день посещать «Ясные звезды» – место сборища ветеранов. Поверил в то, во что ему хотелось поверить, – что никто его не узнает. А все ради того, что ему нравилось резаться в уркват. И что еще хуже, с доморощенными заговорщиками связался.
Он снял плащ и налил себе стаканчик вина. В боковую дверь постучали. Бартелл замер. Это еще что такое? Он отправился вниз со стаканом в руке и услышал, как с чердака буквально ссыпалась Эмли.
Бартелл в который раз проклял свою леность: что, спрашивается, мешало ему проделать в двери глазок? Он покосился на нее, потом сходил на кухню и вернулся с ножом. Поставил одну ногу возле двери, чтобы сразу широко не распахнулась, после чего отпер ее и выглянул наружу.
Там стоял некто в плаще с капюшоном.
– Назовись! – рявкнул Бартелл.
– Бартелл, неужели ты по-прежнему не узнаешь меня? – отозвался женский голос.
Капюшон упал на плечи. В бескомпромиссном послеполуденном свете она выглядела старше, но зато и не такой суровой. Седые волосы были собраны мягким узлом. На груди блестело серебро.
Бартелл потрясенно взирал на нее, опустив руку с ножом.
– Так и будешь держать меня на грязной улочке Линдо? – спросила архивестница.
Он отступил, она вошла и притворила за собой дверь, потому что он так и стоял столбом. Потом посмотрела на Эмли и кивнула.
– Ну что, полководец? – резко проговорила она. – Ты дверь, вообще, запираешь? А надо бы, скажу я тебе…
– Прости, архивестница. – Не без труда собравшись, Бартелл повернул ключ. – Я просто тебя ни под каким видом не ждал. Как ты разыскала меня?
– Труд невелик. Ты по всему Городу успел наследить. Ну так что, предложишь мне сесть?
Барт провел ее в гостиную и усадил в свое кресло, сам же устроился на деревянном табурете. Эмли, последовавшая за ними, задержалась в дверях.
– Принеси мне разбавленного вина, дитя. – Архивестница посмотрела на нее.
– И свечей, – добавил Бартелл. – Скоро стемнеет. Тебе повезло, что застала меня, – обратился он к архивестнице. – Я вернулся пораньше, потому что обнаружил за собой слежку.
– Везение тут ни при чем. Ты шел за моим человеком. Ему было велено препроводить тебя домой, чтобы я могла с тобой переговорить, когда мне будет удобно.
– Так меня заманили? – Бартелл поставил на место отвисшую челюсть. – В мой собственный дом?
– Еще не хватало мне в потемках таскаться по задворкам Линдо… – Архивестница пожала плечами.
– Линдо – не такое уж скверное место, – с мягким юмором заметил Бартелл. – Помнится, в нашу последнюю встречу ты в сточных подземельях жила.
– Я там не жила, – сообщила она ему деловым тоном. – Я лишь посещала кое-кого. – Тут она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, вспомнив, насколько она ему тогда понравилась. – Вижу, память вернулась к тебе, – продолжала она, оправляя юбки и устраиваясь в удобном кресле с таким видом, словно собиралась провести здесь всю ночь.
– Дурной воздух Чертогов притупляет мысль. – Бартелл покачал головой. – Я так полагаю, разум силится отделаться от вони, однако заодно лишается и способности рассуждать.
– Чепуха! – ответила она раздраженно. – Ты просто был слишком глубоко потрясен. Предательство лучшего друга, судебная расправа, пытки. А сбежав, обнаружил, что твоя семья перебита. Тебе пришлось выживать в смрадных подземельях Города, которому ты всю жизнь служил верой и правдой. Вот от чего пытался отделаться твой рассудок!
Бартелл лишь кивнул, как обычно в ее присутствии чувствуя себя дураком.
Вернулась Эм с вином для архивестницы. Потом стала зажигать лампы. По комнате поплыл чад, и она чуть приоткрыла окно. Ворвавшийся ветерок принес струйку прохлады и отдаленные голоса.
– Дитя, ты меня помнишь? – Женщина внимательно оглядела Эмли.
– Да, госпожа, – ответила та, сперва покосившись на отца. – И сделала почтительный реверанс.
– Сколько же тебе теперь лет?
– Пятнадцать, – прошептала Эм, как ее научил отец.
– И который уже год тебе пятнадцать? – Архивестница усмехнулась.
Эм беспомощно посмотрела на Бартелла.
– Милая, оставь нас ненадолго, – мягко сказал ей Бартелл.
Но она не ушла, лишь отчаянно покраснела и осталась стоять. Он только вздохнул. Что ж, этот миг должен был когда-то наступить. Пора уже ей узнать и о его прошлом, и о том, почему таким неопределенным выглядело будущее. Он кивнул, и Эм устроилась на полу.
– Странный сегодня денек выдался, – сказал он гостье. – Я как раз о тебе думал. О суде и об Эрише…
– Вот, значит, почему ты выбрал книгу о воинских татуировках, хотя обычно читаешь об истории и архитектуре?
– Все-то ты про меня знаешь…
– Мне известно о библиотеке, конечно, и о гостинице, куда ты похаживаешь. «Ясные звезды». Ну и еще про тот дом на улице Веселых Танцовщиц. Не слишком-то разумно для человека в бегах следовать одними и теми же натоптанными тропинками. Впрочем, что взять со старика…
– Мы в этом доме уже четыре года живем. – Он покаянно развел руками. – И неизменно чувствовали себя в безопасности. Вот я и расслабился…
– Временное спокойствие легко спутать с безопасностью, – проговорила она, потом подалась вперед и добавила напряженным голосом: – Шаскара, тебе пора съезжать. Ты привлек нежелательное внимание.
– Чье? – резко спросил он. – Твоего брата?
– Марцелла? Нет. – Она покачала головой. – Понятия не имею, что известно Марцеллу. Он мне, знаешь ли, не докладывает. Мы с ним твое имя лет двадцать уже не упоминали. Но до меня дошли слухи: Шаскара-де жив и обитает в Оружейной. Стоило мне обратить на них внимание, и я нашла тебя без труда. Значит, найдут и другие. Покинь этот дом как сможешь быстрее. Бери дочь и беги. Хорошо бы прямо нынешней ночью!
Он всем существом почувствовал, что это был очень мудрый совет. Потребовалась вся его выдержка, чтобы немедленно не взять Эм за руку да просто не выйти с нею за дверь. Он принудил себя сохранить внешнее спокойствие и поразмыслить.
– Откуда сведения?
– Слухами земля полнится. Словечко там, шепоток тут… Я уже долго на свете живу, встречала многих людей, и некоторые из них мне кое-чем обязаны.
– От кого именно ты предостерегаешь меня? – спросил он, чувствуя, как рушится вся привычная жизнь.
– От кого именно? – передразнила она. – Да ты сам лучше меня знаешь. Кто все еще желает твоей смерти? Ты ведь теперь старик. Скажи мне, для кого ты по-прежнему представляешь угрозу, – и я отвечу, кто твой враг. – И, помолчав, продолжала: – Ты хоть знаешь, в чем было твое преступление, из-за которого император на тебя ополчился?
У Бартелла было предостаточно времени, чтобы поразмыслить об этом. За минувшие годы он успел прийти к самым разным выводам, но вслух произнес:
– Не знаю. Сам он говорил о моем предательстве, о неверности… Обычный набор. Надо было мне загодя распознать знаки беды. Я же столько раз видел, как это происходило с другими. Сперва он переставал обращаться к человеку «мой старый друг». Потом вместо братских объятий начинались холодные косые взгляды. Еще до того, как за мной приехали, я узнал, что состоялось собрание полководцев, а меня почему-то не пригласили. Эстинор сказал, что собрание было чепуховое, решались какие-то вопросы снабжения. И я предпочел поверить ему…
– Мы все выбираем, чему поверить. – Она кивнула. – Когда я вернулась в Город, мне рассказали, что ты казнен. Якобы участвовал в заговоре, они хотели возвести на престол Гаэту… как там бишь его звали? Он даже пережил короткий взлет к славе, прежде чем был схвачен и убит. Другие, правда, говорили, будто Бессмертный поквитался с тобой за тот суд над заложниками.
Барт нахмурил брови. Вот что ему даже в голову не приходило!
– Так это ж когда было! Двадцать лет прошло…
– Двадцать семь, – тотчас поправила она. – Кто знает, что делается у него в голове? Всем, однако, известно, как он злопамятен.
– В таком случае ему, скорее, тебя обвинить стоило бы…
– Не посмеет! – высокомерно ответила она. – Марцелл, пожалуй, единственный, кого он еще боится. – Она тряхнула головой. – Нет, он не отважится ничего предпринять против меня.
– А Марцелл верен ему?
– Целиком и полностью.
Барт вздохнул и отпил вина. Повернулся к оконцу: солнце зашло, снаружи вступала в свои права ночь.
– Темнеет…
– Значит, доверюсь моим воинам, – сказала она. – Пусть в целости и сохранности доставят меня домой.
Ему вспомнился тот далекий день в сточных тоннелях, чертог Назирающих и та несносная рыжая воительница.
– Индаро по-прежнему среди них?
– Нет, и благодарить за это нужно тебя! – раздраженно ответила архивестница. – Вскорости после нашей встречи Индаро меня покинула. Ты вогнал ее в такой стыд, что она решила вернуться в армию. Она снова пошла в Приморскую… где ее, скорее всего, и убили.
Разгром и поголовное уничтожение Приморской армии до сих пор пребывали за пределами понимания Бартелла.
– Что там на самом деле случилось? Как вышло, что синие перебили целое войско?
– Я не разбираюсь в военных делах. – Она покачала головой.
– А… – Имя на мгновение выскользнуло из памяти. Ну да, конечно, как он мог забыть… Эстинор. – А Эстинор Рэдфолл? Что с ним сталось?
– Тот, что тебя предал? Эстинор умер пять лет назад. От неизлечимой опухоли в животе. Долго умирал, трудно… Не пришлось ему сполна насладиться плодами своего предательства. – Она посмотрела на Бартелла. – Ну что, ты удовлетворен?
Он покачал головой. Никакой радости это известие ему не доставило. Некоторое время они сидели в молчании.
– Зачем ты пришла сюда, архивестница? – наконец спросил он. – Ты могла бы с таким же успехом и записку прислать. Особенно если учесть, как мало ты соблаговолила мне рассказать.
– А я сюда пришла не рассказывать! – ответила она ядовито. – Вот для этого я бы, верно, записку послала: клочок бумаги пересек бы Город с большей легкостью, нежели я.
Бартелл молча ждал.
– В нашу последнюю встречу ты меня спрашивал о клейме, найденном на татуированном трупе, – в конце концов снова заговорила она. – Так ты докопался до его значения?
Он удивился про себя: сколько времени прошло, а она помнит!
– Нет. – Он покачал головой. – Но как раз сегодня я выяснил значение кое-каких его татуировок. Вот почему я ту книгу просматривал.
Он подумал про Фелла: у парня было такое же клеймо, но на всякий случай решил не упоминать о нем.
– Разгадывая картинки на теле, я в какой-то мере смог проследить боевой путь убитого. Еще заглянуть бы в армейские хроники, и, глядишь, установили бы, кем он был.
Она, казалось, слушала его едва вполуха:
– Расскажи мне.
– Он служил в Двадцать Четвертой Винцеровской. И еще в императорских пластунах, когда они сами себя называли Прокаженными. Все это в тот весьма краткий период, когда сам я служил на Выступающем берегу. – Гостья кивнула, Бартелл же добавил: – И еще он дрался во Второй битве при Эдиве.
– Выживших в той битве очень немного, буквально каждый наперечет. – Она снова кивнула. – Каждого легко отследить… Следовало бы мне об этом подумать!
Бартелл едва не спросил ее, этак сварливо: «Ты же вроде воинскими делами не интересовалась?»
– Только учти, – проговорил он вслух, – он вовсе не обязательно сражался на нашей стороне. Полным-полно синих с такими же наколками расхаживает.
– Так ты думаешь, тот погибший мог оказаться врагом?
– У него на спине была татуировка одризийского королевского телохранителя, – ответил Барт, следя за выражением ее лица. – Времен Маттаса.
– Вот ведь загадочный мертвец попался, – сухо заметила гостья.
Последовала долгая пауза. Бартелл внимательно разглядывал женщину. Она уставилась невидящим взглядом на лампу – похоже, напряженно размышляла. Барт снова принялся гадать, сколько же ей лет. И насколько он мог доверять тому, что от нее услышал? Следовало ли вообще верить ей? Он отвел глаза. За окошком было совсем темно. Они сидели с ней, точно заговорщики. Смех, да и только! Двое стариков, и, похоже, память подводила обоих.
– Между прочим, полное имя Индаро – Индаро Керр Гильом, – наконец снова заговорила архивестница, явно решив поменять тему.
Перед глазами Бартелла тотчас всплыл образ: накрытый стол… с той стороны на него смотрит изящный, аскетической внешности человек… сумрачные глаза… сдерживаемый гнев… а потом вдруг – взрыв смеха.
– Я знал ее отца. Он еще жив?
– Думаю, да.
– Чудеса, да и только! – Он мотнул головой. – В них сошлись имена двух семейств. Двойная угроза для императора!
– Бессмертный ценил его советы. Быть может, и до сих пор ценит. Ну а Индаро всего лишь обыкновенный солдат. И притом женщина. То есть двойное, так сказать, отсутствие угрозы. Был, правда, сын, но пропал без вести. – Она посмотрела на Бартелла. – Вот поэтому Индаро и находилась со мной в Чертогах. Она там брата искала.
– Расскажи мне о чертоге Назирающих.
Она потянулась к серебряному украшению на шее. Рука была коричневой, сморщенной, словно высушенной на солнце.
– Твоя догадка была верна. Он стал прибежищем для молодых женщин, не желавших идти на войну или уклоняться от службы посредством беременности. Там они отсиживались, а потом я переправляла их в безопасное место. Помнится, в то время ты моих усилий не одобрил, – со значением добавила она, покосившись на Эмли.
Та слушала их разговор, буквально впитывая каждое слово.
Бартелл и не собирался оправдываться.
– С тех пор я переменил мнение, – ответил он просто. – Что сталось с теми девушками?
– Они отправлялись в нейтральные страны. А кое-кто – к нашим врагам.
– Я недавно одну книгу прочел. Она была написана несколько веков назад, но там упоминались вроде как духи, жившие в подземельях.
– Никаких духов или привидений я там не видела… – Гостья нахмурилась.
– Чертог Назирающих по-прежнему этим занимается?
– Там теперь все затоплено. – Она покачала головой. – Великий Потоп нанес подземельям ущерб, не поддающийся никакому исчислению. Мне даже говорили, – и она передернула плечами, как бы снимая с себя всякую ответственность за такие новости, – что оказалось уничтожено одно из процеживающих устройств…
– Дробилка?
Она непонимающе смотрела на него, явно забыв кое-что из их предыдущего разговора.
– Не исключено, – сказала она затем. – Я лишь передаю то, что мне самой рассказали. Устройство перестало работать, так что мусор, куски развалин, сучья и мертвые тела повлекло водой дальше вниз. Все это разнесло существующие запруды и воздвигло новые, уже по воле стихий. В результате Чертоги изменились до неузнаваемости. Прежние сухие места оказались глубоко под водой, а тоннели, где раньше ревели бешеные потоки, пересохли. Так говорят… Сама я туда уже много лет не спускалась. Там все меняется день ото дня, и не угадаешь, в какую сторону. И прежде было опасно, но теперь под землей царит смерть. И еще по всему Городу уровень сточных вод повышается. Глубоко внизу, под Алым дворцом, в развалинах других, давно забытых дворцов, вода прибывает день ото дня… Чертог Назирающих располагался как раз под Цитаделью.
– Как же ты попала туда?
Но гостья смотрела наружу, в ночную темноту:
– Мне пора.
И стала подниматься из кресла, нетерпеливо отмахнулась от протянутой руки Бартелла, оперевшись вместо этого на подлокотник. Когда же архивестница выпрямилась, то посмотрела на Эм:
– Тебе известно, дитя, что твой отец когда-то был замечательным полководцем?
Эм замотала головой. Глаза у нее были круглые.
– А ты знаешь, что на самом деле он тебе не отец?
Услышав это, Бартелл замер от ужаса. Они с Эм никогда не обсуждали их родство. И он понятия не имел, что́ она помнила из своего детства, а что – нет.
Но Эмли только кивнула, причем весьма спокойно.
– А брата помнишь?
Снова кивок.
– Ты у нас не очень разговорчивая.
Девушка опустила глаза.
– Отвыкла, – сказал Бартелл.
Архивестница повернулась к нему. Ее лицо было очень серьезно.
– Я хочу повторить предложение, которое сделала восемь лет назад. Отдай девушку на мое попечение. Я уж прослежу, чтобы с ней ничего не случилось. С ней будут хорошо обращаться, она получит отменное образование. Быть может, со временем даже вернется к любимому ремеслу. Сам ты можешь что-то подобное ей предложить?
Барт посмотрел на Эмли. Та с тревогой наблюдала за ними обоими.
– Я отвечу тебе так же, как и тогда. Выбор – за Эмли.
– Ты в большой опасности. Все куда хуже, чем было тогда. Тогда ты мог, самое большее, утонуть. А теперь вам обоим грозит заточение. И пытки.
– Я подумаю, архивестница. – Страх молнией пронизал Бартелла, но он лишь невозмутимо кивнул. – В самом деле подумаю. Спасибо тебе. Как мне с тобой связаться в случае чего?
– Никак. Я сама тебя разыщу.
– И вот еще что… Это ты спасла меня из заточения?
Он ожидал обычного неопределенного ответа, но услышал:
– Да. Правда, я не то чтобы лично тебя вывела. Это была одна из моих женщин.
– Спасибо тебе. Ты, наверное, сочла меня сумасшедшим, когда в Чертогах я тебя не узнал.
– Нет. – Она дотянулась и похлопала его по руке. – Я увидела прискорбно израненного человека… И рада, что теперь ты выздоравливаешь. Побереги же себя. Уходи отсюда!
Он открыл дверь и первым вышел в переулок, предварительно оглянувшись по сторонам. Нигде никого. Тогда его гостья тоже вышла, и тотчас от стены поодаль отделились тени – одна, потом другая. Архивестница последний раз посмотрела на Барта и поспешила прочь. Он провожал ее взглядом, пока она не исчезла в переулке Синих Уток. Потом возвратился в дом, закрыл дверь и повернул в замке ключ.
Эм с нетерпением ожидала его.
– Кто она? – прошептала девушка.
Бартелл поведал ей, что их посетила дама воистину царственного происхождения. Она принадлежала к императорскому семейству – ее фамилия Винцер, она доводится старшей сестрой Марцеллу и Рафаэлу. История ее жизни сложилась своеобразно: после кончины отца она оказалась в зависимости от братьев. Причем они были еще мальчишками, она же взрослой женщиной с незаурядным характером.
Ко всему прочему, она была исключительно красива, ее осаждали поклонники, как богатые и знаменитые, так и надеявшиеся таковыми стать. Она же выбрала себе в женихи солдата. Не простого, конечно. Он был чужеземцем и на много лет моложе ее. Это никак не устраивало двоих юношей, в чьих руках пребывала судьба архивестницы. Они воспротивились подобному браку, и через какое-то время молодой военный бесследно исчез. Был ли он убит, бежал на родину или от него откупились – никто не знал до сих пор.
Архивестница и сама точно в воду канула, чтобы вновь появиться в жизни Города лишь много лет спустя. Но и тогда она, кажется, по-прежнему старалась по возможности насолить Винцерам. Ей заблагорассудилось назвать себя законницей: она принялась толковать запутанные и часто противоречивые законы Города перед советниками императора, помогая добиваться своего жалобщикам и просителям. Ясное дело, такое занятие было очень неподходящим для женщины. По слухам, Винцеры пытались отвадить ее и лаской и таской, но она успела заручиться разрешением императора, преследовавшего свои непостижимые цели. Так Марцелл с Рафом и не сумели обуздать свою не в меру деятельную сестру.
Поначалу архивестница добилась выдающегося успеха. Она представляла в основном женщин, оставшихся без средств после смерти отца, мужа, старшего брата: прежде ни в чем не знавшие нужды, они вдруг оказывались в постыдной нищете. Архивестница даже пыталась изменить хитросплетения законности Города, чтобы таким женщинам было полегче. Вот тут у нее почти ничего не вышло, хотя… вода, как говорится, камень точит. Кое-что все-таки получилось. На некоторое время суды с ее участием составили своего рода моду.
Однако потом архивестница перешла допустимые границы. Она согласилась выступить на уголовном процессе, о котором говорил весь Город. Бартелл до сих пор не забыл того разбирательства. И ведь эта женщина его выиграла… некоторым образом.
А потом исчезла во второй раз.
И равнодушный мир снова позабыл ее имя.
– Собирай вещи, – сказал Бартелл дочери. – Мы уходим с рассветом. – Потом нахмурился, вспомнив о слуге, и спросил: – А где Обтрепа?

19

Эмли возилась в своей крохотной спаленке, при свечах собирая пожитки для бегства. Она уже сложила в дорожную сумку два платья, крепкие зимние башмаки, толстые носки и панталоны. Еще надо было взять теплую накидку, но ее она, пожалуй, наденет поутру, если будет холодно. Следом в холщовую сумку полетела горстка дешевеньких украшений, купленных в рыночных ларьках: деревянные браслеты, бусы из раскрашенной глины. Эмли перевела дух и обратилась мыслями к каждодневным нуждам. Что им может понадобиться в дороге?
Спустившись на кухню, она запаслась свечами и мылом.
Вновь поднявшись в спальню, она обнаружила, что по щекам текут слезы. Эмли торопливо притворила дверь. Она совсем не хотела, чтобы Бартелл застал ее плачущей.
Одетая в старое коричневое платье, она улеглась на кровать и уставилась в потолок. О том, чтобы спать, не было и речи. Оставалось только лежать, дожидаясь рассвета. Вот бы знать, где они заночуют назавтра? Услышанное нынче вечером так и вертелось в голове. Эмли вспоминала слово за словом, силилась разобраться, что-то понять.
Что бы там ни думал отец, она покидала Стеклянный дом без особого сожаления. Здесь она позволила себе быть счастливой, но в глубине души все время знала, что счастье долго не продлится. Вся ее жизнь была сплошным бегством; следовало сказать спасибо за четыре года, проведенные здесь. Самое главное – единственное, что имело значение! – это безопасность Бартелла. Бартелла? Та старая женщина, архивестница, называла его Шаскарой. Значит, вот каково его настоящее имя?
Решив в последний раз зайти в мастерскую, Эм поднялась с постели. Может, там тоже найдется что-то небесполезное для жизни в бегах. Она подняла тяжелые щипцы, которыми обкусывала свинцовые переплеты… узкий резачок для бумаги… То и другое можно использовать как оружие. Потом она подошла к северному окну, открыла его и посмотрела вниз, в переулок. Там царила сплошная тьма. Нигде никакого движения. Она различила отдаленные голоса, приглушенный смех… уханье совы, рокот тележных колес… Была, наверное, уже середина ночи; посещение архивестницы намного задержало их обычный отход ко сну. Весь Линдо, наверное, сейчас крепко спал.
Чуть дальше по переулку на мостовую падал свет из нескольких окон.
«Кто мог там бодрствовать?» – подумала Эмли. Рабочие ранней утренней смены? Неугомонные проститутки? В полосе света возник человеческий силуэт и сразу вновь исчез в темноте. Сердце девушки заколотилось быстрее. Вот человек снова появился, а потом исчез. Это был мужчина, опиравшийся на костыль. Он медленно и с трудом тащился в направлении Стеклянного дома. Очередное окно мерцало на некотором расстоянии. Эм терпеливо ждала. Но вот человек вновь вышел на свет, и все сомнения отпали, потому что здесь он обессиленно прислонился к стене. Он не мог идти дальше, он едва стоял, побитый, согнутый…
Это был Обтрепа.

* * * 

Несколькими часами раньше он снизу вверх разглядывал купеческий дом, твердо вознамерившись не уйти с пустыми руками. Не после стольких трудов, которых стоила ему дорога сюда. Он знал, что у него едва достанет сил для обратного пути, и очень боялся пересекать Город в ночи… Но и поражения признавать не хотел.
Он напился из фонтана, после чего уселся на дальнем краю, где его не было видно из окон, и прислонился спиной к теплой каменной стенке.
Юноша пытался сосредоточиться на своем нынешнем затруднении, но его мысли упрямо обращались к Эмли. День, когда он ее впервые увидел, поистине стал первым днем его жизни. Здесь, в Линдо, обиталище запутавшегося и обездоленного люда, среди нищих, уродов и калек она показалась ему существом из детских сказок, девушкой с луны, которая ночами покидала свой небесный дворец и бродила среди бедняков, раздавая детям подарки. Темноволосая Эмли была легконога и проворна, как птичка, она была сильна и грациозна, точно призрачно-белые кошки, резвившиеся на крышах. Ее тонкие пальчики обладали удивительной ловкостью, а счастливейшими днями в жизни Обтрепы были те, когда его звали наверх и просили помочь ей сопрягать стеклянные лепестки свинцовыми переплетами. А еще она была самым добрым созданием из всех, кого он в своей несчастной жизни встречал.
Он в то время работал у каменщика. Помогал таскать здоровенные камни на верстаки мастеров-резчиков. Работа была очень тяжелой, но другой он не мог найти. По вечерам просто падал и засыпал до начала следующего рабочего дня. Нога болела отчаянно, а платили ему ровно столько, чтобы душа с телом не рассталась. Однажды он ковылял обратно в свою лачугу, когда кто-то сболтнул: новый жилец напротив заведения Мегги подыскивает слугу.
Когда калека добрался до переулка Синих Уток, возле высокого покосившегося здания толпилось уже человек тридцать. Они ругались между собой и даже дрались. Обтрепа со своим костылем встал в сторонке, браня себя за глупость: вздумал же потратить драгоценное время, отведенное для сна, на совершенно безнадежное предприятие! Потом из дома вышел старик и окинул толпу взглядом.
«А ведь крутой мужик», – подумал Обтрепа. Сам седой, глаза светло-зеленые…
– Мне честный человек нужен, – оглядываясь, объявил дед. – Желательно ветеран, который станет служить мне так же верно, как служил Городу. Взамен буду кормить и обещаю справедливую плату!
Естественно, сразу обнаружилось, что в армии отслужили все поголовно. Даже Обтрепа, не способный отличить палаш от параши. Старик стал ходить среди собравшихся, задавая вопросы. Его речь была резкой и точной, светлые глаза смотрели пронзительно, мигом определяя обман. Наконец он остановился перед Обтрепой:
– Имя?
– Обтрепа, господин.
– Подразделение?
– Сорок второе, господин. – Обтрепа покраснел и уставился в землю.
– Сорок второе… а дальше? – нахмурился старик.
Обтрепа судорожно пытался придумать хоть какое-нибудь военное слово, но в голове воцарилась полная пустота. Он безнадежно продолжал смотреть в землю.
– Ты честен, Обтрепа?
– Да, господин, – непонимающе выговорил он, ведь его только что поймали на лжи.
– Как ногу попортил?
– Несчастный случай в детстве, – сознался Обтрепа, сгорая от стыда.
– По ступенькам лазить можешь? Этот дом состоит большей частью из лестниц.
– Да, господин! – ответил Обтрепа, и сердце так и подпрыгнуло. – Я все могу делать нисколько не хуже тех, у кого здоровые ноги!
– Пойдем. Докажешь. И хватит звать меня господином!
…Солнце понемногу садилось над тихой и теплой площадью, когда Обтрепа неуклюже поднялся. Он решил сделать еще один заход. Еще попытку вызвать благодарность и восхищение на личике Эмли. Он проковылял через площадь и, подавив страх, снова твердой рукой постучал в дверь.
После очень долгого ожидания ему открыл тот же самый слуга.
Обтрепа прокашлялся и повторил давно затверженные слова.
– Я хочу видеть твоего хозяина. – И в порыве вдохновения, оказавшегося судьбоносным для всех, добавил: – Вуаль, которую я разыскиваю, бесценна. Если я вернусь без нее в дом моего господина, он будет искать удовлетворения в суде самого Бессмертного!

* * * 

Сняв рабочие башмачки и держа их в руке, Эмли промчалась по всем лестницам в прихожую. Она не хотела, чтобы Бартелл услышал и начал переживать еще и об этом. Девушка потихоньку открыла дверь. Она очень торопилась, но годы тяжелой жизни приучили ее к осторожности: она заперла за собой дверь, положила ключ в карман и тогда только бегом бросилась через непроглядно-темную щель между домами. Внизу, прямо под ногами, послышалось что-то вроде дробного перестука коготков: неужели вместе с ней, как когда-то, бежали крысы? Вот уже несколько лет она не выходила из дому в темноте. Между тем ночной воздух был бодрящим и свежим, и даже будущее перестало казаться таким уж мрачным.
Она обнаружила Обтрепу на том же месте. Он сидел, прислонившись к стене, и только поэтому не падал. Казалось, он спал.
– Обтрепа, – шепнула она, и он зашевелился.
Узнав девушку, он подтянул поближе костыль и попытался подняться. Тут она заметила кровь у него на лице и на теле и бросилась ему помогать. Он кое-как встал. Она была слишком мала ростом, чтобы подставить ему плечо, но все-таки обхватила за пояс, и они медленно захромали вперед.
– Что случилось?
Одна сторона его лица была сплошным кровавым месивом, глаз закрылся. На куртке тоже виднелась кровь, но с лица или из других ран – поди разбери.
– Люди купца… – пробормотал он, не поднимая глаз. – Двое… побили меня. Я про вуаль спрашивал… – И он застонал – то ли от боли, то ли от бессилия.
Эмли тут же вообразила, как явится в дом торговца, возможно во главе нанятого отцом домашнего войска, и потребует не только вуаль, но и возмещение за побои. Потом вспомнила, что этой ночью им предстояло исчезнуть, и сообразила, что взять Обтрепу с собой они не смогут, ведь для калеки это будет слишком опасно. Она знала, как он к ней относится, этот долговязый парень с изувеченной ногой и добрым сердцем. Как он мечтал быть ее защитником… Она и сама хотела бы, чтобы он смог им стать. Она кое-что знала о мужской жестокости и отчасти представляла себе, что за несчастную жизнь вели иные женщины, бесправные и беззащитные. Ее саму все время кто-то оберегал. Сначала брат, потом Бартелл. Только представить, что от ужасной будущности, полной боли и унижения, ее ограждал один-единственный старик…
Достигнув Стеклянного дома, Эм отперла дверь и завела раненого внутрь. К тому времени она уже придумала, как скрыть от Бартелла, что в подобный час выскакивала на улицу. Она прижала палец к губам. Обтрепа нахмурился, но кивнул. Потом она крепко постучала по двери с внутренней стороны. Обождала, пока наверху не зашевелился проснувшийся отец. Распахнула дверь – и улыбнулась слуге.
– Обтрепа! – громче, чем требовалось, воскликнула она для пущего эффекта.
Хотела закрыть дверь… и отшатнулась в ужасе, потому что из темноты выскочили трое здоровяков. Они просто отшвырнули ее в сторону и вошли. Двое – с мечами наголо, третий, седобородый, держал в руке утыканную гвоздями дубину. Он пинком затворил дверь.
Предводитель, темнолицый мужчина с повязкой на глазу, схватил Эм за плечо:
– Где старик? – Он посмотрел на лестницу. – Наверху?
Она замотала головой. Предводитель оттолкнул ее, она отлетела к двери и крепко ударилась головой о дубовую створку. Мир затопила темнота, руки и ноги обмякли… Одноглазый отвернулся, второй занес меч – прикончить девчонку. Но вместо этого свалился сам: Обтрепа с громким криком шарахнул его костылем по башке. Седобородый издал короткий смешок и небрежно отмахнулся от калеки дубиной. Тот попытался увернуться, потому что удар был не самым быстрым, и дубина вскользь угодила ему по больному бедру. Обтрепа пронзительно вскрикнул и рухнул у подножия лестницы. Пришедшая в себя Эм затрясла головой и на четвереньках устремилась ему на помощь. Глаза слуги были открыты, но, похоже, лютая боль парализовала его.
Потом сверху послышался голос. Все подняли голову. Наверху лестницы появился Бартелл. Спустился на две ступеньки… Эм видела, как он обвел глазами прихожую и все, что в ней происходило. А потом… отступил назад в свою комнату.

* * * 

Одноглазый вожак, носивший прозвище Волк, сам себя наемным убийцей не называл, хотя и не спорил с теми, кто так о нем говорил. Он просто выполнял указания своего покровителя. И если ему приказывали убить – что ж, он делал это самым удобным и быстрым способом, по-деловому, без ненависти и ненужного зверства. Вот и теперь Волк понятия не имел, на что кому-то понадобилась смерть старика, удиравшего по лестнице. Очевидно было только то, что усилий всех троих для нынешнего дела не понадобится.
Носивший прозвище Волк когда-то звался Касмиром, был пехотинцем и служил в Восемнадцатой Змеиной. Лет пятнадцать, если не больше, он верой и правдой дрался за Город – сперва под началом легендарного Гранта, потом уже под руководством его преемника, Викторином Рэем Ханом. Его последней битвой стала банальная стычка в забытой богами деревушке к югу от Плакоса. Кончилось, понятно, тем, что солдаты Города двинулись дальше, оставив в деревне только трупы. А еще они оставили там Касмира. Тот получил глубокую рану в живот и крепкий удар по голове. Он не двигался, и его бросили, посчитав мертвым. Два дня после этого он медленно умирал, вытерпев новую боль, когда голодная ворона выклевала ему глаз. Потом Касмира подобрал другой отряд горожан, и, против всякого вероятия, он выжил. Выздоровление заняло много долгих недель. После чего Волк начал выслеживать своих прежних товарищей и убивать одного за другим. Всех, чьи имена сумел вспомнить. Еще несколько пока остались ненайденными, но он подозревал, что они могли быть уже мертвы. Да и прежняя ярость успела поутихнуть в нем, утоленная кровью.
Так вот, нынешний приказ его покровителя двух толкований не допускал. «Убей старика. Да смотри убедись, что он действительно мертв!»
Эта последняя фраза успела стать у них чем-то вроде семейной шутки. А покровитель еще и добавил: «Что касается остальных в доме – на твое усмотрение. Если сочтешь нужным, их тоже».
Короче говоря, убивать девчонку Волк нужным не считал. Девок он без очень веской причины жизни не лишал. Ему не понравилось то, что Дерьян ее едва не пырнул; Волка даже позабавило, как хромоногий уложил Дерьяна своей сошкой. Но и того трудно было осуждать за то, что, вскочив, он всадил свой меч калеке в грудь. Девчонка заверещала, точно подстреленный кролик.
– Гляньте, нет ли других мышей в этой норке, – приказал Волк. И, указывая на Эмли, велел: – Девку с собой!
А сам с мечом наголо, прыгая через две ступеньки, взлетел по лестнице к площадке, где заметил старика. Быстро посмотрел влево-вправо… Никого! Только позади скрипели ступеньки и слышалось тяжелое дыхание Тряпичника. Оглянувшись, Волк прижал палец к губам. Девчонка открыла рот, пытаясь закричать. Тряпичник выпустил ее руку и широченной лапищей зажал ей рот. Воцарилась тишина. Волк жестом отправил Дерьяна налево, сам же решил обследовать комнату справа. Стол, стул, вытертый ковер на полу… Спрятавшихся не видно.
Волк вышел на площадку и посмотрел вверх. Сколько же здесь всего этажей?
Он прокашлялся и, даже не особенно повышая голос, окликнул:
– Дед, выходи! Калеку твоего мы уже убили. И девке горло перережем, если не покажешься.
Сказал и задался вопросом: а кем, собственно, доводилась девушка старику? Если служанкой, ее горло, перерезанное или целое, может очень мало для него значить. Впрочем, попытка – не пытка.
Темнота на площадке наверху словно бы сгустилась… и из нее материализовался старик. В одной руке у него был меч, в другой – кинжал. Волк только глянул на его стойку и понял: с оружием дед управляется очень хорошо. Впрочем, это не имело значения. У них была девка, составлявшая, по всей видимости, слабое место хозяина.
Дело в шляпе, попросту говоря…
Однако дальше произошло что-то не вполне понятное. Вроде бы старый дедуля, вооруженный, но, по сути, уже побежденный, стоял себе наверху… И внезапно обернулся настоящим вихрем. Тряпичник свалился на ступеньки – в горле у него торчал нож. Брошенный меч крутанулся в воздухе, и тяжелое яблоко вскользь ударило Волка по голове. Он зашатался и полуоглушенным припал на колено.
– Беги, Эм! – рявкнул старик.
Девчонка взвилась вверх по лестнице, шмыгнув мимо Волка. Даже умудрилась на бегу лягнуть его в лицо пяткой. Он поднялся, мотая головой, и смог только проводить ее взглядом.
Она уже исчезла в потемках верхних этажей. Старик остался стоять на том же месте. Теперь он был безоружен.
Но неожиданно устремился в атаку.
Во весь мах, по-мальчишески бесстрашно, он бросился вниз по ступенькам и напал на Волка с Дерьяном. Оба ждали его с мечами наготове, но лестница была узкая, а Дерьян находился сзади. Волк внезапно сообразил, что мужик сейчас врежется в него с силой сорвавшейся с упоров телеги. Он перехватил меч обеими руками, покрепче уперся… В последний миг он увидел, что старик обмотал руки курткой и собирался, опустив голову, принять ими его меч. Потом был удар – и все трое рухнули на площадку внизу, причем старик умудрился подмять обоих громил.
Вот теперь Волк рассердился по-настоящему. Он выбрался из-под упавших и вскочил. Волк потерял меч, но Дерьян тоже поднялся, и он остался вооруженным. Старик беспомощно лежал на деревянном полу, от падения у него вышибло воздух из легких.
– Убить! – зарычал Волк.
– С удовольствием! – ухмыльнулся Дерьян.
И он шагнул вперед, но вдруг взвыл от боли и завалился.
Волк запоздало увидел, что удар в грудь, оказывается, не убил хромоногого. Тот ползком одолел ступени, подобрал упавший меч и рубанул им Дерьяна по ногам. Пустил кровь, а то и сухожилия подсек! Волк досадливо мотнул головой. Все пошло наперекосяк. Вот тебе и семейная шуточка: убедись, мол, что враг действительно мертв! Во всякой шутке есть доля… шутки. Волк чуть не рассмеялся. Вытащил кинжал, схватил калеку за волосы и перерезал ему горло. Потом повернулся к старику:
– А его оказалось труднее убить, чем я было подумал…
Старик молча смотрел на него, лежа на полу. Он был бледен и тяжело дышал. А еще он успел завладеть кинжалом, возможно выпавшим у Тряпичника.
«Вот ведь старый боевой конь! – отметил про себя Волк. – Хоть и вправду все пошло наперекосяк, такого убивать – стыд и срам».
Не торопясь, не забывая поглядывать на кинжал (вдруг дедуля перехватит его за лезвие для броска), Волк вынул меч из мертвой руки хромого и мрачно покосился на Дерьяна – тот, охая, нянчил подсеченную ногу.
– Одному надо было пойти! – буркнул Дерьян.
– Кто тебя послал? – спросил старый солдат.
Волк нахмурился. Он и рад был бы удостоить почтенного ветерана ответом, но верность подразумевала осторожность в словах. К тому же он поклялся никому не открывать имени своего покровителя. Даже мертвецу.
– Я не трону девчонку, – пообещал он вместо ответа, отдавая дань вежливости.
Старик ничего на это не сказал, лишь продолжал следить за ним светлыми, словно выцветшими глазами. Потом медленно поднялся, и Волк позволил ему это, потому что не хотел убивать такого человека лежащим.
Выпрямившись, дед принял стойку для боя на ножах, и они стали осторожно кружиться. Волк был лет на тридцать моложе и вооружен коротким мечом, но противник внушал ему невольное уважение. Если события этой ночи чему и научили наемника, так это тому, что никого нельзя недооценивать. Даже того, от кого и сопротивления-то вроде не ждешь.
Оба были правшами, хотя убийца и левой умел пользоваться с той же смертоносной силой и точностью. Он сделал выпад на пробу, целя старику в горло. Тот ушел вправо, а его кинжал метнулся вперед и едва не рассек Волку плечо. «Вот это молодец, – сказал себе Волк. – В самом деле старый солдат. И ничего не забыл». Волк улыбнулся про себя. Будь этот дедуля моложе лет на пятьдесят, уж то-то было бы с ним хлопот, но теперь…
Хозяин дома, в свою очередь, сделал выпад. Волк тотчас воспользовался возможностью, уклонившись и устремив клинок старику в грудь. Однако выпад ветерана оказался не так прост: его клинок лязгнул о меч Волка, отводя его в сторону, а сам старик неожиданно сорвал дистанцию и с шага наградил Волка таким яростным ударом свободного кулака, что тот пошатнулся и отступил к самой лестнице вниз. Он едва не свалился и спрыгнул на две ступеньки, чтобы вернуть утраченное равновесие и освободить себе место.
Тут-то он и увидел, что старик перевернул нож и отвел руку для броска. Отлично, подумал Волк, начиная смещаться вправо. Нож глухо стукнул в покатый потолок возле его головы. Держа наготове короткий меч, Волк с усмешкой вытащил воткнувшийся в доски кинжал и посмотрел старому солдату в глаза. Потом прыгнул вперед. Старик вскинул руку в попытке защититься. Волк пырнул его в бок, почувствовал, как лезвие рассекло кожу и мышцы. Старик тяжело навалился на него.
Волк бережно опустил его на пол, оставив кинжал в ране.
– Приведи девку! – рявкнул он, обращаясь к Дерьяну. – Мне что, самому все делать?
Дерьян был бледен, правая нога едва слушалась, но он кивнул, сглотнул и кое-как полез по ступеням наверх. Сам Волк сбежал вниз – осмотреть комнатушки на первом этаже. Там была мастерская с горшочками краски и какими-то дурнопахнущими снадобьями. Он поставил несколько горшочков один на другой и вылил на них содержимое еще одного. Он не знал наверняка, горючие ли это были смеси, но, судя по запаху, гореть они очень даже могли.
Сделав это, Волк посмотрел наружу в щель между досками заколоченного окна. Уже занимался рассвет. Были отчетливо видны здания по ту сторону переулка, там подавали голоса ранние пташки. Славное время для прогулок по Городу. Шагать еще не проснувшимися улицами под пение птиц… Так, а куда запропастился Дерьян?
Нахмурившись, Волк взбежал по ступеням, одолевая пролет за пролетом. Он нашел подельника на самом верху. Тот поймал спрятавшуюся девчонку и теперь привязывал ее найденной здесь же веревкой к тяжелому деревянному креслу. Девка отбивалась и плакала. Как раз когда вошел Волк, Дерьян влепил ей затрещину.
– Ты что делаешь? – удивился вожак.
– Я думал, она тебе для допроса нужна… – мрачно ответил Дерьян.
– Для допроса? О чем?
Дерьян передернул плечами, глядя в пол. Волк покачал головой, дивясь про себя его глупости, и подумал: «Уберегите меня, боги, от недоумков…»
– Светает, – сказал он вслух. – Пора уходить. – И повернулся к люку в полу.
– А с этой что делать? – спросил его Дерьян.
– С этой? – Волк пожал плечами. – Я сказал старику, что не трону ее. А я свое слово держу.
Они спустились на первый этаж, перешагнув через тело хозяина на лестничной площадке. Взяв зажженную свечку, Волк бросил ее на горшочки с краской. К его разочарованию, некоторое время ничего не происходило. Потом по полу пробежала тонкая линия голубого пламени. Последовал небольшой взрыв – и всю горку охватил огонь.
Волк открыл боковую дверь, и подельники вышли из дома навстречу утренней свежести.

20

Кровавая лужа на полу растекалась все шире. Скоро кровь начнет шипеть на огне…
Бартелл лежал на боку, с интересом наблюдая, как играют пламенные блики на гладкой поверхности густой лужи.
Он лежал свернувшись клубком, обхватив ладонями рукоять кинжала в боку и пытаясь не двигаться, даже не дышать. Когда вздох приподнимал его ребра, он чувствовал, как воткнувшееся лезвие трется о кость. «Господин, только этот сломанный меч и удерживает в тебе жизнь…» Бартелл до сих пор мысленно видел белое взволнованное лицо подчиненного, мотавшееся над ним туда и сюда: полководца несли с бранного поля. Он хотел вытащить засевший клинок, избавиться от боли. Он знал: хлынет кровь и, вероятно, унесет жизнь, но это не имело значения. Молодой предводитель не давал ему это сделать, осторожно придерживая его руки.
И вот теперь он, старик, лежал на площадке второго этажа, а внизу потрескивало и ревело: первый этаж Стеклянного дома вовсю полыхал. Пламя уже взбиралось по деревянным стенам лестничного колодца. Если вытащить нож, это принесет скорую смерть. Все лучше, чем гореть заживо. Эмли поймет его. Поймет и не осудит…
Он представил себе личико дочери. Потом сообразил, что не помнит, когда последний раз видел ее. Попытался сосредоточиться, но мысли растекались, подобно воде. Перед глазами все плавало лицо того молодого предводителя… Как бишь его звали? Гильяр? Геллан?
В комнате под ним что-то взорвалось. Лицо омыла волна горячего воздуха. Краска, наверное. Или те едкие растворы, которыми Эм обрабатывала стекло… Он открыл глаза. Нужно думать об Эмли. Где она? Почему он думал о ней? Ее босые ножки… Босые ножки, мелькающие вверх по ступенькам…
Он вдруг вспомнил нападение в ночи. Тех двоих. Драку. Нож в боку. Убегающую Эмли…
Он со стоном приподнял голову и увидел вокруг себя пламя. Медленно перекатившись, привстал на колени. Боль в боку заставила мир покачнуться, пришлось ждать, пока вселенная не успокоится. Затем Бартелл на четвереньках пополз вверх по ступенькам. Огонь тянулся к его одежде, трогал волосы…
Тринадцать ступенек. На следующей площадке он дал себе отдых, немного постояв на карачках. Хотелось лечь, но этого он не мог себе позволить, поскольку знал: потом уже не поднимется. Он оглядывался, пытаясь что-то высмотреть в комнатах слева и справа. Нигде никаких признаков Эм.
– Эмли! – хотел крикнуть он, но дыхание было так стеснено, что получился лишь шепот.
Он заставил себя подняться еще на пролет, пядь за пядью, ненамного, но все-таки обгоняя огонь.
Прошла вечность, пока наконец он не увидел перед собой основание деревянной стремянки, что вела в чердачную мастерскую. Он поднял голову и попытался вновь окликнуть Эмли, но лишь бессильно закашлялся. Тело свела судорога боли, перед глазами разлилась чернота. Не стоило и думать о том, чтобы взобраться туда. Это было попросту невозможно.
Но потом сверху донесся звук – размеренное царапанье, словно кто-то скреб сковородку. Он прислушался. Наверху ненадолго притихли, потом звук возобновился. Это вселило в него надежду и даже придало немного сил. Он приподнялся и все-таки полез по ступенькам, перехватывая их окровавленными руками. Ноги казались пудовыми гирями. Минула еще одна вечность – и он высунулся из люка, заглядывая на чердак.
Эмли была примотана веревками к тяжелому креслу. Кресло лежало на боку. Руки и ноги девушки были связаны, во рту торчал кляп – грязная тряпка, вся в краске. Девушка пыталась освободиться, перетереть веревку на запястьях об угол железного сундука. Она лежала лицом к люку. При виде Бартелла глаза у нее округлились. Старик кое-как вытащил непослушное тело из люка и пополз к дочери, ненадолго забыв о своей собственной боли. Добрался и стал обшаривать ее голову, чтобы развязать кляп. Руки совсем утратили ловкость, и наконец, отчаявшись, он просто и грубо сорвал веревку и тряпку.
– Руки! – в ужасе зашептала она. – Руки, скорее!
Эмли смотрела куда-то ему за плечо. Он увидел в ее зрачках отражение пламени.
Неуклюжие пальцы занялись узлами… Кровь сделала их липкими, поэтому они хоть не соскальзывали, но рана вконец лишила Бартелла сил, а страх за дочь сковал разум. Бесценные мгновения уходили одно за другим, а он все не мог справиться. Когда узлы наконец ослабли, Эм выдернула руки из петель, живо распутала веревку у себя на поясе, изогнулась и освободила ноги.
Бартелл оглянулся. Пламя ревущим столбом вырывалось из люка, цеплялось за деревянные стропила и уже растекалось по потолку. Над полом волнами распространялся дым.
Теперь Эмли была свободна. Нагнувшись, она схватила Бартелла за руку, за плечо с той стороны, где не было раны.
– Окно! – шепнула она.
Он покачал головой. Абсурдная мысль…
– Я не смогу, – прохрипел он в ответ. В горле першило от дыма.
Она схватила в ладони его лицо и низко нагнулась к нему.
– Я без тебя не пойду! – выговорила она с какой-то неумолимой твердостью.
Он только вздохнул. Из последних сил поднялся на ноги и, опираясь на худенькое плечо, проковылял через мастерскую к нужному подоконнику. Эмли распахнула его и помогла Бартеллу оседлать подоконник. Он посмотрел вниз. Переулок Синих Уток терялся где-то внизу. Там были смутно различимы обращенные вверх лица. Впереди маячил в предутренних потемках решетчатый деревянный мостик на ту сторону, доступный лишь кошкам.
Нет. Невозможно.
– Я не смогу, – сказал он дочери. – Я же не кот. Ты еще сумеешь, а я…
– Я без тебя не пойду, – железным голосом повторила она. – И принялась выпихивать его в окно: толкать плечом, лупить по спине кулачками.
Он хотел было поймать ее и выставить впереди себя. Но оказывается, он ослаб до того, что даже с ней справиться было мудрено.
Бартелл чувствовал близость смерти, но забрать с собой еще и Эмли – это было уж слишком…
Сделав страшное усилие, он потянулся вперед и левой рукой уцепился за балку. Эмли помогла ему свесить ногу и найти для нее надежную опору. Бартелл застонал – и оказался на мостике. Он цеплялся за балку, превозмогая боль и темноту, грозившую снова затопить разум. Эмли двигалась следом. Да не просто двигалась, а переставляла с места на место его руки, помогала переносить ноги. Вот он сделал шажок… Эмли мигом ухватила его левую руку и повела ее вперед.
Теперь они были прямо над переулком, и лишь темнота отделяла их от мостовой далеко внизу. В голове у Бартелла чуть-чуть прояснилось, свежий воздух немного охладил пылающий болью бок. Он уже сам потянулся вперед. Еще шажок… У того конца мостика виднелось распахнутое окно, оттуда за ними наблюдали двое мальчишек. В ушах звучали тонкие голоса, напоминавшие галдеж чаек. Кажется, это ребятишки что-то кричали ему, возбужденно тараща глаза. Наверное, подбадривали, чтобы двигался побыстрей.
Он перехватил балку, встал ногами на бревно пониже и прислонился к опоре, давая себе отдых. Позади взорвалось стекло, дохнуло жаром – это лопнуло окно, в которое выбрались они с Эм. Он услышал встревоженные крики – это зеваки разбегались от посыпавшихся осколков. Бартелл поспешно переместился вперед, остро сознавая, что Эм была там, у него за спиной, а значит, ближе к пылающей преисподней. Правая рука заскользила по гладкому дереву, Бартелл едва не полетел вниз, больно ударившись бедром и ухватившись за что-то лишь в последний момент. Рану рвануло так, что перед глазами все расплылось.
«Господин, только этот сломанный меч и удерживает в тебе жизнь…» Да что он понимал, тот глупый юнец? Меч только мешал ему участвовать в битве. Его люди нуждались в нем. Он не мог их оставить.
Эмли видела, как ее отец потянулся к рукояти кинжала, торчавшего в боку. Она поняла, что он вознамерился сделать, и перехватила его руку, надеясь остановить. Несколько мгновений он вяло силился вырваться, но потом оставил попытки, прижался к ней и обмяк. Сознание потерял, сообразила она. Он полусидел у косой балки, она – подле него на корточках, держась одной рукой за бревно, другой – крепко обнимая отца. Босые ноги цеплялись за деревянную опору.
– Отец! Отец! – звала она его, приблизив губы к самому уху в надежде, что он услышит и очнется.
Сзади придвигалось адское пекло. Языки огня уже перекинулись на бревна и ползли следом за ними.
– Бартелл!
Страх и усталость совсем лишили ее сил. Она смотрела на чердачное окно впереди. Всего несколько шагов, но это все равно что сотни. У нее сил не хватит сдвинуть неподвижное тело. Она сама-то еле держалась. Скоро ее хватка ослабнет – и холодные камни внизу примут их тела.
Она вновь закричала в ухо Бартеллу, прижалась головой к его голове и впервые за долгое-долгое время заговорила свободно, ясно и звонко. Она сама даже не знала, произносит ли эти слова, или они звучат лишь у нее в голове.
– Вспомни, отец, тот громадный каменный мост в глубине Чертогов! Ты еще сказал, что он был выстроен для великанов! Мы не знали, где находимся, не знали, куда он ведет. Я была такая маленькая, что ты ставил меня на следующую ступеньку и влезал следом за мной. Ты не бросил меня одну в темноте, в бесконечном мраке Чертогов, хотя тебе было бы гораздо проще спасаться самому! Вот и я тебя на этом мостике не оставлю. Лучше уж я умру с тобой на камнях, чем убегу без тебя! Открой глаза, отец! Мы вместе выберемся на ту сторону!
Но Бартелл ее не слышал…
Эмли в отчаянии посмотрела на окошко впереди. Там маячили три взволнованные физиономии: двое мальчишек и женщина. Пока Эмли смотрела, старший мальчик выбрался на карниз. Женщина схватила его, Эмли видела, как двигался ее рот: она умоляла, запрещала, не пускала… Они спорили, но девушка только слышала, как ревел пожар за спиной. Огонь все приближался. Наконец паренек стряхнул руку женщины, перелез на мост и быстро, уверенно двинулся к Эмли. Всего несколько мгновений – и, легко перемахивая с балки на балку, он оказался подле нее. Эмли с разочарованием увидела, что он был совсем мал – лет десяти, самое большее двенадцати.
– Что с дедушкой? – заорал он, перекрывая треск пламени.
Она показала ему нож в боку у Бартелла. У мальчишки округлились глаза.
– Помоги! – взмолилась она.
Они взяли старика за руки и, что есть мочи цепляясь за бревна, совместными усилиями попытались поднять. Увы – их совокупная сила с безвольным грузом совладать не могла. Эмли раздосадовано вскрикнула и с ужасом оглянулась. Дальние балки мостика уже чернели от жара, от них валил дым, и ветер уносил его в ночь.
Мальчик беспомощно смотрел то на нее, то на огонь. В свете пламени его лицо казалось желтым. Эмли поняла: он успел пожалеть о том, что решился помочь ей.
– Уйди! – сказала она ему.
Но он лишь мотнул головой и снова попробовал поднять старика. Одна ступня Бартелла сорвалась с балки, нога закачалась над пропастью переулка. Эмли крепко обняла отца и яростно шикнула на мальчишку:
– Уйди! Мешаешь!
Лицо у паренька вытянулось, он нехотя повернулся, чтобы идти к своим. Но не успел он перебраться на подоконник, как навстречу выдвинулся еще чей-то силуэт, против света выглядевший темным. Это был взрослый мужчина, и он быстро выбрался к ним на мостик. Только тут Эм узнала в нем того поджарого светлоглазого солдата, что наблюдал за домом. Миновав мальчишку, он живо оказался подле нее. Она вдруг почувствовала, как дрожат руки, измученные непомерными усилиями, а ноги свело судорогой от неудобного положения – на корточках на узком бревне. Эм посмотрела вниз. Бледные пятна обращенных к ней лиц поплыли перед глазами, стали двоиться. Она поспешно отвела взгляд и посмотрела на солдата.
Тот успел протянуть руку и схватить Бартелла за плечо.
– Пусти! – сказал он девушке. – Я понесу!
Она лишь с ужасом взирала на него, не торопясь передоверять ему беспомощного отца. Но был ли у нее выбор? Этот незнакомец мог оказаться и спасителем, и убийцей. Она в любом случае не очень-то могла ему помешать.
– Решай быстрее, времени мало. – Он посмотрел куда-то за ее плечо.
Эмли кивнула и немного ослабила хватку.
– Свяжи ему запястья! – велел ей мужчина, осторожно опустившись подле них на колени.
Она с новым испугом уставилась на него, потом сообразила, что было у него на уме. Живо сдернула матерчатый кушак и перекрутила его. Солдат держал, а она обматывала кушаком широкие запястья отца. Эм затянула узел так надежно, как только могла.
Солдат осторожно повернулся на балке и подставил спину:
– Перекинь его руки мне через голову!
Она так и сделала. Пока они возились, Бартелл вроде начал приходить в себя. Во всяком случае, его руки на шее солдата отчетливо сжались.
– Ты же не поднимешь его, – прошептала Эм.
– Есть идеи получше? – Солдат посмотрел на нее даже с некоторым любопытством.
Не дожидаясь ответа, вдохнул поглубже и стал разгибать колени, отрывая Бартелла от бревна. Однако старик перевалился у него на спине, солдата мотнуло, нога соскользнула. Он тяжело упал на колено, при этом левая рука проехалась по косой балке – разорвалась и ткань, и кожа под ней. Для охваченной ужасом Эмли время замедлило ход, она видела, как солдат ухватился за нижнюю балку, как буграми вздулись мышцы у него на плечах… Он передвинул Бартелла поудобнее, и тут-то Эм увидела у него на предплечье знакомый знак в виде буквы «С», белый на незагорелой коже. То самое клеймо, о котором расспрашивал ее Бартелл… которое он рисовал в грязи Чертогов когда-то давно… да и теперь порой в задумчивости чертил… Кто же он, этот незнакомец, отмеченный непонятным клеймом?
Солдат между тем застонал от усилия, рванулся вверх – и, выпрямившись, оторвал-таки Бартелла от балок моста. Тот глухо охнул, прижимаясь к его спине. Очень медленно, бережно перемещая руки и ноги, мужчина потащил свою ношу к спасительному отверстию окна. Эмли, пугливо оглядываясь назад, следовала за ним как можно ближе и, если удавалось, поддерживала Бартелла за поясной ремень, силясь облегчить солдату работу.
Когда они приблизились к окошку, женщина и двое мальчишек вылезли навстречу – и все сообща они затащили Бартелла через подоконник внутрь. Как только солдат смог снять его руки со своей шеи, он без промедления метнулся обратно и схватил за руку Эм.
В это же мгновение у нее за спиной взревело пламя, пыхнуло жаром и раздался треск, на который откликнулись пронзительные голоса снизу. Едва Эм успела ступить на карниз, как мост рухнул у нее за спиной. Солдат помог девушке удержаться. Она благодарно улыбнулась и спрыгнула с подоконника так легко и изящно, словно выходила из богатой кареты.
Оба тут же упали на колени подле Бартелла.
– Надо вытащить нож, – сказал солдат. И посмотрел на молодую женщину, мать мальчишек. – Неси чистые полотенца, тряпки, что еще там… Будем кровь останавливать!
Вдвоем они затащили Бартелла на низкий топчан, и мужчина извлек нож из раны. Внимательно осмотрел ее и прикрыл чистой ветошью. Та промокла так быстро, что у Эм оборвалось сердце. Солдат бросил окровавленную тряпицу и прижал к ране чистую ткань. Затянул повязку, грубоватую, но надежную, и поднялся.
– Не давай ему двигаться, – велел он женщине. – Захочет пить, напои. – И повернулся к Эмли. – Он у тебя крепкий. И выживал после худших ран, чем сегодня.
– Спасибо, – прошелестела она.
Наглотавшись дыма, она почти утратила голос. Но что тут можно выразить словами? Поэтому она лишь улыбнулась и кивнула.
Солдат посмотрел на нее. На перемазанном сажей лице странно выделялись глаза в светлых ресницах. Эмли запоздало вспомнила, что этого-то человека она так боялась. А еще она почувствовала, что смущается и краснеет. С чего бы?
– Кто ты? – прошептала Эм.
– Меня зовут Эван Броглан. – Он откашлялся, избавляясь от наполнившего легкие дыма. – Много-много лет назад твой отец спас мне жизнь…
Она не ответила, и он спросил:
– А ты, наверное, Эмли?
Она кивнула.
– Скажи-ка мне вот что, Эмли… Твой отец когда-нибудь упоминал человека по имени Фелл Эрон Ли?

Часть четвертая
Добродетельный сын

21

В раннем детстве Фелл жил большей частью по чужим людям. Позже, в казармах и полевых лагерях, где в основном проходила его жизнь, он слышал, как товарищи рассказывали о своих матерях. Послушать их, это все были святые женщины, истинные ангелы: добрые, улыбчивые, полные участия и любви. Сам он считал себя напрочь лишенным сопливой чувствительности. Когда суровые и жесткие мужики чуть не слезы с глаз утирали, ему трудно было такое понять. А временами становилось даже противно. Он много раз видел, как насиловали и калечили женщин, – и отворачивался, и окаменевшее сердце в его груди даже не екало. После чего та же самая солдатня, которая творила все эти непотребства, всхлипывала над винными кружками, повествуя о своих добродетельных матерях и нежно любимых сестренках, таких невинных и чистых…
Фелл матери не помнил. Лишь иногда во сне всплывало лицо совсем юной женщины, почти девочки… мягкие губы, целующие его лоб… запах молока и чистого белья… Однако самым ранним его воспоминанием стала долгая и страшная поездка, когда его передавали с рук на руки впотьмах, при факельном свете. И пахло гарью, конским потом и кровью.
Он вырос в больших казармах с другими мальчишками, сплошь чужеземцами. Их приучали состязаться друг с дружкой, поощряли за драки, вознаграждая за отвагу и силу, за умение пользоваться оружием и кулаками. Не разрешалось только убивать, потому что каждый был по-своему ценен. Если же возникала дружба – таких немедленно разводили по разным казармам.
Всех учили говорить на одном языке. По мере взросления они постигали устройство человеческого тела, оказание первой помощи на поле боя, искусство доставки грузов, начатки счисления и даже чуточку философии. То есть получали образование, весьма неплохое для будущих солдат. И лишь на пороге возмужания Фелл осознал, что не всех мальчишек воспитывали одинаково.
И еще позже он осознал: не все воспитанники были несчастны. Некоторым детство казалось благословенной порой.
Ему было не более шести лет, когда однажды его грубо растолкали посреди ночи и велели одеваться. Стояла зима, гулкие каменные стены спального помещения успели вобрать все тепло, воздух был ледяным, а пол скользким. Под нетерпеливыми взглядами двоих рослых солдат перепуганный мальчишка торопливо натягивал шерстяные штаны и стеганую курточку. Занемевшими от холода пальцами он пытался застегнуть ремень с коротким мечом, который ему было велено всегда держать при себе, но один из взрослых остановил его.
– Не понадобится, – проворчал он и, схватив за запястье, быстрым шагом потащил вон.
Мальчик только успевал ногами перебирать. Его наполовину вели, наполовину тащили по залитому лунным светом дворцу. Они пересекли небольшой плац, где мальчики упражнялись днем, потом целую вечность шли через громадные конюшни. Кони с доброжелательным любопытством поглядывали на него из своих денников. Мальчик пытался разглядеть Пику, кобылку-пони, на которой учился ездить, но так и не увидел ее. Потом его провожатые быстро миновали широкую резную дверь, и они оказались в самом что ни есть Алом дворце. Мальчик никогда прежде здесь не бывал. Какие высокие всюду потолки! Факелы в руках у военных бросали отблески на светлый камень, выхватывали из тьмы резные каменные лики, но достигнуть сводов не могли. Здесь было гораздо теплей, чем в казармах, так что мальчик наконец перестал дрожать. Потом его ноздрей коснулся дивный аромат жареного мяса, и пустой живот откликнулся громким урчанием.
– Шевелись, парень! – проворчал провожатый. – Нам что, нести тебя?
Маленький Фелл никак не мог угнаться за широко шагавшими взрослыми, спотыкался и чуть не падал, больно выворачивая руку, зажатую в жесткой мужской ладони.
– Он же мелкий еще, Флавий, – снисходительно отозвался второй солдат. – Ну, подождет император минутку… Лев Востока все равно никуда не уйдет!
Названный Флавием усмехнулся и чуть придержал шаг, перестав тащить мальчика волоком. Фелл благодарно посмотрел на второго, рыжеволосого. Тот ответил суровым взглядом.
Наконец они пришли в такое место, где залы были не только высокими, но еще и необозримо просторными, а резные лица на стенах сияли, как солнце. Торопливо шагая подле рослого солдата по зеленым полам, похожим на лед замерзшего озера, мальчик почувствовал себя особенно маленьким и ничтожным. Он увидел впереди мерцающие двери, охраняемые с обеих сторон вооруженными воинами. При их приближении створки распахнулись словно бы сами собой. Они вступили в просторную комнату. Таких больших помещений Фелл еще не видел. В ней было полно народу – мужчин и женщин, и все они повернулись к вошедшим. Стих шум голосов, прекратились все разговоры. Двое солдат остановились, а потом, отвечая какому-то незримому знаку, зашагали дальше. Перед глазами мальчишки мелькали подолы драгоценных нарядов, мечи в блистающих ножнах, унизанные тяжелыми кольцами руки в самоцветных браслетах, лодыжки в золотых обручах… Толпа расступалась, безмолвно освобождая дорогу.
Миновав многолюдное сборище, двое взрослых и мальчик вышли на пустое место и здесь остановились. Рыжий наклонился к его уху и коротко шепнул:
– Только разреветься не вздумай!
Мальчик был напуган и сбит с толку всем происходившим. Нотка сострадания в голосе солдата привела к тому, что глаза у него и впрямь защипало. Он сглотнул, изо всех сил удерживаясь от слез. Посмотрев вперед, увидел огромное темное кресло: в ширину больше, чем его кровать в длину, и устлано мягкими подушками. Посредине восседал мужчина, светловолосый и светлобородый. Он что-то пил из сверкающего кубка, беседуя с очень рослым мужчиной, стоявшим у трона. О чем – маленький Фелл, конечно, не слышал. Разговор все длился. Мальчик даже задумался, позволено ли ему будет сесть на пол, – ноги спросонья отказывались так долго стоять.
Однако в это время светловолосый повернулся к нему… и вся усталость тотчас оказалась забыта, ибо вместо глаза у этого человека зияла пустая глазница. Дыру покрывала коркой черная засохшая кровь.
– Это и есть тот щенок? – спросил мужчина, подаваясь вперед в своем кресле.
В зале послышались смешки.
– Его зовут Эриш, – сказал рыжий. – Он у нас уже скоро два года.
Светловолосый поднялся на ноги. На миг показалось, будто он готов пошатнуться. Кто-то даже шагнул вперед – поддержать, но он отмахнулся. Подойдя к Эришу, опустился перед ним на корточки, так что жуткая глазница оказалась прямо у мальчика перед носом:
– Ты хорошо себя ведешь?
Эриш снова ощутил, как подступили к глазам слезы, но, вспомнив предупреждение рыжего, сосредоточился на здоровом глазе собеседника. Тот был черен и холоден, как вода в глубоком колодце.
– Да, господин! – с заученной четкостью ответил мальчишка.
– Я – твой император. Зови меня государем, дитя.
Единственный глаз не моргал.
Эриш совсем запутался, он не знал, к чему все это, но вдруг его осенило, и он громко ответил:
– Да, государь!
Люди у него за спиной опять засмеялись.
– И что нам с ним делать? – Император выпрямился. – Флавий, твое мнение?
– Все его родные мертвы, – ответил ворчливый солдат. – Надо бы и ему… того. Иначе в будущем не оберемся хлопот.
– А ты что скажешь, друг мой, Шаскара? – Император кивнул и повернулся к рыжему.
– Флавий прав, – пожал плечами тот. – Это семейство истреблено. Вплоть до самых отдаленных тетушек и кузин. Минует лет десять – никто о них и не вспомнит. Между тем на этого мальчишку уже потратили свое время лучшие преподаватели Города. К тому времени, когда ему придет пора стать воином и драться за Город, он давно будет его верным сыном.
Мальчишка смотрел то на одного, то другого, гадая про себя: чье семейство истреблено? О чем вообще говорят?
– Что ж, друг мой… – Император хлопнул рыжего по спине. – Будем надеяться, нам не придется жалеть, что сегодня послушали твоего совета. Гальяр!
Из тыльной части комнаты тотчас возник солдат – огромный, бородатый, в полном вооружении. При виде его придворные стали переговариваться. Раздался смех, какие-то возгласы, смысла которых Эриш не уловил. Когда бородач приблизился, мальчик увидел: он нес что-то круглое, насаженное на палку. Приветственные возгласы стали громче, император заулыбался. Он сделал знак солдату, и тот со стуком опустил палку на пол перед мальчишкой. На ней торчало что-то вонючее, позеленевшее и лохматое. Штуковина смахивала на одну из тех резных голов при входе во дворец, только эту не то плохо сделали, не то вовсе испортили. Зачем солдат показывает ему ее? Он непонимающе вскинул глаза на императора: может, тот объяснит?
– Это твой отец, малыш, – сказал государь, указывая на смердящую зелень. – Разве ты своего папу не узнаешь?
Эриш не очень понял, что все это означало. Зато он успел успокоиться, ни о каких слезах больше не было речи. Кажется, император чего-то от него ждал, но вот чего? Он никак не мог догадаться.
Светловолосый обвел взглядом громадный зал.
– Отныне, – сказал он, – отцом тебе будет Город. А ты станешь ему добродетельным сыном!

* * * 

Его настоящее имя было Эриш, но жившие в Алом дворце много лет называли его просто Щенком, хотя случай, породивший прозвище, был довольно скоро забыт.
Он рассказал товарищам по казарме, что видел императора и называл его государем. Большинство в ответ фыркали. Как выяснилось, многие из мальчишек в разное время встречались с самодержцем, а кому не привелось, нипочем не желали в том сознаваться. Мальчик присматривался к лицам рослых бородачей с оружием, каждый день попадавшихся навстречу, и время от времени видел то «друга моего» Шаскару, то человека по имени Флавий. Шаскара с ним не заговаривал, но разок подмигнул. Мальчик бережно сохранил в памяти это мгновение, пронеся его сквозь изматывающие упражнения, бесконечные часы фехтования и занятия словесностью, особенно тягостные для того, кто голоден и озяб. Все ученики довольно скоро выучились красть с дворцовых кухонь съестное. Эриш, неизменно бдительный и осторожный, с изумлением обнаружил, что и наставники, и повара смотрели на это сквозь пальцы. Правда, если воришек ловили с поличным, наказание было суровым. Били их так, чтобы только увечий не причинить.
Он был самым младшим и маленьким, и первым непростым уроком, который ему пришлось усвоить, – это необходимость сидеть тихо и не высовываться. Еще он обзавелся не то чтобы друзьями, просто необходимыми союзниками, в лице двух братьев, которых звали Сандер и Томи. Они держались друг дружки, чтобы при случае отбиваться от парнишек постарше. Потом однажды утром он проснулся и увидел, что постели братьев пусты. Собравшись с духом, он подошел к учителю фехтования и спросил, куда они делись.
Это был немолодой человек с продубленной кожей, ветеран множества битв, с глубоким старым шрамом поперек бритого черепа. Он сердито посмотрел на мальчишку, и Эриш съежился, ожидая затрещины: этот сшибет с ног не задумываясь.
Однако учитель внезапно вздохнул, словно от усталости:
– Они отправились домой, Эриш. Они вернулись домой.
Воодушевленный его разговорчивостью, Эриш отважился негромко спросить:
– А я когда поеду домой, господин?
– Если будешь прилежно учиться. – Наставник присел рядом и положил руку ему на плечо. – И усердно упражняться в поле, тогда император однажды отпустит тебя домой.
Это обещание очень долго придавало мальчику сил. Он делал все, что ему велели, часами просиживал над книгами, не щадил себя в упражнениях, бегал быстрее и залезал выше других, не знал страха в кулачном бою, стал непобедимым в битвах на мечах и ножах. Еще он выучился занимать свои мысли чем-то иным, когда мальчики постарше пытались его задирать. Годы шли, и надежда постепенно испарилась, но к тому времени ее место заняла непреклонная, твердокаменная выдержка и выносливость.
Летели годы. Он так и не уехал «домой», зато сам стал старшим учеником. Ему исполнилось тринадцать лет, это был настороженный подросток, державшийся особняком. Тогда-то и настал для него день возмужания.
Когда раза два или три в год мальчишек отправляли в леса за южной оконечностью Города, это рассматривалось как приятная перемена, вносившая разнообразие в обучение. В лесу их заводили подальше и оставляли одних с поручением до указанного срока выйти к заданной точке, будь то сторожевая башня, верхушка холма или скальный обрыв. Это называлось «свободным полетом», возможно, потому, что ребята на некоторое время вырывались на свободу из тесных каменных стен и жесткой дисциплины училища. Времени на поход им обыкновенно давали с запасом, поэтому пребывание в лесу составляло своего рода каникулы. Правда, самые младшие первого раза неизменно ждали со страхом.
Эриш, однако, больше не был ни самым маленьким, ни самым слабым. Не был он и самым старшим в группе из восьми юнцов, но все остальные, в том числе и успевшие превратиться в молодых мужчин, Эриша предпочитали не задирать.
Они выехали из казарм с рассветом, а после полудня углубились в густые дубравы и заросли серой ольхи. Эриш сразу почувствовал, что никогда раньше здесь не бывал: деревья стояли реже, чем в его предыдущие «полеты», подлесок выглядел не таким непроницаемым. Они проезжали большие участки леса, поваленного бурями либо землетрясениями. Их он тоже раньше не видел. Впрочем, обратную дорогу запоминать было без толку – их везли слишком извилистыми путями. Следуя за своими провожатыми, двумя неразговорчивыми солдатами, они вскоре покинули лесной большак, и лошади гуськом двинулись по оленьей тропе. Стояла осень, ночи были холодными, листва успела опасть. Солнце начало уже клониться к горизонту, когда солдаты наконец нарушили молчание: велели им спешиться и собрали коней. После чего отбыли прочь, оставив восьмерых мальчишек на широкой поляне, среди шуршащей палой листвы.
Самые старшие – крепыш и забияка по имени Ранул и тихий темнолицый паренек, звавшийся Сэми, – стали выбирать направление движения, и Эриш счел их выбор справедливым. Ранул объявил во всеуслышание, что до заката им следует пройти как можно дальше на север, и мальчишки двинулись в путь. Однако дорогу им очень скоро преградил глубокий овраг, заросший кустами и заваленный погибшими деревьями. Здесь Ранул вполне здраво решил, что лезть туда в надвигающейся темноте слишком опасно, и они встали лагерем на ночь.
Зажгли костер. Ранул и другие старшие принялись развлекаться, дразня и запугивая малышню. Но впереди у них было полным-полно времени, к тому же все устали после долгой поездки верхом. Ранул с приятелями удовольствовались тем, что наобещали двоим младшим всяких ужасов, и завалились на боковую. Эриш наблюдал за происходившим, но не вмешивался. Ранул был на два года старше, но Эриш видел, как его самого задирали и унижали когда-то, и понимал его жажду отыграться хотя бы и на неповинных. Он не чувствовал презрения к Ранулу из-за такой слабости, разве только из-за того, что тот не в силах ее скрыть.
Когда рассвело, двинулись дальше. Ранул решил поискать обходной путь, благо время позволяло, и повел отряд на восток. Эриш предпочел бы западное направление, поскольку реки в здешних местах текли на запад, но промолчал и двинулся со всеми. Старшие ребята были в восторге, их пьянила свобода от каждодневной тягомотины уроков и упражнений, вольный воздух лился в горло подобно вину. Они бежали по залитому солнцем лесу, наподдавая ногами кучи палой листвы, гикая, крича и валяясь, точно щенки, на земле, застланной багряными и золотыми коврами. Двое младших с несчастным видом тащились вперед, силясь стать как можно меньше и незаметнее. Эриш, как обычно, двигался замыкающим.
Наконец один из старших парней, худой и бледнолицый малый по имени Йан, – в прошлом его прессовали совершенно безжалостно – решил обратить внимание на малышей. Он был перевозбужден весельем и беготней, но все это ему внезапно наскучило. Поднявшись, он отряхнул с себя листья и нашел глазами двоих мальчиков. Те напрасно пытались слиться с древесной корой.
– Вы двое! – крикнул им Йан. – А ну живо сюда!
Те испуганно уставились на него. Он медленно направился к ним. Верно угадав свою участь, младшие повернулись и во всю прыть кинулись удирать. Йан расхохотался и бросился в погоню. Одного он легко изловил. Второй скрылся среди деревьев.
– Придет, никуда не денется, – усмехаясь, сказал Йан Ранулу.
Худенький светловолосый мальчишка тщетно бился в его хватке.
Ранул посмотрел на малыша и с предвкушением спросил Йана:
– А с этим что сделаешь?
– Они торчали тут и смотрели на нас, как два соломенных чучела, – ответил Йан. – Вот и сделаем-ка из них чучела.
Ранул заулыбался. Вдвоем, под смешки и улюлюканье остальных, они стащили с пленника всю одежду. Самого его отшвырнули прочь, а одежду начинили опавшими листьями. Получилось толстое подобие человечка. Его прислонили к дереву.
– Зажигай! – крикнул кто-то.
Эриш покосился на раздетого мальчишку. Тот стоял весь белый и чуть не плакал. Эриш понял: он боялся не просто издевательств, которые могли учинить над ним распаленные старшие. Он успел подумать о том, как вернется голый в казармы. Вот за утрату одежды его накажут так, что мало не покажется.
Когда один из парней вытащил фосфорные палочки и собрался добыть огня, Эриш подумал, а не вмешаться ли. Он прекрасно понимал, что побьет любого один на один, но рукопашная неизбежно перерастет в поножовщину. Потом достанут мечи… И кто-нибудь наверняка погибнет. Тогда их накажут уже всех, что не сумели обойтись без потерь. Он пнул листья под ногами. Листья были очень сухими – ясная погода держалась уже несколько недель. Огонь начнет очень быстро распространяться…
Он хотел об этом сказать, но из леса, куда убежал второй мальчик, раздался крик, полный боли и ужаса. И тотчас же остервенелый лай. Все вместе звучало так, что у Эриша застыла кровь в жилах. Ребята замерли, переглядываясь, словно ожидая друг у друга поддержки. Потом сорвались с места и побежали на крик.
Одолев невысокий подъем, они остановились как вкопанные. Стая собак десятка в два, если не больше, терзала тело мальчишки. Он был, конечно, уже мертв, псы грызли его и грызлись над трупом. Огромный кобель, черный, крепко сбитый, обернулся и посмотрел на ребят. Маленькие глазки горели злобой, в зубах – клочки кровавого мяса, в широкой груди уже зарождался угрожающий рык…
Они попятились от невыносимого зрелища. Одного начало рвать, он беспомощно согнулся, остальные кинулись наутек. Так они и вылетели назад на поляну, где светловолосый уже раздел «чучело» и торопливо натягивал одежду.
– Что случилось? – с ужасом в глазах спросил он.
– Его больше нет, – коротко ответил Эриш.
Потом схватил малыша за руку и помчался с ним следом за остальными.
Они бежали и бежали, не считая лиг, пересекая открытые луговины, взбивая ногами листья в залитых солнцем пущах… Сперва сзади было тихо, потом начал раздаваться лай преследующей своры. Такой жуткий, что животы сводило судорогой.
Совладав с первоначальной паникой, Эриш принялся думать. Стая гналась, но собаки успели утолить голод и не слишком старались, иначе давно бы уже настигли мальчишек. Опять же, бежать в темноте было гиблым делом, а значит, следовало найти убежище до наступления ночи. Можно было бы влезть на деревья, но они, на беду, всюду кругом выглядели хилыми и ненадежными. Единственным, что могло заставить псов отступить, был огонь. Продолжая бежать, Эриш начал высматривать подходящее место, чтобы занять оборону.
Деревья в очередной раз расступились. Ребята оказались на пересеченной местности. Отлогая ложбина постепенно сужалась, скалистые склоны холмов сдвигались, превращая ее в теснину. Заметив подходящее место, Фелл окликнул Ранула. Тот помедлил, на раскрасневшемся лице возникло сердитое выражение.
– Мы сможем там защищаться! – Фелл указал ему на пещерку в скальном выходе.
Ранул придержал шаг и оглянулся. Он тяжело дышал и в целом выглядел воплощением нерешительности.
– Солнце садится! – прокричал Фелл. – Хочешь, чтобы они в темноте нас переловили?
Ранул посмотрел на склон холма. Потом на тропу позади. Наконец кивнул – и они вдвоем покинули низину, пересекли поляну и добрались до углубления. Другие ребята последовали за ними. Ранул приказал собирать сухие ветки и хворост, все, что могло гореть. Скоро собралась большая куча, и Сэми ее поджег. Руки у него дрожали. Костер занялся быстро, мальчишки попятились от пламени, с ревом взвившегося выше голов. А потом бросились в разные стороны, чтобы набрать как можно больше хвороста.
Уже темнело, когда внизу появились собаки. Фелл пересчитал их: пятнадцать голов. Большинство – серые метисы волков, но, похоже, вожаком был тот черный.
– Даже не запыхались, – сказал кто-то из мальчишек, сам тяжело дыша.
– Это же волки, – со знанием дела заявил Сэми. – Они сутками напролет могут бежать.
– Нам понадобится уйма дров, чтобы продержаться всю ночь… – Эриш огляделся по сторонам. – Держите!
Он сунул Ранулу и Сэми по горящей ветке и первым ринулся на собак с факелом в руках. Те бросились врассыпную. Двое старших, воодушевившись, устремились за ним. Сообща они отогнали стаю подальше, чтобы остальные смогли набрать побольше хвороста. К тому времени как окончательно стемнело, перед ними кольцом горели три костра, а у скальной стены громоздилась изрядная куча веток и сучьев. Ребята уселись возле этого запаса, вглядываясь во тьму по ту сторону огня. Они не видели хищников и не слышали их, но знали: те по-прежнему там.
Когда рассвело, собак поблизости не наблюдалось. Иные из мальчишек принялись болтать, сбрасывая нервное напряжение и пытаясь убедить себя, что псы убрались подобру-поздорову. Эриш знал: они ошибались. Если они хотят пережить этот день, им нужен план.
– Они снова проголодаются, – негромко сказал он Ранулу и Сэми, когда они завтракали остатками кукурузного хлеба, запивая его водой. – При малейшей возможности они догонят нас, поймают одного-двоих и убьют.
И он кивнул на светловолосого малыша: тот сидел молча и неподвижно, смотрел на лес, почти не моргая, и не прикасался к еде.
– Оставить им его, – бессердечно предложил Ранул. – Глядишь, это даст нам еще день. Может, за это время до безопасных мест доберемся.
Фелл посмотрел на него, гадая, вправду ли он собирался сделать это.
– Здесь мы оставаться не можем. Спастись бегством тоже не получится, – начал он рассуждать, словно и не слышал предложения Ранула. – Еды у нас мало, а воды – еще меньше. Нужно найти дерево покрепче и всем на него влезть!
– Тут все деревья слишком маленькие, – сказал Сэми. – Иначе мы бы уже на ветках беседовали!
– Вон в той стороне деревья выглядят больше, толще и старше. – Фелл указал на север. – Может, там и найдется такое, чтобы псы не достали.
Говоря так, он краем глаза наблюдал за Йаном, тощим бледным задирой: тот отошел довольно далеко от костров, чтобы помочиться. Стаи по-прежнему не было видно, но кругом царила неестественная тишина, которую Фелл счел тревожной.
Потом он заметил стремительное движение… открыл рот, но заорать не успел: сразу два пса, подлетев с невероятной скоростью, напали на Йана. Будто спланировали свой маневр: один бросился в ноги и вцепился в лодыжку, второй выпрыгнул с другой стороны и сомкнул зубы на шее. Истерический визг Йана взвился и тотчас же смолк: ему вырвали горло. Он умер, не успев даже упасть.
Остальная часть стаи подоспела в считаные мгновения и во главе с громадным черным вожаком насела на убитую дичь, отгрызая куски мяса.
Вся эта жуть разразилась настолько стремительно, что другие ребята бросились на подмогу, не понимая, что спасать там уже некого. Двое парней с мечами наголо подбежали как раз в момент появления стаи. Один проткнул клинком тварь, схватившую Йана за ногу. Удар был верен – пес умер мгновенно. Другой кобель, серый, с тяжелыми окровавленными челюстями, прыгнул на парня и с воем свалился – меч Эриша рассек ему шею.
– Назад! – заорал Эриш. – Назад!
– Мы можем их перебить! – крикнул Ранул, поворачиваясь навстречу черному.
Тот уже грыз плечо мертвеца, не сводя с ребят маленьких черных глаз.
– Не можем, Ранул! Если они бросятся всей стаей, нам конец!
Ранул не послушал его и двинулся на черного вожака, глядя ему в глаза и занося меч. Неожиданно сбоку появился еще один пес и прыгнул на парня. В последний момент Ранул успел вскинуть руку, так что вместо горла зубы твари вонзились ему в плечо. Свалившись, человек и собака покатились клубком. Другие мальчишки бросились вперед. Наконец Ранул метко огрел пса яблоком меча, и тот, выпустив его, отскочил. Ранула оттащили под защиту костров – бледного, с искусанной окровавленной рукой. Эриш и Сэми отступали последними, с мечами наготове, на случай если псы за ними погонятся, но стая была слишком занята – собаки потрошили тело Йана. Так что все благополучно отступили за костры.
Ранул оторвал рукав от рубашки, разглядывая рваные раны. Лицо у него было совсем белое, он только утирал кровь и собачью слюну.
– Нам еще повезло, – сознался он вслух. – Если бы они захотели, могли всех нас порвать… Йан сглупил, – добавил он, подумав.
«Сам ты сглупил», – подумал Эриш, но промолчал.
Когда раны перевязали, старший парень посмотрел на Эриша.
– Залезть на деревья – план не самый плохой, – сказал он, продолжая прерванный разговор. – Ладно, а потом что? Ни еды, ни воды. И разыскивать нас в ближайшие дни никто не придет. А когда придут – увидят скелеты на деревьях, потому что к тому времени мы все от голода сдохнем.
– Можно будет кого-нибудь одного послать за подмогой, – предложил Эриш. – Вряд ли собаки погонятся за удирающей дичью, если другая висит на дереве и вот-вот упадет…
– Одного?
– Я бы пошел.
– Значит, ты решил смыться подальше от опасности, Щенок, пока мы будем приманку изображать?
– Хорошо, давай ты беги. – Эриш пожал плечами, скрывая раздражение. – Или Рийс. Или Парр…
– План неплохой, – негромко встрял Сэми. – А Эриш у нас самый быстрый бегун. Кому, как не ему…
В конце концов собаки покончили с едой: оставив беспорядочно раскиданные кости, белые с красным, рысцой удалились на отдых. Мальчишки тоже сидели без движения, пока солнце не поднялось повыше. Потом двинулись в путь по направлению к границе леса. Каждый нес зажженный факел и беспрерывно вертел головой.
Наконец им попалось подходящее дерево. Ветки у него начинались довольно высоко над землей, и старшим пришлось подсаживать мелюзгу. Однако сучья, на которых они устроились, были толстыми, надежными и тянулись параллельно земле. Забравшись наверх и оказавшись таким образом вне досягаемости для собак, ребята с облегчением перевели дух – впервые за двое суток.
Только у Эриша было полно дел. Он сложил в мешок флягу со всеми остатками воды, огненные палочки Сэми, немного вяленого мяса. Потом глянул на солнце: в запасе оставалось несколько часов. Если к тому времени он не найдет безопасного места, придется тоже на дерево лезть…
Собак не было видно, но теперь мальчишки понимали, что это ничего не значило. Даже будь они поблизости, Эриш полагал, что за ним они не последуют: слишком сытые… объевшиеся человечиной. Так твердил его разум, но живот сводило от страха. Стараясь думать только о карте перед своим мысленным взором, он сполз с дерева и без промедления побежал на северо-запад.
На протяжении первых лиг сердце колотилось у него в горле, каждый шорох заставлял в ужасе озираться. Иногда он прямо-таки наяву слышал сзади топот нагоняющих лап, поворачивался и видел, что за спиной никого нет. Через некоторое время он поуспокоился, дыхание стало ровнее, шаг – шире. Он бежал, повернувшись к заходящему солнцу левым плечом, а ночью отыскал приют на ветвях громадного дуба.
Когда солнце снова взошло, он огляделся и обнаружил, что между лесными макушками виднеется синяя кровля храма Несокрушимого. Оказывается, до него было всего ничего.
Вскоре после рассвета Эриш добрался до храма и вывалил свою историю стоявшим там солдатам. В указанное им место немедленно выехало верховое подразделение с запасными конями, а к вечеру уже привезли пятерых уцелевших. Все ребята, даже Ранул, смеялись и шутили по поводу смертельно опасного приключения, которое пережили. Так они пытались не уронить лицо перед закаленными солдатами, пришедшими на выручку.
На другой же день всю шестерку арестовали по обвинению в убийстве собак императора. За это полагалась смертная казнь…

22

Над Старой Горой должен был вот-вот заняться рассвет; солнце как будто медлило, не торопясь восходить над иззубренным горизонтом. Небо наверху переливалось опалом, но на земле господствовала темнота. Горы вокруг стояли одна мрачнее другой, вершины кутал влажный серый туман. Глубокие долины, заросшие роскошным лесом, ждали, когда покажется солнце и капли влаги на листьях превратятся в россыпи жемчугов и бриллиантов.
Индаро куталась в кожу и меха, но сырость из нависших облаков проникала повсюду. Она текла с волос за воротник, хлюпала в сапогах. Индаро носила меховые сапоги на босу ногу, потому что ей нравилось ощущение мягкой кроличьей шкурки между пальцами, но она стояла здесь уже больше часа, и в сапогах успела воцариться неприятная сырость.
Отогнав мысли о телесном неудобстве, Индаро прикрыла глаза. Она ощущала, как подбираются к лицу солнечные лучи: скоро Индаро почувствует их тепло. Вот уже пятое утро подряд она в густой полутьме совершала восхождение на гору, чтобы встретить рассвет. Прежние четыре раза наградой за труды оказывался проливной дождь и влага наползшего облака. Мэйсон предрек, что сегодня ей повезет, и, кажется, не ошибся. Индаро расправила спину и подняла лицо, готовясь встретить солнечные лучи. С волос, потревоженная движением, скатилась на спину целая струйка воды, заставив Индаро содрогнуться. Она вновь очистила свой разум и стала ждать солнце.
Она ждала и ждала… Потом, когда нетерпение пробилось даже сквозь броню вымуштрованного спокойствия, открыла глаза. Ну надо же! Откуда ни возьмись, с восточной стороны сгустился туман. Превратился в плотную темную тучу и начисто закрыл Врата Солнца – узкую расселину между соседними горами, откуда и должно было выплыть светило.
Вот, стало быть, и встретила рассвет. Снова!
Девчушки захихикали за спиной у Индаро. Она хмуро повернулась.
– Что смешного, не понимаю, – проворчала она. – Это только значит, что вам обеим и завтра сюда придется карабкаться!
Обе расхохотались в голос, так, словно вправду поняли сказанное. Потом вскочили и, жестом пригласив ее за собой, запрыгали по тропинке вниз. Ноги в меховых сапожках безошибочно находили опору, невзирая на скудное освещение. Индаро последовала за ними, но медленнее, внимательно глядя под ноги и зная, что девочки непременно остановятся ее подождать. Они ведь ее вроде как охраняли.
Нынче утром истекали сотые сутки ее плена.
По первости она пыталась бежать. В ее маленькой белой камере имелось окошко, даже не забранное решеткой, но оно находилось высоко над головой. Индаро проводила долгие часы, соображая, как бы до него дотянуться, и тратила силы в безуспешных попытках. В комнатке не было никакой мебели, только чистый тюфяк для сна и поганое ведро. Как голову ни ломай, с такими подручными средствами ничего потребного для побега не изобразишь. С отчаяния Индаро взялась прыгать на стену, пытаясь добраться до окошка. Она падала, расшибалась, дважды теряла сознание. После этого тюремщики исполнились то ли жалости, то ли раздражения и перевели ее в закуток вовсе без окон.
В первые дни своего пребывания в узилище Старой Горы она боялась пыток и медленной смерти. Мало-помалу страх отступил, и тогда Индаро забеспокоилась о своих товарищах. Дун, Фелл, остальные – что с ними?
Однако спросить о судьбе друзей она смогла лишь через месяц, поскольку никто из тюремщиков не говорил на ее языке. Женщины здесь были маленькие, опрятные, с темными глазами и кожей. Одевались они в неизменные шерстяные рубашки и юбки. Они улыбались Индаро, когда приносили ей поесть или опорожняли ведро. Спустя какое-то время она стала разговаривать с ними, рассказывая им про своего отца в сером доме на Выступающем берегу. О братце Рубине, о дружбе с Дун… О войне и о битвах, в которых участвовала, Индаро не говорила.
Ее вежливо выслушивали. Она заглядывала им в глаза и временами замечала потрясение… удивление… однако на лицах была все та же непроницаемая вежливость, и она уверилась, что никто здесь ее не понимал.
В первое прохладное осеннее утро – Индаро провела бессонную ночь, силясь согреться под тонкими одеялами, – в дверь постучали, и, вежливо обождав, внутрь вошел мужчина. Он нес стопку одеял и второй тюфяк:
– Пригодится. – Он положил все это на кровать. – Ночи будут все холоднее.
Она смотрела на него, прижавшись спиной к стене, и впервые за много недель чувствовала страх. Человек, говоривший на ее языке… способный понимать ее речи… Неужели сейчас начнется допрос? Может, они ждали его прибытия, чтобы…
– Я хотел табуретку принести, но рук не хватило, – сообщил он Индаро, оглядевшись, потом пожал плечами и сел прямо на пол, спиной к запертой двери.
Он был уже в годах, коренастый, дородный, чисто выбритый, с седоватыми волосами и длинным подбородком.
– Меня зовут Мэйсон.
Она не ответила, и он добавил:
– А ты – Индаро Керр Гильом.
Она тысячи раз думала о том, как ее станут допрашивать. Особенно когда не спалось по ночам. И давным-давно решилась ничего не отвечать, ни о чем не спрашивать. Но то, как с ней обращались, убаюкало былую бдительность, и вот уже она услышала собственный голос:
– Что с моими друзьями? Они живы?
– Еще как живы! – Мэйсон кивнул. – Лекари сделали раненому операцию, починили лодыжку. Надо думать, скоро опять будет ходить. Правда, лекарь полагает, что хромота останется навсегда.
Он смотрел на Индаро, ожидая новых вопросов или заявлений, но она замолчала. И продолжала молчать еще много дней…
Спустившись с горы в свете нового утра, Индаро выбралась из густой растительности на край тропинки, где поджидали две юные охранницы. Заметив ее, они побежали дальше, одолевая последний отрезок пути до своего горного жилища. Индаро помедлила. Она всегда здесь задерживалась.
Селение, называвшееся Старая Гора, располагалось в пологом каменном «седле», соединявшем два горных пика. В верхнем конце его низенькие серые домики лепились вокруг мощной каменной цитадели. Пониже, с западной стороны, на кручах были устроены террасы с плодородной землей для огородов. Оттуда, где стояла Индаро, козы и овцы казались бурыми и белыми точками. По обе стороны «седла» утесы обрывались прямо вниз: там текли реки и залегли глубокие зеленые долины.
Индаро сказали, что добраться до Старой Горы можно одним-единственным путем. Поэтому ее никогда не брали боем, а только предательством или осадой на измор.
Индаро посмотрела на иззубренные зеленые и серые пики, вздымавшиеся со всех сторон, на сколько хватало глаз. Стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь отдаленным блеянием. Девушка полной грудью вдохнула утренний воздух. Его чистота и свежесть хмелем прокатились по венам, захотелось вслух рассмеяться. Девочки смотрели на нее снизу.
– Пошли, – сказала она.
И все вместе они отправились обратно – в тюрьму.
После того первого посещения Мэйсон почти каждый день ее навещал. Индаро упорно отказывалась говорить с ним, но его это, кажется, ничуть не печалило. Он с удовольствием слушал собственный голос, рассказывая пленнице всякую бывальщину Старой Горы, повествуя о своем детстве, рассуждая о философии, истории и музыке сфер. Он редко задавал ей вопросы, но, когда это происходило, Индаро не отвечала. Тем не менее он кивал с таким видом, будто она изрекла нечто смысложизненное… и продолжал говорить. Она только гадала про себя, кто он такой и с чего столько внимания уделяется простому солдату. Она не сомневалась в одном: в прошлом Мэйсон и сам был воином. Его осанка, манера держаться, подбор слов… Говорил он, кстати, совсем без акцента и в Городе легко сошел бы за своего. И кожа у него не была темной в отличие от ее маленьких стражниц или предводителя тех серых конников. Впрочем, кожа у врагов бывала самых разных оттенков. Мэйсон не казался жестоким человеком. Однако это ни в коей мере не делало его другом.
В один прекрасный день его посещения прекратились. Вскоре Индаро обнаружила, что скучает по нему. И гораздо сильнее, чем можно было предполагать. Сутки за сутками тянулись с ужасающей медлительностью. Потом в камеру вошла стражница, которую Индаро называла про себя Галой, и принесла под мышкой стопочку книг. Присев на корточки, она аккуратно положила их в уголок комнаты и, указав на книги, сказала:
– Мэйс! – И наклонила голову.
Индаро кивнула.
– Мэйсон, – сказала она. – От Мэйсона.
Все книги были посвящены его любимой теме – истории Старой Горы и ее жителей. Однако их содержание оказалось шире и глубже, чем она ожидала. Оно охватывало не только давно прошедшие времена, но и новейшие, книги рассказывали о союзниках и соседях, поднимали вопросы политики.
Индаро углубилась в чтение. Она просто глотала повествования, не давая им никакой оценки. Когда ей в самый первый раз попалось упоминание о Городе, она об этом сразу даже не догадалась, поскольку название было другое. Когда наконец до нее дошло, о чем именно она читает, она с отвращением бросила книгу. Дождавшись, чтобы к ней заглянула Гала, Индаро сунула книги ей в руки и жестом указала на дверь. Она была отчасти оскорблена: неужели Мэйсон держит ее за настолько беспросветную дуру, готовую повестись на самый примитивный обман!
На другой день в обычное время появился Мэйсон. На сей раз с деревянной табуреткой в руках. Он уселся на нее, подпирая спиной дверь, и спросил:
– Значит, не понравились книжки, что я прислал?
– Я не настолько глупа, – сказала Индаро.
При этом она вполне отдавала себе отчет, что на самом деле в ней говорила гордость, которую Мэйсон использовал, чтобы заставить ее заговорить.
– Да? Я, собственно, отнюдь не имел в виду выставить тебя глупой.
Индаро успела убедить себя, что имела право заговорить, ведь речь шла о защите Города и его чести.
– А еще, – сказала она, – я не дитя, чтобы пытаться повлиять на меня… сказочками о тирании Города и миролюбии синих!
– Я просто подумал, что тебе, должно быть, тоскливо и скучно, вот и подобрал для тебя несколько книг. – Он только руками развел. – Тут, знаешь ли, отдаленная крепость, а не ваша Великая библиотека. А уж на твоем языке книг и вовсе кот наплакал. Я полагаю, тебе известны все доводы за и против войны и о том, можно ли ее продолжать, не уморив по ходу дела нас всех. Думается, это обычная пища для пересудов на кухнях и в пивнушках и у вас, и у нас. Я совсем не хотел обидеть тебя, предложив еще несколько мнений.
Она решила, что он над ней насмехался. Сощурилась и промолчала, вознамерившись больше не открывать рта.
Будто прочитав ее мысли, Мэйсон поднялся и взял табуретку.
– Как-то мы неудачно сегодня с тобой начали, – сказал он. – Пожалуй, отложим лучше до завтра.
Будучи солдатом, она каждодневно на чем свет стоит кляла Город, на что имела святое право. Но не собиралась выслушивать, как враг разбирает по косточкам ее страну и приуменьшает самопожертвование бесчисленных товарищей по оружию! Думая так, Индаро здорово рассердилась, но, когда сутки спустя Мэйсон вновь появился в камере, как-то сразу стало понятно, что гнев – плохой советчик.
– Вы зовете неприятеля синими или синекожими, – начал он, усевшись, – но на самом деле Городу противостоит союз из полутора десятков городов и племен. Один только Одризийский союз включает булдекков, фкени, панджали и даже некоторое количество уцелевших гарийцев.
– Наша самая первая великая битва была с племенным воинством танари, красивших лица в синий цвет, – ответила Индаро. – Когда к ним присоединились другие, мы по традиции продолжали звать их синекожими. Вы же называете нас крысами? Так всегда говорят о врагах. Какое это имеет значение?
– Правильно, мы иногда вас зовем помоечными крысами… А известно тебе, когда состоялась та битва?
– Давно. Город тогда еще не был в осаде.
– Много столетий назад, – уточнил Мэйсон. – Город вторгся на земли племен, без спросу забирая ископаемые для своих плавильных печей и скот в пищу своим жителям. Танари были суровым народом, они не прощали обид. Достаточно сказать, что в своей среде они вовсю практиковали кровную месть. Они выбрали себе вождя, который провозгласил: за каждого погибшего соплеменника нужно убить десять горожан! В ответ Город, естественно, прислал в те места еще больше солдат. И танари не стало. Это племя было полностью стерто с лица земли.
– И поделом, – гордо заявила Индаро. – Глупо это – пытаться противостоять Городу!
– Тысячу лет назад Город жил в гармонии со своим окружением. – Мэйсон покачал головой. – Ныне он превратился в раздувшегося паука, пожравшего бо́льшую часть соседей; он сидит в одиночестве среди опустошенной земли. Территории на сотни лиг вокруг столько раз переходили из рук в руки, что стали совершенно бесплодными, теперь там можно найти только мертвых и умирающих. Вот за что ты на самом деле воюешь, Индаро.
– Город хочет мира, – ответила она затверженной фразой. – Но мира достойного!
И тут же подумала о полководцах, о том презрении, которое испытывали к ним простые солдаты. Ведь это они, полководцы, швыряли в мясорубку тысячные войска во исполнение непродуманных, близоруких, бессмысленных планов. Индаро прекрасно понимала, что лозунг был лживым.
– Пока Ареон у вас император, мира не будет.
То, что враг этак небрежно назвал императора просто по имени, оскорбило Индаро.
– Вы рассуждаете о мире, – сказала она, – а сами лезете на нас со всех сторон! Сколько моих друзей и товарищей, сколько людей, которых я знала, пало от вашей руки! Вы только и удовлетворитесь, когда Город падет, а все его жители будут мертвы.
– Этого мы не хотим. – Он снова покачал головой. – Многие у нас с уважением относятся к Городу и его истории. Но Ареон засел в стенах Цитадели, посреди Алого дворца, в самом сердце Города. Он прячется за спинами своего народа. Его люди несчетными тысячами за него умирают. И мы не успокоимся, пока ему не придет конец.
– «Мы»? – переспросила она. – Кто это «мы»? Ты взялся говорить за всех синих, Мэйсон? Здесь, в богами забытой крепости, в самой заднице мира, ты мне высказываешь мнение всех синих союзников?
– Да, я говорю от имени синих. – Он смотрел на нее без улыбки. – По крайней мере, некоторой их части, причем обладающей влиянием и властью. И эта старая крепость была выбрана не случайно. Сейчас она, может, особого впечатления не производит, но некогда здесь была столица великого королевства. Может, и вновь будет однажды… Если обретут жизнь наши планы положить конец войне!
Какие такие планы, хотелось ей спросить. Но нет, подобного удовольствия она ему не доставит.
– Бессмертный ничего так не жаждет, как мира, – проговорила она. – Но не под диктовку врагов!
– Он тебе сам это сказал? – рассмеялся Мэйсон. – Ты с ним встречалась, с вашим Бессмертным? Ты так уверена, что знаешь его истинные помыслы? – И наклонился вперед. – Ты его в лицо-то хоть узнаешь, если увидишь?
В памяти Индаро тотчас всплыл тот злосчастный день, когда их с Брогланом отправили в Тысячу. Казалось, это было много лет назад. Она вспомнила мельком увиденного мужчину – высокого, бородатого, светловолосого… Этот человек, кем бы его ни считать, наверняка был сейчас мертв.
– Я видела его не так давно, – сказала она.
Мэйсон задумчиво посмотрел на нее и некоторое время молчал. Потом проговорил медленно, тщательно подбирая слова:
– Есть люди… глубокие старики… Они рассказывали мне о Городе, каким он был прежде. Это был маяк цивилизации в варварскую эпоху. Все его жители умели читать и писать, его училища и библиотеки просвещали весь мир. Даже парки Города порождали легенды – там спасали от вымирания редких птиц и зверей. Все здания были крыты медью и бронзой, а посредине протекала огромная река. Не загнанная, как теперь, в сточные подземелья. В нее заходили корабли, прибывавшие из-за моря…
– Такого Города, как ты описываешь, никогда не было. – Индаро замотала головой. – Разве что в книжках для детей или в чьих-то мечтах!
– Возможно, ты и права. – Он пожал плечами, уступая. – Но того, что Город в упадке, ты не будешь ведь отрицать? А упадок будет продолжаться, пока жив Ареон.
Индаро подалась вперед и сказала, как выплюнула:
– Причина упадка Города – это вы, наши враги, синекожие! А Бессмертный только и хочет мира для своего народа!
– Тогда зачем же он начал войну? – Мэйсон тонко улыбнулся.
– Война длится веками. Императора никак нельзя винить за нее!
– А давно ли он правит?
– Не знаю. Очень давно. Он уже был императором, когда я родилась. Я однажды видела его в отцовском доме…
– И сколько лет ему было тогда?
– Ну… лет тридцать… – Она задумалась. – Или сорок… Я совсем ребенком была, откуда мне знать!
– А в ту недавнюю вашу встречу?
– Лет пятьдесят с небольшим, так я бы сказала, – проговорила она, вспомнив золотой – а может, серебряный? – блеск волос императора, когда он забирался в черную карету. – Ну… шестьдесят…
– Однако ты сама мне сказала, что это был единственный император, которого знал твой отец. Сколько лет твоему отцу?
Индаро не была уверена, что в самом деле говорила такое… ну да не в том суть. Ее отец был очень стар. Она, пожалуй, никого и не знала из его ровесников. А вот точнее… Ей не хотелось сознаваться, что она даже не знала, сколько лет отцу.
– Он старик, – сказал Мэйсон. – У него была жена прежде твоей матери?
– Да.
– И небось, не одна?
– Да.
– И дети?
– Да.
– Ты с ними знакома? С его детьми от других жен?
– Насколько мне известно, они все умерли.
Она уже не испытывала прежней уверенности. Император должен быть старше ее отца, но человек, которого она видела, выглядел вполовину моложе. Ей поневоле вспомнилась поговорка, популярная у кухарок: когда Бессмертный еще пешком под стол ходил. Означало это – давным-давно, в незапамятные времена. Но нельзя же каждую фигуру речи в расчет принимать…
Потом она вспомнила один разговор с Феллом. И сказала Мэйсону, стараясь говорить веско:
– У императора полным-полно двойников. Может статься, я и не его самого видела.
– Речь не о том. Твоему батюшке, небось, уже за восемьдесят? Императору должно быть еще больше. Так почему он моложавых двойников выставляет? Политику запутывания ведет?
– Может, ему не чуждо тщеславие и он хочет в глазах народа выглядеть помоложе? – упрямо ответила Индаро. – Будь иначе, я весьма удивилась бы. У каждого свои маленькие слабости есть!
– Если это правда, он вообще не может позволить себе показываться народу, ведь он в преклонных годах, а его двойники – мужчины в расцвете сил!
– Не исключено, что так оно и есть, – сказала Индаро.
Ей было не по себе. Она в который раз спросила себя, зачем этот Мэйсон каждый день является к ней и ведет бесконечные разговоры, пытаясь поколебать ее мнение о Городе и его императоре. Какая ему разница, во что она верит?
– Ты к чему клонишь? – спросила она. – Хочешь сказать, что Бессмертный просидел на троне, сколько люди вообще не живут? – Она улыбнулась и пошутила: – А вдруг он правда бессмертный?
Мэйсон не ответил, лишь поднял брови.
– Только недоумки и суеверные полагают, что он никогда не умрет, – добавила она. – Это все сказки. Он обычный человек вроде тебя.
– Нет, Индаро, – заверил Мэйсон. – Я вовсе не утверждаю, что император бессмертен. Но и обычным человеком вроде меня он не является!

* * * 

Камера Фелла была сложена из холодного камня. Зарешеченное оконце выходило в центральный внутренний дворик Цитадели и находилось прямо на уровне земли. Когда шел сильный дождь, а такое в Старой Горе случалось постоянно, вода затекала внутрь, разливалась по полу и убегала в щель под тяжелой деревянной дверью. Для троих солдат комната была маловата, и, по мере того как дни делались все прохладнее, сырой холод пробирал до костей. Гаррета уже донимал мучительный кашель. Ловчий не торопился выздоравливать после операции, как на то надеялся Фелл; северянин целыми днями лежал, устремив взгляд в потолок. Каждому предоставили тощий тюфяк, постланный на топчан, чтобы не промокал на вечно мокром полу. Еды давали мало, зато регулярно.
Никто с пленными не разговаривал. В двери был устроен выдвижной лоток. С его помощью внутрь переправляли еду, а наружу – ведро с нечистотами. Когда начались осенние холода, тем же способом передали дополнительные одеяла. Раздавая их товарищам, Фелл решил про себя, что зима им предстояла длинная…
На другой же день после этого дверь камеры распахнулась и вошли двое вооруженных стражей. Один ткнул пальцем в Фелла и указал на выход. Фелл посмотрел мимо него: там стояли еще воины с оружием. Он вышел, провожаемый безмолвными взглядами сокамерников.
Шагая в окружении стражи, Фелл испытывал смешанные чувства. Он был рад, что окончилось долгое ожидание, надеялся разузнать, что там с Индаро и зачем их вообще здесь держат. Допроса с пристрастием он не боялся. Просидев в плену битых три месяца, он все равно ничего не мог рассказать врагам ни о расположении войск, ни о замыслах командования. Если на то пошло, он и прежде был не слишком об этом осведомлен. С другой стороны, он был человеком предусмотрительным и осторожным, а потому не мог не задумываться об участи, ожидавшей его и других пленных в руках вооруженного врага.
Его провели через широкую мощеную площадь перед Цитаделью. Он посмотрел вверх. Башня была сложена из громадных камней, очень тщательно подогнанных, так чтобы держались без строительного раствора. Кладка была зеленой от мха и лишайника, что позволяло судить о почтенном возрасте здания. Окон с этой стороны он не приметил – над ним высилась безликая стена с единственной дверью, высокой, но узкой. К ней вели крутые ступени.
Перед самым входом Фелл чуть помедлил, как бы для того, чтобы бросить взгляд вокруг. Стражник, шедший сзади, налетел на него, выругался на своем языке и втолкнул пленника внутрь. А выучка-то хромает, с пробудившимся интересом сообразил Фелл. Здоровенные бородачи, увешанные оружием, а о том, что от пленника надо бы держаться на расстоянии, и не подозревают! Он легко убить мог в тот момент. Да и еще одного-двух в придачу… На душе сразу стало легче, в голове в первый раз за много недель начали оформляться какие-то планы.
Его вынудили подняться на несколько пролетов, и он оказался в комнате с голыми стенами, где всю обстановку составляли стол и два жестких стула. За столом сидел гладко выбритый человек.
– Садись, пожалуйста, – вежливо сказал этот человек. – Меня зовут Мэйсон.
– Фелл Эрон Ли. – Пленник кивнул и проявил ответную вежливость.
– И ты командуешь, вернее, командовал отрядом в Третьей Приморской? Вы себя называли Дикими Котами?
Фелл кивнул.
– Под началом полководца Флавия Ранделла Керра?
– Да.
– И какого ты мнения был о нем как о солдате?
– Он полководец, а не солдат.
Фелл решил не ограничиваться обычным сообщением имени и армейского звания. Если он сбежит… то есть когда  он сбежит, он должен знать все, что только можно будет здесь выяснить. А если хранить каменное молчание, то ничего и не разузнаешь.
– Ты не на допросе, – улыбнулся Мэйсон.
– Во всяком случае, вопросы ты задаешь.
– Это я так… – Тот развел руками. – В порядке светской беседы.
– Думаю, у тебя есть масса занятий поинтереснее, чем светские беседы вести. У меня тоже, кстати. Вши сами себя не выберут.
Мэйсон, что-то писавший на листке бумаги, поднял глаза.
– Сознаюсь: я одержим прошлым, – доверительно сообщил он Феллу. – Когда я только оказался в Старой Горе, а случилось это больше года назад, исполнилась моя давняя мечта попасть в это место. Меня привело сюда важное задание, и внешне, надеюсь, я успешно сохранял деловой и уверенный вид. Однако сердцем я чувствовал себя пятилетним мальчишкой, который разворачивает подарок ко дню рождения. Каждый день вслушивался в тишину… здесь ведь очень тихо, если ты заметил. Ты, наверное, привык к совсем другой жизни – то в сражениях, то в тесноте Города, который мы между собой называем навозной кучей, помойкой и крысиным гнездом. Да кому я рассказываю… Так вот, я день за днем наслаждался тишиной этой крепости, и мне казалось, будто я слышу эхо шагов людей, выстроивших ее много тысячелетий назад…
Он посмотрел на Фелла. Тот слушал его с непроницаемым видом.
– Они были великими строителями и замечательными математиками, – продолжал Мэйсон. – Они оставили нам множество чудес, вырезанных в вечной скале. Они поклонялись звездам и полагали, что солнце и луна тоже суть звезды, просто их пути пролегли вблизи нашего мира. Они разговаривали на языке, которого мы больше не понимаем; нам достались тысячи образцов изящного, изысканного письма, над расшифровкой коего до сих пор бьются наши ученые. Люди всего мира восхищаются народом туоми – все, кроме населения Города, ибо они о туоми слыхом не слыхивали. Они вообще не знают ни о чем, расположенном вне их стен… Так ведь?
Фелл не ответил.
– Я очень надеюсь, – доброжелательно проговорил Мэйсон, – по окончании этой войны… или ближе к ее завершению… посетить ваш Город и пройтись по его улицам, вслушиваясь в отзвуки прошлого. И быть может, ты присоединишься ко мне.
Фелл про себя улыбнулся.
«Все лучше и лучше», – подумал он.
Человек, любящий слушать собственные разглагольствования. Целых две важные новости за сегодня!

* * * 

Когда Дун проснулась на третий день после побега из Старой Горы, солнце давно уже поднялось. Она открыла глаза навстречу мутному дневному свету, проникавшему в щели между заплесневелыми досками ее убежища. Сев, она сперва застонала от боли в спине, потом содрогнулась, ощутив возню насекомых, успевших за ночь набиться ей под одежду. Дун вскочила и принялась поспешно отряхиваться. Что-то все равно ползало у нее по спине. Стащив красный камзол Индаро, она его тщательно вытряхнула – выпала сороконожка с палец толщиной и проворно удрала прочь. Дун разделась догола и вычистила каждый предмет, потом вновь облачилась, спасаясь от сырого и холодного воздуха. Последними она выколотила сапоги и с беспокойством осмотрела подошвы. Сапоги были изрядно поношены, скоро им конец. А босиком в этой суровой стране не выжить.
Домик, где она провела ночь, был форменной развалюхой. Деревянные стены отсырели насквозь. По доскам расползлись колонии грибов, сквозь дыры в сгнившей крыше проникали щупальца ползучих растений. Невелика разница – спать внутри или под открытым небом в лесу.
Сняв со стропилины попятнанный красным соком сверток, Дун развернула тряпочку. Внутри было немного ягод, припасенных со вчерашнего вечера. Впервые обнаружив эти ягоды, крупные, сочные, ярко-малиновые, она нерешительно съела несколько штук и стала ждать: вдруг окажутся ядовитыми? Но ничего не произошло, и Дун с жадностью принялась их собирать. Набив желудок до отказа, она собрала еще несколько горстей – на завтрак.
Увы, позавтракать не удалось. Заглянув в сверток, Дун увидела, что ягоды уже начали портиться и зарастать какой-то серой паутиной. Она с отвращением бросила их наземь. Подобрала два своих ножа и вышла на солнечный свет, радуясь, что покидает заплесневелую хижину.
Присев на краю скалы, Дун стала слушать невыносимо звонкую перекличку птиц и шорохи из густого подлеска. Она чувствовала себя измотанной и почти побежденной. Со времени побега из горной крепости Дун упорно двигалась на запад, туда, где садилось солнце. Она верила: если достаточно долго идти в том направлении, впереди рано или поздно покажется Город. Ей пришлось пересечь несколько рек, и девушка могла выбрать путь на юг или север, но боялась заблудиться окончательно. Беда была в том, что именно на западе, куда Дун стремилась, местность неизменно оказывалась самой неприступной и непроходимой. Дун лезла на крутые откосы, потом съезжала по отвесным спускам, сражалась с густым заоблачным лесом…
Воды у нее было в достатке, хватало и пищи. Тем не менее день ото дня девушка чувствовала все возрастающую слабость. Не суждено ли ей погибнуть в этих жутковатых местах? В этом случае тело очень скоро сожрут бегающие и ползающие твари, которых она видела постоянно. Дун была солдатом и спала на земле чаще, нежели в постели, она привыкла к тому, что под одеяло могли забраться насекомые, а то и маленькие зверьки. Но с таким наводящим оторопь изобилием лесной жизни Дун не сталкивалась никогда. На Выступающий берег, к Индаро, она попала из сельской местности на далекой южной окраине Города. Всей ее родне приходилось от рассвета до заката трудиться в полях, чтобы уговорить каменистую землю родить зеленые растения. Здесь же была сущая теплица, набитая плодороднейшей почвой. Брось зернышко – и, еще толком не долетев до земли, оно выпустит корни и потянется к небесам…
От всего этого Дун было не по себе. Она даже отчасти тосковала по вытоптанным бранным полям, где засыхали побелевшие кости ее друзей.
Она не привыкла к одиночеству, но вот уже без малого сто дней была предоставлена самой себе. После предательства Сароан пятеро пленников, окруженные неприятельской конницей, много дней ехали к далеким горам на востоке, у самого горизонта. Дорога оказалась очень долгой. Потом половина отряда отделилась и ускакала на север, а Дун, Индаро и остальных повезли сперва предгорьями, потом через высокий перевал – и дорога неизменно вела на восток. Они пересекли широкие реки и холодное плоскогорье, спустившись с которого и оказались в здешних лесах. Пышных, зеленых, разделенных ревущими потоками…
Их кормили не особенно сытно, но так, что у всех хватало сил держаться в седле. Когда выехали на плато, Ловчий потерял сознание и свалился с коня. Дун со страхом ждала, что его просто-напросто бросят умирать, но нет. Северянина взвалили на лошадь и повезли дальше между двумя всадниками.
Днем остальных четверых держали врозь, а ко времени вечерних привалов у них уже не оставалось сил для разговоров. Они кое-как сползали с лошадей и немедленно засыпали, ведь на рассвете нужно будет опять садиться в седло. Дун умудрилась подхватить лихорадку, ее бросало то в холод, то в пот, она еле удерживалась на коне. Индаро заботилась о ней как могла и озабоченно осматривала рану в бедре, опасаясь заражения. Тогда-то она и отдала Дун свой ярко-красный камзол – и ради тепла, и в утешение.
Фелл все молчал… Какие приказы он мог дать им?
Однажды вечером, когда они лезли все выше в горы, всадники не остановились даже с наступлением сумерек. Ехали в темноте, находя дорогу по звездам. Наконец впереди показались огоньки, а копыта застучали по гулким камням. Перед всадниками замаячили высокие стены.
Думая о том, куда их везли, Дун почти не сомневалась: дойдет дело до заключения, и их с Индаро наверняка посадят вместе. Ей и в голову не приходило, что ее могут отправить в одиночку. Это обстоятельство более всех остальных подогрело в ней жажду побега.
Дни тянулись невыносимо. Она не обращала внимания на смуглых маленьких женщин, приносивших еду, – лежала на топчане, глядя в потолок и ожидая вызова на допрос. Когда же наступил этот день – стала действовать. Следом за маленькой женщиной в комнату вошел бородатый здоровяк и жестом велел ей идти с ним. Дун медлительно спустила ноги на пол, изображая не то лень, не то усталость… и вдруг шарахнула стражника прямо в челюсть.
Он упасть еще не успел, когда следующим ударом она отправила на пол перепуганную женщину, схватила у солдата нож и пырнула его в живот. Бросилась к двери и выглянула наружу, ожидая увидеть еще стражу, но там никого не было. Дун живо раздела убитого стражника и натянула его одежду, в том числе и тяжелый шлем. Она знала, что ее маскарад не выдержит и беглого взгляда, но уже сгущалась ночь. Дун закрыла и заперла за собой дверь камеры и уверенно направилась к главным воротам крепости; насмотревшись в окошко, она знала дорогу. Затаившись в тени, она стала ждать своего шанса, со страхом думая, что вот сейчас поднимется переполох…
Наконец ворота распахнулись, пропуская внутрь вереницу повозок с едой. Дун просто пересекла двор и вышла. Все оказалось легче легкого.
И вот теперь, глядя со скалы на реку внизу, она знала, как ей следовало поступить. Пробиваться дальше на запад больше было нельзя. Дорога оказалась слишком тяжела. Дун не могла прокормиться, да и сапоги скоро каши запросят. Возможность оставалась одна: спуститься к реке и следовать по течению. Может, лодку найти… Посмотрим, куда вода приведет!
Стоило принять решение, и на душе сразу полегчало. Дун поднялась на ноги и стала искать тропинку вниз.

23

В последующие годы Шаскара ни разу не упоминал о той их первой встрече, когда Фелл еще носил имя Эриш и был сыном недавно умершего Льва Востока.
Вторая встреча мальчика и полководца выдалась совершенно иной.
Эриша и других ребят, вернувшихся живыми из леса, отвели в самые глубокие подземелья под Алым дворцом. Пока длился спуск, они очень боялись, что вот сейчас он кончится и с ними будут делать такое! Но тоннели, растянувшиеся на долгие лиги, вели все вниз и вниз, и в конце концов Эришу захотелось какого угодно, но отдыха. После всех переживаний минувших дней, жуткого бегства от собак, потом восторга и после этого опять страха мальчишки попросту выдохлись. Самый старший из них лишь с большой натяжкой мог быть назван юношей, самый младший был и вовсе еще дитя.
Светловолосый мальчик молча тащился вперед, временами спотыкаясь. А потом совершенно неожиданно упал, словно от незримого удара, и остался лежать прямо в грязной луже на полу. Остальные неуклюже остановились, тычась один в другого. Все были закованы в тяжелые цепи, очень мешавшие двигаться.
Один из стражников пнул упавшего, но тот не пошевелился. Другие пленники стали переглядываться, и некоторое время спустя Сэми неохотно проговорил:
– Я его понесу.
Поднять безвольное тело закованными руками оказалось не так-то просто, но наконец Сэми справился. Стражники равнодушно смотрели. Потом процессия вновь тронулась. Пленники шаркали ногами в укороченных кандалах.
Наконец мальчишек загнали в камеру, где и оставили, даже не сняв соединявшую их цепь. В каземате царила кромешная тьма. Ощупью удалось установить, что камера была очень маленькая, едва-едва поместились. Вдоль стены в углублении протекал ручеек – вонючий, сточный. Пахло сыростью, страхом и нечистотами, наплывал сладковато-гнилостный дух разлагающейся плоти…
Дверь открылась всего раз – передали кувшин воды. Больше за трое суток они не получили ничего.
Потом, когда они уже успели увериться, что здесь-то их и бросят умирать с голоду, дверь снова открылась. Внутрь пролился слепящий свет факелов, и требовательный голос спросил:
– Кто вожак?
Каждый с ужасом задумался, а не заставят ли вожака за всех отдуваться, поэтому они некоторое время молчали.
– Живей! – рявкнул голос. – Не то схвачу первого, кто попадется, и велю говорить!
– Я вожак, – сказал Эриш и сделал шаг вперед.
Спорить никто не стал.
Дорога наверх оказалась гораздо короче спуска, зато пришлось лезть по крутой каменной лестнице. Эришу, ослабевшему от жажды и голода, этот подъем дался нелегко. Временами он думал, а не убьют ли его прямо сегодня. Ну и пусть, сказал он себе. По крайней мере, все кончится!
Его привели в небольшую квадратную комнату, где вонь сточных тоннелей частью выжигало из воздуха факельное пламя, частью забивал запах сухих размолотых трав. Стены, недавно побеленные, еще пахли краской. В комнате стоял деревянный стол и два стула возле него. Там сидел какой-то человек. Он поднял глаза, увидел вошедшего Эриша и сказал с некоторым удовлетворением в голосе:
– Я так и думал, что это будешь ты, парень.
Эриш испытал такое невероятное облегчение, что еще чуть – и коленки подломились бы. Перед ним был Шаскара! Его друг, герой его детства, а ныне – величайший полководец Города. Этот человек уж точно не допустит, чтобы Эриша запытали насмерть из-за убитых собак!
– Сядь, – велел полководец.
Эриш благодарно шлепнулся на деревянное сиденье.
– Вас хоть покормили? – Шаскара внимательно смотрел на него.
Эриш замотал головой.
– Принеси еды, – велел Шаскара стражнику. – И воды.
Тот коротко отсалютовал и ушел.
Шаскара подождал, пока мальчик вволю не напьется и не съест принесенный хлеб с мясом. Сам он время от времени вставал и прохаживался по комнате.
Еда оказала должное действие. В голове у Эриша прояснилось, и он заметил, что с той первой встречи у полководца прибавилось и седины, и морщин, проложенных заботами. Он был одет не по-военному: в мягкую удобную рубаху и штаны, то и другое серого цвета. В таком облачении крепкий немолодой человек вполне сошел бы за пахаря или кузнеца.
Наконец Шаскара уселся и заговорил. Его голос звучал ворчливо и хрипло и был полон какого-то чувства, распознать которое Эриш не сумел.
– Я спас тебе жизнь, когда ты был ребенком, – начал он без предисловий. Эриш кивнул и открыл рот, собираясь запоздало поблагодарить, но полководец продолжал: – Не могу обещать, что на сей раз снова получится.
Эриш нахмурился. Это не имело смысла. Шаскара был самым главным и самым великим. Как может быть, чтобы у него что-то не получилось? Захочет – приговорит, захочет – спасет…
– Они же просто собаки… – пробормотал мальчик, прекрасно понимая, что это был довод надувшегося ребенка.
– Не просто собаки, парень. Это были собаки императора.
– Откуда нам было знать?
– Вы были на землях императора. Значит и собак встретили императорских.
Эриш открыл рот, собираясь спорить, но тут вмешался здравый смысл. К своим тринадцати годам он в какой-то мере уже представлял, на чем зиждется жизнь Города. Те собаки были императорскими, потому что император так сказал. И возражать без толку.
– Ты за нас замолвишь словечко? – лишь спросил он своего друга.
Шаскара опустил седоватую голову. Эриш невольно подумал о том, какую тяжкую ношу, должно быть, нес этот человек.
– Нет. – Полководец медленно покачал головой. – Эриш, пойми: замолвить за вас словечко – значит пойти против императора, а это верная смерть. Держать речь в вашу пользу дозволяется только законнику, который служит суду и не может быть обвинен в измене. – Он вновь покачал головой. – Ну, по идее, не может…
– Ты знаешь такого законника? – жадно спросил Эриш.
– Ты не задумывался, парень, почему я помог тебе тогда и теперь опять пытаюсь помочь? – вместо ответа, сказал полководец.
Если честно, Эриш не задумывался. В тот раз он был для такого еще слишком мал. А теперь он был слишком несчастен и напуган, чтобы еще и гадать, с чего великому воину вроде Шаскары понадобилось спускаться в эту преисподнюю ему на выручку. Эришу стало стыдно.
– Почему, господин? – спросил он смиренно.
– Потому что я твоему отцу жизнью обязан.
– Я не знаю своего отца…
– На самом деле знаешь. Просто не помнишь.
– Мне было четыре года, когда он отослал меня в чужеземный город, чтобы я был там заложником… рабом. Я и не пытаюсь его вспоминать!
– В прежние времена, когда еще был мир, так было заведено в отношениях между Городом и некоторыми соседями. – Шаскара передернул плечами. – Короли, платившие дань, присылали своих сыновей ко двору императора получать образование и постигать воинское искусство.
– Мы зовемся гостями, но на самом деле все мы заложники! – с горечью ответил Эриш.
– Верно. Вы заложники ради добрососедского поведения своих королей. Тем не менее твой отец взбунтовался, а ты по-прежнему жив. И другие тоже. Вы – последние. Все ваши отцы погибли, в большинстве своем от мечей воинов Города. И все-таки император не велел вас казнить. Вы шестеро никогда не шушукаетесь об этом по вечерам?
– А не об этом суд-то затеяли? – хмуро проговорил Эриш.
– Что за чушь! – рассердился Шаскара. – Ты же умница, так думай головой! Если бы император вознамерился тебя убить, ты бы мгновения лишнего не протянул. И причины для этого ему особые не нужны!
– Тогда почему?
– Я не знаю. – Полководец наклонился вперед и поставил локти на стол. – Бессмертный не откровенничает со мной. Я могу только предполагать, что он испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, он видит в тебе возможную угрозу. С другой – тоскует о былых днях, когда весь мир платил ему дань и присылал своих сыновей учиться у него под рукой, когда его двор был мировым средоточием культуры и деловых связей… – Он покачал головой. – Я подобного уже не застал. Но вы, ребятня, – вы последнее живое напоминание о том, как все было, пока не воцарился мрак и Город не оказался в одиночестве против враждебного мира!
– Тогда, – сказал Эриш, – он должен поступать с нами достойно.
– У него, может, свои планы на вас шестерых, – заметил Шаскара.
– Сначала нас было восемь. Двоих собаки разорвали. Хорошенький план…
– Планы могут включать и вашу смерть. – Шаскара откинулся на спину стула и устало вздохнул.
– Спятил он, что ли… – прошептал Эриш.
– Не вздумай повторять это, парень, – предупредил Шаскара. – Даже друзьям!
Некоторое время они сидели молча. Шаскара велел принести еще воды и немного вина. Он предложил вина мальчику, но тот никогда раньше не пробовал его и отказался.
– Как вышло, что ты знал моего отца? – спросил он потом.
– Я вырос при дворе его отца.
– Так ты – мой земляк?
– Нет. – Полководец улыбнулся. – Мой отец был наемником. Он вел свой род из Города, но путешествовал по всему миру, сражаясь за тех, кто щедрее заплатит. В то время он был знаменит, хотя я сомневаюсь, что кто-нибудь из ныне живущих помнит его имя: Адракиан. Потом однажды ему понадобилось безопасное место, чтобы поселить там свою жену и детей. Твой дедушка, тогдашний Лев Востока, предложил ему такое убежище в обмен на воинские услуги. Вот я и прожил десять лет во дворце Льва.
– А что случилось с Адракианом?
– Мало кто из наемников доживает до старости. – Полководец вздохнул. – Он сопровождал караван с шелком для спален дворца, и они угодили в засаду. Вроде бы ничего страшного, стычка с обычными разбойниками… но в тот раз Адракиану угодила в висок брошенная дубинка. Он умер полгода спустя, а до тех пор лежал разбитый параличом и пускал слюни.
– Скверный конец для солдата, – как подобало, проговорил Эриш. Снова повисла тишина, и он спросил: – А как вышло, что ты моему отцу жизнью обязан?

* * * 

Каждый раз, когда его вели к Мэйсону, Фелл напоминал себе: не спрашивать об Эрише. Не показывать никаких чувств при упоминании этого имени. Он знал, что его прежняя жизнь была как-то связана с нынешним заточением. Но если не показывать интереса, они не смогут подобраться к нему с этой стороны…
Он кивнул Мэйсону, сел на стул, взял предложенный стакан вина и любезно осведомился:
– О чем станем сегодня беседовать?
Мэйсон уставился в потолок с таким видом, словно до этого момента на сей счет и не задумывался.
– О твоей удивительной преданности Городу и его императору, – сказал он наконец. – Поистине удивительной, если учесть все, что с тобой сделали.
– Я – верный сын Города, – ответил Фелл так же, как и добрый десяток раз прежде.
– Хотя по происхождению ты не горожанин.
Фелл кивнул.
– Мне иногда кажется, – сказал Мэйсон, – что ты больше сердишься на своего отца за то, что отослал тебя в Город, чем на императора, который его убил.
Фелл передернул плечами. Ему в самом деле было все равно.
– Давнее переживание, детская обида, – продолжал Мэйсон, – весомее для тебя, нежели чувства взрослого человека.
– Я не склонен к самокопанию. – Фелл в свою очередь уставился в потолок. – И твои попытки разобраться в моей душе мне не особенно интересны. Да и нужды в этом нет. Я же ничего не скрываю. Если хочешь что-нибудь узнать обо мне, просто спроси.
– Я уже знаю о тебе все, – сказал Мэйсон.
«Вот уж это навряд ли», – подумал Фелл, но вслух проговорил:
– Тогда тебе известно, что я солдат. Я всю свою жизнь служил Городу. Я его верный сын. Если бы я вздумал устроить восстание… допустим, этого ты надеешься от меня добиться… у меня бы просто не вышло. Армия, в которой я состоял, сметена, мой отряд уничтожен, за исключением нас четверых. Шансов повести войско против императора у меня не больше, чем у какого-нибудь нищего с улиц Линдо.
– Пожалуй, ты прав, – задумчиво кивнул Мэйсон. – Ты только не понял, что я имел в виду. Есть один-единственный человек, действительно способный повернуть армии Города против Ареона, и это не ты, Фелл.
Фелл молча ждал.
– Есть солдат, – продолжал Мэйсон. – Гениальный военачальник и прирожденный вождь, полководец, за которым, только он позови, пошли бы все воины Города. И я полагаю, он будет рад уничтожить императора в расплату за все зло, причиненное и ему самому, и жителям Города.
– Если ты о Шаскаре, – Фелл покачал головой, – так он давно умер…
– Он не умер.
В первый раз Феллу захотелось поверить этому человеку.
– В самом деле?
– Мои подсылы видели его. Он люто ненавидит императора. Ему бы несколько хороших сторонников – и он возглавил бы восстание, которое уничтожит Ареона и правящие семейства.
– В таком случае я не нужен ему.
– К нему не так-то просто войти в доверие.
– Ты меня изумляешь, – не смог удержаться от ядовитого ответа Фелл. – Вот уж странно, что он не спешит доверять вражеским подсылам, которые пытаются втянуть его в заговор против императора.
– Он доверяет только своей дочери. – Мэйсон тонко улыбнулся. – И тебе.
– Нет у него никакой дочери.
– А ты когда его последний раз видел?
– Пятнадцать лет назад, – ответил Фелл, не задумываясь. – В битве на Пепельных полях. Мы тогда разгромили синих – войско булдекки, снаряженное на одризийские деньги.
– После чего Шаскара отрешил тебя от звания своего помощника, хотя ты десять лет состоял при нем неотлучно.
Воспоминание было по-прежнему болезненным.
– Да.
– Тебе было доверено командование отрядом, солдат которого теперь называют Адскими Волками. Шаскара сказал, что ты был ему как сын, – дескать, настало время думать о твоем собственном продвижении, с тем чтобы однажды ты сам стал полководцем.
«Вправду все знает, – мысленно подивился Фелл. – Кто мог подслушать тот разговор?»
Мэйсон понял и улыбнулся.
– Невелик труд был догадаться, – признался он. – И потом, солдаты ведь ужасные сплетники, куда там кухаркам. Все знали, что Шаскара с Феллом Эроном Ли – все равно что отец с сыном. Всем было известно, что он рад был бы держать тебя рядом действительно как сына, но понимал, что ты должен пройти свой собственный путь. Ну а то, что он видел в тебе будущего полководца… А кто его в тебе не видел в те-то времена? В общем, Фелл, я к тому, что со времени вашей последней встречи много утекло не то что воды – крови. Шаскару судили, пытали, бросили в тюрьму, уничтожили его семью. Сейчас он живет тише воды ниже травы, под другим именем, всячески избегая внимания императора. И дочь у него – приемная. Однако он доверяет тебе. И причин желать свержения императора у него хоть отбавляй.
– Ты говорил с ним?
– Нет. Иноземец в наши времена не может проникнуть в Город, где царит всеобщая подозрительность. Письма, однако, путешествуют туда и обратно. С определенным, надо сказать, трудом.
Фелл поднялся, чтобы размять шею и плечи, и обошел небольшую комнату. Мэйсон по-прежнему не внушал ему никакого доверия. Однако помимо собственной воли он был заинтригован. Расхаживая, он оказался у Мэйсона за спиной. Тот не обернулся и не насторожился.
– Просто чтобы удостовериться, что я правильно тебя понимаю, – проговорил Фелл. – Ты хочешь, чтобы я вернулся в Город, разыскал там Шаскару и сказал ему: давай повернем армии, захватим Город и убьем императора, потому что наши враги этого хотят? Так, что ли? – И он рассмеялся, сбрасывая овладевшее им напряжение.
– Однажды ты поклялся, что убьешь императора.
– Я ребенком тогда был.
– Тебе было тринадцать, почти взрослый мужчина. И ты только что видел, как страшной смертью погиб один из твоих друзей.
Клеймо на груди Фелла отозвалось зудом. Захотелось прикоснуться к нему.
– Вас было пятеро. Вы все вытерпели боль клеймения, даже самый младший, потому что верили: император есть зло, подлежащее уничтожению. Неужели твоя тогдашняя убежденность была сильнее теперешней? Ну конечно была. Все мы с возрастом учимся идти на компромиссы. Ты забыл о той клятве и просто начал жить своей жизнью. Ибо ты занял привилегированное положение, стал помощником прославленного Шаскары, другом величайшего из горожан… Вспоминать ли о детских обетах, когда можно было столько всего потерять?
Фелл сел на свое место. Но ничего не сказал.
– Как по-твоему, все позабыли?
– Очевидно, так и есть, – сказал Фелл. – Тридцать лет прошло, а Бессмертный жив…
Он посмотрел Мэйсону в глаза, вроде бы заметил в них презрение и напомнил себе: этот человек пытается управлять мной.
– Тебе не хотелось бы знать, что с ними сталось? С Ранулом, Эваном, Рийсом, Парром?
– Не особенно. Я бы назад в камеру пошел, ладно? Ты заблуждаешься, если правда считаешь, будто у нас с тобой есть что друг другу предложить.

* * * 

– Фелл…
Оштукатуренная стена некогда была белой. Из-за сырости бо́льшая часть краски пошла пузырями и отвалилась, оставив темно-серую штукатурку с беловатыми пятнами, которые наводили на мысль о проказе. Вот уже больше ста дней Фелл разглядывал один и тот же кусочек этой стены. Она была картой с океанами и островами, между которыми странствовали корабли, и эту карту он изучил лучше, чем собственное лицо. Там был его дом, место, куда он мог скрыться от запахов и голосов двух своих сокамерников. Глядя на карту, он мысленно возвращался к былой славе, к одержанным когда-то победам, к женщинам, которых знал, к дорогим его сердцу друзьям…
– Фелл!
Они давно перестали обращаться к нему «господин». Он что, сам им приказал? Он не помнил. Запомнить все, о чем они говорили, было попросту невозможно. Первые несколько недель в заточении они только и делали, что болтали, – спасаясь от скуки, помогая Ловчему отвлечься от боли в ноге. Сперва обсуждали битвы, в которых побывали, потом – семьи, родные места, женщин… Наконец сперва Гаррет, а потом и Ловчий стали говорить о своих чаяниях и надеждах, излагать заветные мечты, присущие многим солдатам: поселиться на хуторке, разбить огород, купить пару лошадей, свить семейное гнездышко…
– Фелл, слышишь?
– Что? – Он перекатился на другой бок.
В камере едва хватало места для трех узеньких лежаков. Они стояли вдоль стен, оставляя посредине пустой квадрат для двери, открывавшейся внутрь. На этом пятачке они по очереди делали каждодневные упражнения, чтобы не слабели мышцы. Однако топчаны были слишком короткими для рослых Фелла и Ловчего, да и низкий потолок как следует выпрямиться не давал. Каждый раз, когда Фелла вызывали наружу, он наслаждался возможностью пройтись, выпрямившись во весь рост, расправить спину и плечи. Ни Ловчий, ни Гаррет камеру не покидали неделями, теснота угнетала их, особенно Ловчего. Пока заживали перебитые кости, он был ограничен в движении. Теперь он и рад был подвигаться, но тело слушалось плохо, а когда ложился спать – мышцы ног сводили судороги, столь мучительные, что он вскрикивал от боли, будя товарищей по заточению. Страдания Ловчего плохо действовали на всех, и Фелл понимал: рано или поздно придется что-то предпринимать.
Он пытался сбежать уже дважды. Первый раз, когда его повели к Мэйсону, он дождался, чтобы задний стражник снова подошел слишком близко, и, резко повернувшись, ударом локтя сплющил воину горло, после чего рванул к северной стене крепости. Там его и загнали в угол шестеро стражников с мечами наголо. После этого перед выходом из камеры ему приходилось перво-наперво высовывать в дверное отверстие руки, чтобы на них надели оковы. Но и руки, скованные впереди, стали оружием: он свалил двоих стражей, завладел мечом и занял оборону в углу залитого солнцем дворика. Оттуда его, ослабевшего от жажды, извлекли только через два дня. Теперь к Мэйсону в допросную его водили с руками, скованными за спиной, а там пристегивали ножные кандалы к кольцу, вделанному в пол, и только тогда освобождали руки. Еще Фелл обдумывал, а не получится ли захватить Мэйсона в заложники, но оставил эту мысль, заподозрив, что непреклонная стража просто предоставит Мэйсона его участи.
Перекатившись на другой бок, Фелл увидел перед собой Ловчего. Сейчас северянин опять начнет жаловаться на заточение.
– Чего еще? – неласково спросил Фелл, собираясь пресечь жалобы на корню.
И вот тут Ловчий его удивил. Он сказал:
– Я придумал, как нам сбежать.
– Ну-ка, ну-ка… – Фелл немедленно сел.
Гаррет тоже пересел поближе и навострил уши.
– Короче, так. – Ловчий осторожно спустил ноги на пол. – Когда в следующий раз ты к своему дружку пойдешь, к Мэйсону… вино пить, или чем вы там занимаетесь… – Он многозначительно помолчал. Фелл нетерпеливо кивнул, и северянин продолжал: – Попроси его, чтобы нам дали доску для игры в уркват, фишки и кости. Вряд ли он нам в этом откажет.
– Если только они тут играют в уркват. А на что?
– Еще необходима дохлая кошка…
Фелл вздохнул и откинулся к стене, закрывая глаза.
– Тогда мы, – совершенно серьезно продолжал Ловчий, – сможем натянуть кишки на кошачьи кости, сделать пращи и поубивать стражников, стреляя в них фишками. А из доски соорудим крылья, чтобы один из нас полетел за помощью и вернулся с войском выручать остальных.
Фелл кое-как скроил безрадостную улыбку. Однако Гаррет встал на его защиту:
– Думаешь, Фелл не вытащил бы нас отсюда, если бы мог?
Ловчий зло посмотрел на него. Фелл тоже почувствовал, что начинает сердиться. После нескольких месяцев он даже не знал, что раздражало его больше – постоянное ворчание северянина или неизменное жизнелюбие Гаррета. Он собрался вновь лечь и уставиться в стену, но отвязаться от Ловчего оказалось не так просто.
– Слышь, мужик, Мэйсон тебе возможность дает, – проговорил он, обращаясь к спине Фелла. – Он от тебя точно хочет чего-то. Значит, ты сам от него чего-то можешь добиться!
Фелл снова сел.
– Ты что, спятил? – спокойно спросил он, совладав с гневом. – Скажем, я как бы поведусь на эту затею и смогу его убедить, будто согласился грохнуть императора… и он даже меня в Город отпустит… Неужели ты думаешь, будто вас он тоже отпустит? Да с какой стати-то? Вы заложниками останетесь, чтобы я не накосячил. Если я вернусь в Город и выяснится, что император не убит, он и с вами, и с женщинами тут же разделается!
– Напугал ежа голой задницей. – Ловчий невозмутимо пожал плечами. – Все лучше, чем без конца сидеть в этой вонючей дыре!

24

Когда над юным в ту пору миром сияли молодые звезды, на эту землю впервые явились боги. Они сошли в Великой гавани со своих кораблей и поднялись на вершину холма. Здесь они, как было у них в обычае, поймали местное животное, которым оказался человек. Они жарили его заживо, пока он не перестал кричать, после чего разделили между собой его тело и отведали сочную плоть. Она показалась им вкусной; боги пришли к выводу, что эта земля плодородна и хороша, и решили остаться.
Сперва люди очень боялись богов и убегали от них, и кто стал бы их за это винить! Однако со временем они обнаружили, что боги могут обучить их многим полезным вещам. Благодаря богам они научились ставить ловушки на диких зверей, а самых кротких приручать и одомашнивать, выращивать плоды и злаки, делать пиво и вино… Потом они постигли чудеса математики, наслаждение философии и красоту искусства.
А еще боги научили их, как побеждать соседей на войне.
Благодарные люди поклонялись богам, и все были счастливы.
Сменялись эпохи. Город расцветал, приходил в упадок и опять расцветал…
Люди развивались, приближаясь к богам. Иные из богов в свою очередь очеловечивались, забывали свою природу и заводили потомство с мужчинами и женщинами Города. Их потомки, уже не будучи бессмертными, все-таки могли жить невероятно долго. Чтобы не потерять этот дар, они завели обычай жениться между собой. Некоторые из них даже повадились называть себя богами, но за таковую наглость были истреблены истинными богами. Оставшиеся были не менее наглыми, просто держали рот на замке.
Время от времени почитание божеств начинало слабеть. Кое-кто даже заявлял, что богов нет. Таких убивали и съедали, но нравы в те времена царили свирепые, так что неверующие считали эти случаи простым совпадением. Вера постепенно теряла опору, храмы приходили в запустение. Один за другим боги стали возвращаться на свои корабли и покидать страну в поисках иных краев, где их станут чтить, любить и бояться.
Немногие оставшиеся боги были либо слишком утомлены возрастом (ибо даже боги старятся, пусть и неизмеримо медленнее людей), либо слишком любили Город и его жителей, либо продолжали видеть для себя какую-то выгоду в пребывании здесь. Это были слабейшие среди богов. Люди со временем забыли не только их имена, но даже и то, что они когда-то существовали.
Их потомки, те, что держались вместе и всячески избегали разбавления божественной крови, основали семь родов. Тысячелетиями эти семейства правили Городом. За сверхчеловечески долгую жизнь можно накопить немалую власть, нарожать потомков для поддержки, а то и мудрость приобрести.
Два из семи великих семейств давным-давно вымерли: Керры и Брогланы.
– Но я же знаю людей по фамилии Керр! – удивился Эриш. Они сидели с Шаскарой в беленой комнатке над дворцовыми подземельями. – Взять хоть Флавия Ранделла Керра, твоего друга!
– Флавий мне не то чтобы друг, – ответил Шаскара. – Впрочем, ты прав, Керров на свете много. Например, Рив Керр Гильом, прежде бывший одним из ближайших советников императора. Но они, скажем так, плоды побегов, давным-давно отделившихся от фамильного древа Керров и не претендующих на принадлежность к нему. Пять оставшихся – Саркой, Гильом, Винцер, Гаэта и Хан. Наиболее могущественные среди них – это Саркой, семья самого императора, и Винцер. Ты, конечно, хорошо знаешь эти имена.
– И между ними существует очень тонкое равновесие сил, – с воодушевлением подхватил Эриш, желавший показать, что разбирается в политике. – Они снабжают армии Города. Более двух третей нашего воинства существует на деньги императора и Винцеров, в том числе Приморская, это армия Саркоев, и Винцеровская Несокрушимая.
– А теперь – к сути, – кивнул Шаскара. – Твоя законница – из семьи Винцеров. Она…
– Она! – с ужасом перебил Эриш. – Это что, тетка? На что нам женщина?
Лицо Шаскары потемнело, он заговорил очень серьезно:
– Сдается мне, парень, ты должен быть благодарен за любую помощь, кто бы ее ни предложил! Мало кто отважился бы противостоять решению Бессмертного. У законницы, происходящей из великого семейства, больше шансов на успех, нежели у кого-то другого. И еще скажу тебе, архивестница необычайно умна. Если она согласится вести это дело, в чем, кстати, я еще не уверен, считай, что тебе весьма повезло…
– Но ты ее постараешься уговорить?
– Поэтому я и здесь. Сегодня вечером я с ней увижусь и дам тебе знать. Не знаю, встретимся ли мы еще. Связь с тобой мне, знаешь ли, не на пользу идет…
Поднявшись, он постучал в дверь. Стражник открыл ему.
– Ты так и не рассказал, почему ты моему отцу жизнью обязан… – торопливо проговорил Эриш, которому очень не хотелось возвращаться в вонючий каземат.
Шаскара покачал головой и нахмурился.
– Память дырявая стала, – буркнул он, жестом отослал стражника и снова уселся.
Некоторое время он молчал. Эриш успел решить, что он снова запамятовал вопрос, но в конце концов полководец заговорил:
– Когда твой отец стал Львом Востока, мне было шестнадцать лет, а ему самому – восемнадцать. Мы с ним были неразлучные друзья, ближе родных братьев. Я оплакивал смерть его отца горше, чем спустя год смерть своего собственного. С самого детства твой отец говорил мне, что, став королем, сделает меня своим главным полководцем, и я не сомневался, что он выполнит обещание. Он всегда держал слово – и мальчиком, и взрослым мужчиной.
Твоя родная страна постоянно с кем-то воюет, – продолжал Шаскара. – Позже она выступила против Города, но в то время они являлись союзниками, а главными врагами Льва был Танарес. Этой страны больше нет, но когда-то она граничила с долиной в низовьях Аркетона, называемого также Блистающей рекой. Это на востоке, у подножия Лунных гор. Там все время происходили стычки, граница постоянно двигалась туда-сюда. Населению долины жилось нелегко: солдаты Льва часто принимали их за танари, а те считали их сторонниками Льва.
Если идет война, люди склонны все смертные ужасы списывать на военные действия. Когда дворца Льва достигли известия, что в долине Аркетона детей и взрослых сотнями распинают на крестах, мы заговорили о жутких обычаях танари, а они, вероятно, обвиняли нас в том же самом. Прошло некоторое время, прежде чем наши разведчики установили: в зверствах были повинны гарийцы, явившиеся с севера. Этот народ верил… может, и сейчас верит, если кто уцелел… что всякий, кто не разделяет их веру, должен принять муки и смерть. И чем страшней пытки, тем больше тешат они их кровавых богов…
Эриш увидел, как Шаскара сжал зубы, взгляд стал жестким. Воспоминания были очень нелегкими.
– Меня отправили в долину во главе небольшого войска – выслеживать гарийцев… Знаешь, Эриш, я воевал, сколько себя помню, и уж каких только жутких смертей не повидал! Я и сам не безгрешен… Но в то время я был юнцом, и увиденное навсегда отравило мою душу…
Он встал и начал расхаживать вдоль белой стены. Эриш заметил, что полководец берег правое колено. Взрослый Фелл, вдосталь понюхавший сражений, наверняка отметил бы признаки еще иных ранений, в разное время полученных полководцем.
– Всех гарийцев нам выследить не удалось, – продолжал Шаскара, – но присутствие нашего войска по крайней мере остановило убийства. Я вернулся ко двору Льва повзрослевшим, набравшимся мудрости, но с частицей мрака в душе. Под конец лета разгромленные гарийцы бежали, а к зимнему солнцевороту мы прослышали, что их вожак попал в плен. Его имя было Малк Тессериан… И я вспомнил Малка Тессериана, учившего меня фехтованию, когда ребенком я жил в Одризии. Он был огромен и бородат – и привержен гарийской религии. Меня забавляло, как он молился изображениям, которые мне казались чем-то вроде кукол. Это был суровый человек, совсем не умевший шутить, но учитель что надо, и он справедлив с учениками. Напрасно я пытался вообразить его творящим в долине все те ужасы. Но я уже знал, что во имя веры люди порою делают невообразимо жуткие вещи…
Я думал об этом несколько дней – все то время, пока наши люди везли во дворец схваченного Тессериана. Когда же наконец появилось наше победоносное войско, я пошел к твоему отцу и попросил его оставить жизнь пленнику. Оглядываясь назад, я могу только гадать, чем я тогда руководствовался. Твоего отца окружали советники – от стариков, служивших опорой еще прежнему Льву, до молодых, которые всячески заискивали перед ним, надеясь на место в ближнем кругу. В точности не помню, но нельзя исключать, что в какой-то степени я хотел показать всем свое влияние на молодого короля, силу нашей дружбы… Не знаю…
Окружение успело уже ему присоветовать устроить Тессериану справедливую казнь – тем же способом, каким он убивал других. Однако твой отец решил послушать меня. Я сказал ему: этот человек был мне хорошим учителем. Все, мол, мои навыки в обращении с мечом восходили к тем детским урокам. Ну, это была ложная скромность: сам-то я знал, что превосходил в мастерстве любого в том зале, включая и твоего отца.
Советников рассердило мое прошение о помиловании Тессериана. Они стали доказывать, что он заслужил смерть, но твой отец сидел молча, только взгляд сделался холоден. Наконец он кивнул и сказал: «Что ж, Шаскара, будь по-твоему. Но что нам делать с ним? Отпустить?»
Вот этого я как-то не обдумал. Я сказал: «Надо отправить его назад в его твердыню и предупредить: еще раз сунешься через Блистающую реку – казним!»
Твой отец пристально посмотрел на меня… «Все будет так, как ты сказал, друг мой. – И это был последний раз, когда он назвал меня другом. – Но теперь за тобой долг: ты обязан мне жизнью».
Ты, Эриш, наверное, уже догадался, что человек, которого привезли воины, оказался вовсе не моим прежним наставником. Это был его сын, получивший то же имя, человек, отмеченный прикосновением богов хаоса, убийца, наслаждавшийся чужими страданиями; он отправлял невинных на пытки, не чувствуя ни жалости, ни сострадания, ни раскаяния. И вот его освободили и отпустили домой, где он тут же взялся за старое: и продолжал мучить и убивать, пока год спустя с ним не разделались солдаты Ранделла Керра.
Ну а я на другой же день оставил двор Льва и больше не возвращался туда. Полагаю, теперь там запустение…

* * * 

Суд над шестью мальчишками проходил не в императорском Большом зале и даже не в Судилище, куда отправляли большинство преступников, если хотели соблюсти видимость правосудия. На другой день посте встречи с Шаскарой Эриша и остальных вытащили из мрачного каземата, окатили ледяной водой, чтобы сбить вонь, и даже покормили жидкой кашей. После чего повели куда-то нескончаемыми тоннелями. Когда, моргая и жмурясь, они вышли на солнечный свет, то обнаружили, что находятся в Боевом Кругу – древнем каменном амфитеатре в южной части Города. Когда-то здесь устраивали гладиаторские представления, но теперь Круг был вотчиной крыс и муравьев.
Было раннее утро, над полуразрушенными стенами древней арены только-только взошло бледное солнце. Ребят, по-прежнему скованных вереницей, вывели на середину песчаной площадки. Только охрана сменилась: вместо тюремной стражи их окружали солдаты. Эриш попросил воды, и им принесли напиться. Осмелев, он попросил пищи, и мальчишки получили настоящий вкусный свежий хлеб, немного мяса и даже фрукты.
Так что к полудню, когда начали собираться зрители, мальчишки чувствовали себя бодрее и крепче, чем в дни заключения.
Эриш не предупредил товарищей, что в их защиту станет говорить женщина. Он не получил никакой весточки от полководца и не хотел внушать неверную надежду. Лишь сказал, что полководец Шаскара подыскивает им защитника.
Поэтому, когда к ним на песок вышла какая-то женщина, они лишь таращили на нее глаза, не понимая, в чем дело. Даже Эриш не сразу сообразил, кто это. Он слишком мало общался с женщинами и видел в основном старух при казарменной кухне да тощих шлюх, которых они, бывало, жадно рассматривали из-за угла. Эта женщина была очень рослой, выше большинства мужчин, и держалась – куда там иному полководцу! На ней было длинное платье, сочетавшее разные оттенки синего, снежно-белые волосы были заплетены в косу, переброшенную на плечо. Невзирая на белизну волос, ее серьезное, без морщин лицо было красиво так, что дух замирал. Эриш и остальные даже немножко попятились, когда она подошла. Эта женщина казалась им столь же чужеродным существом, как белая пантера с Лунных гор или крапчатый феникс с Закатных островов.
Она не подала виду, что заметила их смущение. Улыбнулась и просто сказала:
– Я – архивестница Винцер, ваша защитница перед законом и буду сегодня за вас выступать. – Тут она оценивающе посмотрела на онемевших мальчишек. – Вы должны мне в точности рассказать обо всем, что случилось за Городом.
Сперва они принялись говорить все разом, перескакивая с пятого на десятое. Она слушала, переводя взгляд черных глаз с одного лица на другое. Потом вскинула руку, и они замолчали.
– Рассказывай ты! – велела она, указав пальцем на Сэми.
Сэми принялся за дело, стараясь не упустить ни одной мелочи. Архивестница слушала. Задав парню несколько вопросов, она сказала:
– Самим вам на суде не будет позволено говорить. Кто хочет еще что-нибудь добавить, пока не началось разбирательство?
– Псы моего братика съели… – пропищал младшенький мальчик Эван.
Архивестница долго смотрела на него сверху вниз.
– Как тебя зовут? – мягко спросила она затем.
– Эван Квин, – ответил мальчик, запнувшись на фамилии, словно не имея привычки произносить ее. – Конор был моим старшим братом. Собаки его убили и съели… – Светлые глаза налились слезами, и он добавил: – Это были плохие собаки!
Кивнув, архивестница выяснила, как кого зовут и кто чей сын. Каждый удостоился взгляда в глаза, сурового и сосредоточенного. Потом она повернулась и ушла на край арены, туда, где на императорской трибуне рассаживались вельможи. Эриш заметил, как она остановилась с кем-то переговорить, и узнал Шаскару. Он хотел помахать ему рукой, еще как-то привлечь внимание полководца, но тот даже не смотрел на арену. Он слушал архивестницу и кивал. Его лицо было очень печально. Эриш ощутил, как улетучивается надежда.
К императору, занявшему место на золотом балконе, присоединились двое, избранные решать судьбу ребятишек. Позже Эриш узнал имена судей. Один был Голдин Вара, богатейший владелец торговой флотилии: роль судьи была ему предоставлена в качестве платы за имперский контракт. Второй, Бал Карисса, глубокий старик, был провидцем и давним советником при императоре. По вине старческого слабоумия он едва ли вообще осознавал происходившее прямо у него перед носом. Эриш отчаянно щурился, стараясь рассмотреть императора, но видел только бороду и светлые волосы.
Воздух был сухим и горячим. Казалось, песок начисто высосал из него всю влагу, а вода, выпитая несколько часов назад, успела превратиться в воспоминание. Арену, будто чашу, наполнял жаркий солнечный свет. Эриш почувствовал некоторую легкость в голове, так что, когда вперед выступил обвинитель и обратился к заждавшейся толпе, ему пришлось как следует сосредоточиться.
Обвинителем был военный в мундире старшего военачальника и при мече на боку. Эриш снова ощутил пробуждение надежды. Солдат наверняка поймет, что собак они убивали из необходимости. Солдат ведь не позволит без сопротивления прикончить себя ни человеку, ни псу!
Когда полководец заговорил, Эриш ушам своим не поверил.
– Государь император, сегодня мне оказана великая милость! – почти выкрикнул этот человек. – Немногие удостаивались чести отстаивать дело императора, ибо у Бессмертного нет нужды в представителях! Его слово есть закон, его малейшая прихоть имеет силу приказа, приказы же высекаются на камнях вечности!
Эриш услышал, как безнадежно вздохнул Сэми, повернул к нему голову, и они переглянулись.
– Однако сегодня императору было угодно явить нам свое великодушие, щедрость и благородство, – продолжал полководец. – Вместо того чтобы просто казнить этих юных головорезов, как они по всей справедливости заслуживают, в чем, я уверен, не сомневается ни один здравомыслящий человек, наш государь милостиво предает их законному суду. Итак, – расхаживая вперед и назад, продолжал обвинитель, – обстоятельства дела поражают своей простотой. Эти юнцы являются иноземцами, коим было великодушно предоставлено убежище на нашей земле. Эти сыновья королей-отступников и вражеских правителей суть скрытые предатели, пригревшиеся на груди нашего любимого Города. Невзирая на это, Бессмертный в своем… в своем… – он подыскивал слово, – неизреченном благородстве предоставил им кров во дворце и дал наилучшее образование, наставляя как в военных, так и в мирных ремеслах. С ними обращались как с почетными гостями. Даже когда их венценосные родители предали императора и обратили против него оружие, владыка не отказал этим детям в убежище…
Полководец захватил в кулак подбородок, словно приводя в порядок очень сложные соображения.
– Следует упомянуть, что, как вам всем известно, согласно обычаю юным ученикам воинов предоставляется немалая свобода. Возможно, другие города и державы в недоумении взирают на нас, гадая, почему мы так поступаем. А поступаем мы так потому… – тут он сделал паузу и театральным жестом воздел руку, – что наш император, в своей… непостижимой мудрости, полагает, что сердца и жизни, отданные Городу по доброй воле, суть жизни, воистину достойные так называться!
И он снова умолк, будто потрясенный величием высказанной идеи.
Эриш ощутил, как внутри, невзирая ни на что, зарождается огонек веселья. Говоривший определенно был глуп. А может, еще и пьян. Ну и обвинитель попался!
Между тем восторженный идиот рассказывал присутствующим о дне похода так, словно это был праздник какой. Эриш припомнил, как они весело орали, носились по лесу и барахтались в листьях… и подумал, что на самом деле обвинитель не так уж и заблуждается.
– А потом, – продолжал тот, – мальчикам вздумалось подкрепиться. Они сытно поели, покидая дворец, но щедрого завтрака им показалось недостаточно. И тогда они сговорились убить императорских собак, живущих на свободе в лесу. Убить и съесть!
Ранул налился багровой краской, точно вулкан, готовый взорваться облаками огненного дыма и пара.
– Тихо, Ранул! – яростно прошептал Эриш.
Тот ответил злобным взглядом, и Эриш пояснил:
– Пусть этот дурак болтает сколько угодно! Наша законница расскажет, как было на самом деле. Дай ей такую возможность!
Ранул мрачно нахмурился, но промолчал.
Военачальник уже повествовал о прискорбном убийстве трех собак. После чего-де юнцы вернулись домой, пьяные волей и объевшиеся собачатины. Закончив, он отвесил замысловатые поклоны императору, товарищам-судьям и госпоже архивестнице, которая уже поднялась и вышла на песок.
Неожиданно разразился настоящий кошачий концерт: зрители вопили, улюлюкали и смеялись. Эриш задумался, что было причиной – речь льстивого военачальника или появление женщины-защитницы.
День стоял очень жаркий. Архивестница успела снять накидку и теперь положила ее, аккуратно свернутую, рядом с собой на песок. С шеи на грудь спускались серебряные цепочки. Женщина казалась спокойной, словно находилась у себя дома.
Кошачий концерт сделался оглушительным. Зрители, сплошь мужчины, спокойно относившиеся к тому, что их сестры и дочери шли на войну, не могли вынести зрелища женщины, взявшейся принародно держать речь. На арену полетели камни и глиняные сосуды. В какой-то момент архивестница ловко отступила, и в землю у ее ног воткнулся брошенный нож. Даже некоторые солдаты выкрикивали оскорбления.
Женщина терпеливо ждала, сложив на груди руки. Вид у нее был такой, словно она могла стоять так хоть три часа, пока насмешникам не надоест. И вот наконец гомон стал стихать. Архивестница повела головой, оглядываясь по сторонам. Вздернула подбородок.
– Воины! – выкрикнула она.
Это вызвало новый взрыв воплей, впрочем на сей раз быстро унявшийся.
– Воины, – повторила она уже потише, и продолжавших шуметь утихомирили те, кто хотел послушать ее. – Воины перво-наперво учатся защищать Город и самих себя, а потом – атаковать врага. Поэтому им вручаются щиты и мечи. Щит – для обороны, меч – для нападения. Их не учат склоняться и безропотно позволять себя убить. Эти юные воины, которых вы видите перед собой, годами учились защищать Город. Некоторым уже приходилось сражаться бок о бок с закаленными солдатами. Другие еще слишком молоды для сражений… – Архивестница указала на малыша Эвана и вновь возвысила голос: – И я могу лишь повторить сказанное моим другом, полководцем Галадой: император сегодня и мне оказал великую услугу и честь. Он позволил мне выступить здесь в защиту этих воинов. О высшей милости я не могла и мечтать! Все верно: эти молодые люди – сыновья чужеземных королей, правителей иных стран. Это отпрыски людей, некогда бывших нашими союзниками. Они прибыли сюда, чтобы добросовестно изучить обычаи Города и сражаться за его честь. Их ли винить за то, что с тех пор их отцы успели предать нас и отвернуться от Города? Вот, скажем, присутствующий здесь полководец Галада… – она указала на своего противника, – является сыном одного из вождей фкени, павшего в битве при Эдиве. Тем не менее вот уже сорок лет с честью и достоинством он служит Бессмертному. Никто даже и не думает пенять ему за то, что он – сын отступника!
Пожилой военачальник залился густой краской. Эриш улыбнулся. Кто-то среди зрителей снова зашикал, но это шиканье относилось уже к обвинителю.
– Теперь о псах, – продолжала архивестница. – Я говорила с императорскими егерями и лесничими, чьей обязанностью является объезд тех самых лесов, куда были посланы мальчики. Они рассказали мне, что одичавшие псы в этой части Города составляют немалую угрозу. Каждый год они насмерть загрызают сотни людей, большинство из которых дети. Год от года стаи множатся. Лесничие отправляются в чащи только верхом. Тем не менее моих шестерых подзащитных отправили в учебный поход пешими и ни о чем не предупредили.
На них напало более десятка голодных и свирепых собак. И они убивали их – защищаясь, а не ради еды. Как поведал нам сам генерал, в тот день с утра мальчиков покормили. Даже в тех стесненных обстоятельствах, в которых пребывает наш Город, мы еще не унизились до того, чтобы кормить своих солдат собачатиной!
На трибунах послышались смешки. Эриш вновь ощутил надежду. Эта женщина говорила так, что поди с нею поспорь!
– Они защищались, – повторила она. – Защищались от нападения, как их и учили. Как всякий воин поступил бы на их месте! – Она повернулась и спросила: – Вот ты как поступил бы, полководец Галада?
Тот покачал головой и пробормотал нечто неразборчивое. Затем все-таки возвысил голос, обращаясь к толпе.
– Собаки принадлежат императору! – выкрикнул он. – Это противоречит законам Города! Даже император не может нарушить закон Города!
– Мы здесь не о безобидных щенках говорим, полководец. – Архивестница повернулась к золотому балкону. – Не о верных псах, сопровождающих императора на охоте. То были дикие псы, забредшие в императорские владения. Горожане ловят и едят кроликов, населяющих луга Города. Они ловят рыбу в реках и ручьях. Мы же не тащим на суд этих охотников и рыбаков!
С трибун закричали, выражая согласие.
– Разрешите также напомнить вам, что те псы представляли бы точно такую же угрозу для всякого, кто попался бы им на пути, будь то ни в чем не повинный работник, путешественник или дитя. Прежде император время от времени устраивал выезды, выслеживая и затравливая в своих угодьях диких собак. Значит, мы, горожане, не обвинять должны этих юных солдат, а скорее поблагодарить их за помощь!
Архивестница помолчала, после чего повторила мысль, которую хотела растолковать, внушить, вложить в память зрителям и судьям:
– Мы должны быть благодарны этим солдатам, как благодарны нашим храбрым войскам! Нам следует аплодировать им, а не суду предавать!
Архивестница поклонилась золотому балкону и ушла с арены, провожаемая жидкими хлопками.
Шестеро мальчишек стояли и смотрели, как император беседовал с судьями. Эриш все щурился на них против яркого света. Император, кажется, больше молчал. В основном говорил торговец Голдин Вара. Судя по жестам, он спорил с императором. Старый ученый, похоже, вовсе дремал…
Эриш ощутил пустоту в животе: это был страх. Судьи могли спорить сколько угодно, но он уже знал свою судьбу. Они все умрут здесь, на арене, на глазах у весело покрикивающих зрителей, которые после разойдутся по домам и станут рассказывать женам и детям, как сегодня казнили врагов Города. А его, Эриша, жизнь завершится здесь и сейчас. Может, оно и к лучшему? Та жизнь, которую он знал до сих пор, его не очень-то радовала. В ней было слишком много жестокости, страха, одиночества и нужды. Ужас, скрутивший нутро, несколько отпустил, Эриш слегка успокоился. Только бы способ казни оказался не слишком мучительным! С края золотого балкона можно было видеть императорского палача Гальяра. Он с незапамятных времен служил Бессмертному. Теперь он ожидал приговора, положив руку на рукоять огромного топора…
Эриш посмотрел на других мальчишек. Эван прижимался к Сэми, тот обнимал малыша за плечо. За последние несколько дней, когда отпала нужда в напускной храбрости, Эриш успел убедиться, что душа у Сэми была на самом деле добрая. Он присматривал за Эваном, на которого другие в основном не обращали внимания. И это он, Сэми, старался следить, чтобы предоставляемые им скудная еда и питье делились поровну.
Сэми заметил взгляд Эриша и криво улыбнулся в ответ. Похлопал Эвана по плечу. Малыш вскинул голову, его взгляд был полон доверия. Эришу сразу подумалось, что на него самого никто еще ни разу так не смотрел. И он дал себе обещание: если переживет этот день – обязательно добьется, чтобы стать достойным доверия.
Между тем разговоры среди зрителей стихли: купец Голдин встал и подошел к перилам балкона. И поднял руку, призывая к тишине.
– Судьи, – объявил он, – нашли обвинение обоснованным. Шестеро юнцов повинны в убийстве императорских псов, наказанием за которое служит смертная казнь!
Вздох ужаса, вырвавшийся у мальчишек, потонул в одобрительном реве. Эриша охватило чудесное спокойствие. Стало быть, вот он и конец! Не надо больше принимать решений, за что-то бороться и со страхом гадать, чем кончится очередной наступающий день. Он поднял глаза к синему небу и сказал себе: «Я вижу его в последний раз». Сожаления почему-то не было. Только великое облегчение.
Однако Голдин еще стоял и, дав поутихнуть торжествующим выкрикам, вновь поднял руку. Дождался относительной тишины и продолжил:
– Но наш император великодушен и, невзирая ни на что, справедлив! Он признает, что госпожа архивестница привела в пользу подзащитных очень веские доводы. Поэтому он милосердно решил, что для удовлетворения требований закона будет довольно смерти лишь одного нарушителя. Прочие останутся в живых. Они должны сами выбрать, кто будет казнен. На это решение им дается время до тех пор, пока солнце не коснется вершины Щита!
Зрители опять зароптали, досадуя, что лишились удовольствия созерцать массовую казнь. Мальчишки стали переглядываться – потрясенные, сбитые с толку. Потом обратились в сторону клонившегося солнца.
– Нет-нет, – заикаясь, пробормотал Сэми. – Так нельзя! Они не должны нас заставлять выбирать… Это несправедливо!
– А что тут вообще справедливо? – отозвался Эриш.
В действительности он приглядывался к себе и удивлялся тому, что наблюдал. Мгновение назад он почти с облегчением ждал конца, но теперь, когда появился неплохой шанс остаться в живых, умирать как-то расхотелось. Во всяком случае, желания вызваться добровольцем и пойти под топор Гальяра не было никакого. Он слышал, как его товарищи заспорили между собой… и никто не сделал шага вперед. Каждый надеялся, что это сделает кто-то другой.
– Надо жребий тянуть, – сказал Сэми. – Другого выхода нет.
Он по очереди оглядел бледные лица, и все неохотно кивнули, один за другим.
– Только Эвана не считай, – сказал Эриш. – Уж он-то ни в коем разе не виноват.
– Да кто тут виноват… – пробормотал Ранул.
– Я буду тянуть, как все, – твердо проговорил Эван.
– Ты хоть понимаешь, что это значит? – спросил Эриш.
– Пусть тянет, раз так решил, – встрял Ранул.
Эриш наградил его холодным взглядом, но малыш снова кивнул. Он, во всяком случае, понимал, что творит.
Рийс оторвал рукав от рубашки и сделал шесть одинаковых полосок. Вручил их Ранулу – и тот, отвернувшись, укоротил одну. После чего зажал их все в мясистом кулаке, оставив торчать лишь одинаковые хвостики. Эриш посмотрел на солнце, быстро опускавшееся к вершине горы.
– Срок почти вышел, – заметил он.
В животе опять урчало от страха.
– Готовы? – спросил Ранул и обернулся.
Он часто моргал, лицо было серым.
Эвану предоставили право тянуть первым, и ему досталась длинная полоска. За ним последовали Эриш и Рийс с братцем Парром… Им тоже выпало жить. Сэми осталось выбирать одну из двух. Он посмотрел Ранулу в глаза и вытащил полоску. Она оказалась короткой.
У Ранула вырвался долгий вздох облегчения. Остальные смотрели на Сэми. Хотелось что-то сказать ему, но что? Эриш товарищески коснулся его плеча, другие сделали то же. Сэми в свою очередь кивнул каждому и вышел вперед. Зрители обрадованно зашумели. Гальяр уже шел по песку, и с ним двое солдат. Они взяли Сэми за плечи.
Потом трибуны притихли: купец Голдин вновь поднялся и приготовился говорить. В этот раз его голос показался Эришу каким-то далеким и тонким, да и сам он будто стал меньше ростом. Эриш нахмурился, а в животе ледяным комом залег ужас.
– Император, в своей непостижимой мудрости, распорядился… – выкрикнул Голдин, – что преступника следует предать смерти по обычаю, доставшемуся нам от древних богов. Он будет жариться живым, пока не умрет!
Наступила оглушительная тишина. И ее прорезал тонкий визг, в котором не было ничего человеческого. Эриш увидел, как Сэми рвался из рук стражников. Его лицо было обращено к недавним товарищам, рот раскрыт в крике, глаза побелели от ужаса.
Толпа зрителей разразилась восторженными криками…

25

Феллу Эрону Ли терпения было не занимать. Его научили этому опыт и необходимость. В жизни солдата долгие дни одуряющей скуки перемежаются с мгновениями безумного страха. Фелл давно выучился справляться с днями, неделями, а то и месяцами безделья. В молодости он обнаружил, что, прикрыв глаза и разогнав лишние мысли, можно достичь островка спокойствия, укрытого от звуков и зрелищ окружающей жизни. Уход в подобное состояние потребовал немалых упражнений: слишком легко было отвлечься на чей-то смех, громкий разговор, зуд от одежды… Мешали и блаженные мечты о чувственных наслаждениях, свойственные юным мужчинам. Опять же, тогда у него впереди была целая жизнь, чтобы практиковаться.
Фелл был солдатом уже больше тридцати лет. Состояние внутреннего спокойствия до сих пор давалось ему не без некоторого труда. Особенно в тесной камере с двумя товарищами по заточению. Но если уж удавалось его достичь, Фелла иногда вознаграждало настоящее откровение.
Например, после долгих недель плена он вдруг осознал, что не хочет больше быть солдатом. Он прожил целую жизнь, убивая людей. В основном мужчин, но случалось и женщин… даже детей иногда. Он редко встречал кого-то, кто не имел бы отношения к армии. А вот Мэйсон солдатом не был. По крайней мере, на действительной службе не состоял. И Фелл наслаждался беседами с ним так, что и выразить нельзя. В своих разговорах они, можно сказать, путешествовали по всему миру, касались истории и верований, астрономии, музыки, землепашества и скотоводства. Мэйсон был умен и начитан. Фелл, со своей стороны, за всю жизнь ни единой книги не прочитал, но за долгие годы службы довольно наслушался чужих разговоров. Многие его товарищи по оружию в своей мирной ипостаси были земледельцами, учеными, кузнецами, а то и учениками жрецов, пока их не призвала война. Теперь Фелл с удивлением осознавал, сколь многого успел от них нахвататься. Каждый день он с нетерпением ждал очередной встречи с Мэйсоном. А потом, возвращаясь в камеру, подолгу размышлял над прошедшей беседой.
В какой-то момент его потрясло озарение: подобная жизнь нравилась ему куда больше той, оставшейся на поле брани! И ведь это была правда. Фелл оглядывался на свое прежнее существование и чувствовал себя ограбленным. «Вот вернусь в Город, – сказал он себе, – и дальше пускай воюют другие». Правда, Фелл еще не решил, чему хотел бы посвятить остаток своих дней. Он только надеялся, что в его новой жизни будет присутствовать Индаро.
Фелл знал многих женщин – от неописуемых шлюх, карауливших клиентов на грязных причалах, до знатных и богатых бездельниц. Однажды восхитительный случай даже свел его с дочерью полководца. А вот истинной привязанности он ни разу не испытал. Женщины были попросту средством. Он использовал их тела в точности так же, как в бою использовал женщин-солдат, которых ежедневно посылал на смерть. Он не презирал их, не в пример множеству мужчин. Кто-то по-человечески нравился ему, кто-то нет. А еще он руководствовался одним незыблемым правилом. Мэйсон употреблял слово «этика», но сам Фелл, скорее, назвал бы это правило здравым смыслом, вроде того, что меч всегда следует держать заточенным и не пренебрегать сном, если выдалась такая возможность. Так вот, Фелл никогда не брал на ложе девушек-солдат из своего отряда. Поэтому, как ни притягивала его внимание Индаро, он позволял себе лишь наблюдать за нею – жадно, но не подавая виду. Отслеживал взглядом точеную линию бедра, изгиб талии… Глядя издалека, он сгорал от желания. Вблизи же она точно ледяной водой окатывала его своим самоуверенным нахальством, склонностью спорить и полной неспособностью оставить за кем-либо последнее слово. После каждого разговора с ней он уходил опустошенный и духом и телом.
В плену это чувство беспомощной неудовлетворенности стало главным. Индаро то и дело вторгалась в его мысли бесцеремонно, как и всегда. Только представить, что она, может быть, все это время сидит в соседней клетушке, вот за этой стеной…
Тот поцелуй, что достался ему перед самым пленением, был каким-то небрежным и безразличным. С чего бы вдруг? Он так и не понял. «Вот выберемся из заточения, нужно будет обязательно выяснить…»
Так вот, для начала нужно было сбежать. Вырваться за стены. Там он непременно найдет где отсидеться, пока преследователям не надоест искать его по лесам. Они наверняка решат, что он рванул в сторону Города. А он вернется и освободит остальных. И мужчин, и Дун, и Индаро.
И Фелл терпеливо дожидался подходящего случая. Он знал, что постепенно стражники утратят бдительность. Со времени его последней попытки бежать прошло уже больше двух месяцев. С тех пор он старательно изображал спокойную покорность. Когда за ним приходили, он двигался шаркающей походкой, не поднимая взгляда от мостовой. Бормотал себе под нос, диковато поглядывал в небо… Он знал: опытные стражники не купились бы на такое, напротив, усилили бы внимание. Только это не были опытные стражники. Фелл пришел к выводу, что кто-то взял простых земледельцев, нарядил в мундиры и вооружил дешевыми мечами. Они даже внешне все были похожи. Скорее всего, уроженцы одной деревни. Возможно, синие захватили селение, угнали мужчин и поставили себе на службу?
Иногда за ним присылали всего пятерых вместо обычной шестерки. Погода стояла ясная, и Фелл решил пока не пользоваться этим преимуществом. Он дождется тумана и дождя, благо в Старой Горе они бывали нередко.
И вот наступил день, когда влажные тучи, похоже, ползли по самой земле, а перед дверью камеры оказалось всего пятеро солдат. Фелл безропотно свел руки за спиной, позволил заковать себя в цепи, и они двинулись наружу.
Его всегда водили одним и тем же путем: по коридору, потом по лесенке вверх, в первый внутренний двор. Когда они пересекали его, двое стражников вставали впереди Фелла и четверо – позади. Сегодня замыкали шествие лишь трое.
Цитадель была окружена широким рвом, ступени, что вели к дубовой двери, проходили высоко над ним. Внизу сейчас было фута четыре воды. Пока шли, Фелл поднял голову и, прищурившись, посмотрел на ступени. Выщербленные камни были облеплены грязью с солдатских сапог, на них стояли лужи…
Когда начали подниматься, Фелл немного замедлил шаги, а когда ощутил, что сзади вплотную приблизился стражник, нарочно споткнулся, выбросил ногу и ловко подсек неосторожного караульщика. Тот свалился прямо на него, и они вместе скатились с лестницы в ров.
Не пострадал ни тот ни другой – упавших приняла мягкая грязь. Однако дыхание прервалось у обоих, а руки Фелла оставались скованными за спиной. Его придавило тяжелое тело, еще более увесистое из-за толстого мундира, промокшего под дождем. Но прежде чем стражник успел подняться, Фелл извернулся, напрягся… и с мучительным хрустом его левое плечо выскочило из сустава.
Фелл во все горло заорал от боли – особо и притворяться не нужно было. Он столько раз вывихивал это плечо, что сустав выскакивал и вправлялся очень легко. Болезненно, но терпимо. Тут же пришлось заорать снова: стражник, поднявшись наконец, наградил его парочкой пинков в ребра. Остальные, тяжело топая, ссыпались с лестницы и попрыгали в ров.
– Плечо! – взвыл Фелл, когда его сгребли за что попало и поставили на ноги. – Мое плечо!
Зная, что они не понимали языка, он корчился и кивал на больное место, пока главный стражник не сдернул с него рубашку и не увидел вывернутый сустав. После чего злобно уставился на Фелла, подозревая какую-то хитрость. Фелл вполне понимал его затруднение. Чтобы вправить плечо, руку следовало вытянуть, а это нельзя проделать, не снимая оков. Притом что у стражи наверняка был приказ не расковывать пленника ни при каких обстоятельствах. Опять же, воин определенно полагал, что Фелл беспомощен от боли, а их тут как-никак пятеро. На всякий случай вытащив меч, он велел своим людям снять цепи.
Стражники окружили Фелла. Старший поместился спереди, с мечом наголо, правда опустив клинок и не слишком крепко держа рукоять. Другой обеими руками взялся за плечо пленника. Третий завладел левой рукой, намереваясь поднять ее и вправить сустав. У этого имелся на поясе нож, и Фелл сосредоточился на нем: конкретное расположение, угол по отношению к ремню… Оставалось надеяться, что он острый. Двоих у себя за спиной Фелл видеть не мог, но, насколько можно было расслышать сквозь стук дождевых капель, один тоже вытащил меч. Знать бы еще который: слева или справа. Второй, кстати, опять-таки мог держать меч наготове. Или нож. Допустим, оба обнажили оружие…
Фелл успокоил разум, расслабил мышцы, чуть согнул колени, опустил плечи. Сделал глубокий вдох, довольно шумный, словно готовясь к всплеску боли…
Время замедлило бег. Он чувствовал хватку мозолистой пятерни у себя на запястье. Бесконечно долгая пауза… и стражник резко вывернул ему руку. Звучно щелкнув, сустав встал на место. Фелл взвыл в голос и покачнулся по направлению к воину справа. Когда левый стражник выпустил его руку, мышцы на ней уже начали сокращаться. Фелл всем весом навалился на правого, и тот невольно напружинился, чтобы его поддержать. Левой рукой Фелл выдернул из ножен заранее облюбованный нож. Перевернул его и сделал движение: вниз, потом вверх. Лезвие рассекло старшине крупную артерию с внутренней стороны бедра и воткнулось в горло державшему Фелла. Старший начал было поднимать меч, но от потрясения замешкался. Фелл успел выскользнуть из хватки правого стражника, снова перевернул нож и спиной вперед въехал в старшину, одновременно нанося ему удар в живот. Отлично! Двое выведены из боя.
Теперь справа оказался тот, что вправлял ему руку. Он лапал ножны, пытаясь достать меч. Еще Фелл увидел двоих, стоявших прежде у него за спиной. Один успел занести меч, и клинок уже падал Феллу на шею. Фелл перекатился через убитого старшину – удар пришелся в мертвое тело. Фелл вскочил, плавным движением подхватил меч старшины и перепрыгнул через убитого, всаживая острие в грудь тому, что ставил ему на место плечо. Всадил и выдернул. Вот и третий…
Когда Фелл повернулся к двоим оставшимся с мечом наготове, они пришли в замешательство. Потом бросились наутек. Выкарабкались из рва и пропали в тумане.
У Фелла вырвался короткий смешок… Нагнувшись, он завладел ремнем старшины с ножом и ножнами для меча. Выскочив из рва, он бросился бежать в противоположную сторону.
Он знал, что на этом кончилась легкая часть побега. Такого успеха он добивался и прежде. Совсем другое дело – выбраться из крепости, устройство и расположение которой он представлял себе смутно. Сотни часов он простоял у окошка узилища, отслеживая перемещение военных и все возможные маршруты маленьких женщин-прислужниц. Если только они тут все дружно не сговорились устроить ему, Феллу, ловушку (а что, с Мэйсона станется), то главный вход в крепость должен находиться на юге. Руководствуясь этими соображениями, Фелл прижался к стене, пригнулся пониже и под прикрытием пелены дождя и тумана двинулся на запад, к невысокой башне, которую давно заприметил. Как и остальные приземистые башни, видимые из его окошка, она была оснащена узкими окнами без ставен. Судя по всему, этой башней не пользовались, – во всяком случае, никакого движения там он не замечал. Для начала Фелл хотел забраться повыше, чтобы получить хоть какое-то представление о внутренней организации крепости.
До башни он добрался без помех. Он оказался прав: башней не только не пользовались, она была вовсе заброшена, причем очень давно. На двери красовался висячий замок, но само дерево прогнило от сырости. Фелл потратил несколько драгоценных мгновений, ковыряя ножом возле петель. Пробив в ветхом дереве опору для пальцев, он усилием всего тела снял дверь с петель. Протиснулся внутрь и поправил за собой дверь, насколько это было возможно. Мельком брошенный взгляд отметил лишь неповрежденный замок.
Первые несколько ступеней Фелл одолел ощупью. Выбравшись туда, куда достигал дневной свет, он во всю прыть помчался на самый верх. И наконец опасливо выглянул в узенькое окошко.
Его лицо расплылось в невольной улыбке. Как он и рассчитывал, с этой точки была хорошо видна южная стена крепости и главные ворота в ней. Фелл наблюдал за ними, пока не стемнело.

* * * 

На востоке едва угадывался намек на рассвет, когда Фелл очнулся от некрепкого сна. Его разбудил рокот тележных колес. Перекатившись на полу, он поднялся и выглянул в узкую бойницу. Главные ворота освещались всего двумя факелами, но они позволяли рассмотреть три повозки, запряженные маленькими лошадками. Они направлялись наружу. Фелл подхватил пояс с мечом и бросился вниз по ступенькам, даже не задумываясь о том, что впотьмах можно упасть. Очень вероятно, что ему открывается наилучший шанс выбраться. Он же и единственный…
Фелл все же чуть задержался, чтобы поставить на место снятую с петель дверь: мало ли, вдруг придется вернуться и снова прятаться здесь. Перебежав к невысокому зданию в глубине двора, он высунулся из-за угла. Первая телега уже достигла ворот. До слуха долетали отголоски переговоров между возчиком и привратниками, которых там стояло более десятка. Ночной ветерок донес даже смех… Фелл легко и по возможности бесшумно пробежал по мостовой к задку третьей телеги. Не успел он еще достичь цели, когда ворота заскрипели и приоткрылись ровно настолько, чтобы телега могла выехать. Первая лошадь сдвинулась с места. Следом застучали копытами и другие, потом снова остановились, когда до выезда добралась вторая. Третья немного задержалась, ее кузов еще не вошел в освещенный круг.
Фелл успел испытать недоумение: в первый миг ему показалось, что телеги пусты. Потом он рассмотрел внутри нечто длинное и узкое… закутанное в саван. Стало быть, телеги вывозили из крепости троих мертвецов. Фелл мимолетно подивился благочестию горцев: ну надо же, каждый мертвец путешествовал на кладбище в отдельной телеге! Стащив тело наземь, Фелл сорвал с него саван. Оставил мертвеца лежать в пыли, сам влез в кузов и как можно плотнее завернулся в ткань, надеясь, что предутренние потемки скроют лишние складки.
Почти тотчас же телега двинулась, проехала несколько шагов и снова остановилась. Возница и стражники стали разговаривать на своем языке. Сквозь грубое переплетение ткани уже пробивался факельный свет, и Фелл затаил дыхание, держась за рукоять меча. Мгновение – и телега вновь тронулась. Однако тотчас же послышался крик, с лица Фелла сдернули саван, и прямо в глаза ему злобно уставился привратник.
Фелл не стал дожидаться дальнейшего: выкатился из телеги с противоположной стороны, поднырнул под нее, обманув тем самым стражу, рванувшуюся за ним следом. Вскочив, проткнул мечом и ножом сразу двоих – одного в грудь, второго в горло – и снова запрыгнул в кузов. Шум и беготня напугали лошадку. Она прянула вперед, и теперь ворота было не закрыть из-за застрявшей телеги. Перескакивая через мечи, целившие ему по ногам, Фелл метнулся к сиденью возчика и приставил лезвие меча тому к горлу. Напуганный горец бросил вожжи и кувырком скатился с сиденья. Фелл перескочил на спину лошадки и, повернувшись, круговым движением рассек упряжь. Ударил лошадь по бокам и со всей мыслимой прытью поскакал в ночь…
Бедная лошадка, тощая и заморенная, с трудом выдерживала вес Фелла. Скрывшись во мраке, он спрыгнул с ее спины и хлопнул животное по крупу. Лошадка трусцой убежала по дороге, а Фелл свернул в сторону и двинулся на запад.
Достаточно скоро он понял, почему Мэйсон называл Старую Гору неприступной. Сойдя с извилистой дороги, поднимавшейся к крепости, он обнаружил, что кругом сплошные обрывы – где просто крутые, а где и совершенно отвесные. Фелл попробовал идти косогором, но пришлось все время спускаться. Поначалу за скалы цеплялась кое-какая растительность. Фелл хватался за ветки, перемещаясь от куста к кусту. Потом зелень исчезла, и Фелл оказался как на ладони на открытом всем ветрам склоне. Пути вверх и назад отсюда не было – и очень мало опоры для рук и ног. Перспектива идти вниз выглядела не слишком заманчивой, но выбора у него не было.
Тем временем постепенно светало; он различил реку, блестевшую далеко внизу. Ее берега были одеты лесом. Еще Фелл увидел, что здесь, похоже, недавно сошел оползень. Низ головокружительного склона был покрыт глинистым сланцем, неустойчивым даже на вид.
Некоторое время Фелл сидел неподвижно, давая себе отдых. У него было не самое подходящее телосложение для ползания по скалам: тяжеловатое и с высоким центром тяжести. Да и сапоги – не самая удобная обувь на каменных осыпях. Но куда денешься? Он набрал полную грудь воздуху и полез вниз, пытаясь цепляться всеми конечностями. Тут же заскользил, пришлось даже вытаскивать нож и втыкать его в осыпь, чтобы хоть как-то замедлить движение. В какой-то момент он пролетел не меньше двадцати шагов, все это время разгоняясь, пока не угодил ногой на торчащую скалу. Он попробовал было зацепиться, но поскользнулся. Съехав еще ниже, ухватился за выступ, изогнувшись всем телом в попытке остановиться. Щебень с грохотом сыпался вниз. Фелл даже испугался, не случилось бы нового оползня, но постепенно все успокоилось. Он взмок, сердце выпрыгивало из груди. Фелл висел на камне, стараясь отдышаться. Потом разжал руки и продолжил путешествие вниз.
Наконец он достиг места, где кончалась осыпь. Отсюда можно было спускаться дальше обычным порядком. Он успел удалиться от крепости, во всяком случае по вертикали, и полагал, что вряд ли его теперь разыщут. Зато стало ясно, что первоначальный план – отсидеться поблизости и вернуться на выручку остальным – придется оставить.
Он решил двигаться к западу. Река, до которой было еще на самом деле не очень-то близко, текла с севера на юг, искушая легкостью этого пути. Однако Фелл понимал: если пойти по реке, он очень скоро заблудится. Если же ориентироваться на заходящее солнце, в конце концов он выйдет если не к Городу, то уж всяко в более-менее знакомые места.
Приняв такое решение, он почти немедленно о нем пожалел. Дорога вниз была все такой же крутой, только теперь он еще и продирался сквозь густейший подлесок. Нож, безнадежно затупившийся на осыпи, не годился даже рассекать ветки. Что поделаешь, пришлось прорубать себе дорогу мечом. Он понимал, что, затупив и второй клинок, останется, по существу, безоружным, но выхода не было.
Лес кругом был так полон пышной жизни, что, казалось, ветви перед Феллом сплетались сами собой. Даже в воздухе пахло зеленью. Спустя некоторое время пошел дождь. Фелл задрал голову, ловя ртом благословенные капли. Перебравшись через реку, он дал себе продолжительный отдых, потом со вздохом полез на противоположный склон.
К ночи он успел одолеть очень незначительное расстояние. Оттуда, где он оказался, по-прежнему виден был галечный склон за рекой. Феллу даже привиделось, что в отдалении на востоке маячили наверху квадратные крепостные башни. Ночь он провел в ветвях небольшого дерева. Водились или нет тут какие-нибудь хищники, он не знал и знать не хотел. Его целью было хоть как-то спастись от ползающей, кишащей мелочи на земле.
На третий день он достиг более открытой местности. Горы стали пониже, идти сделалось легче. Больше не нужно было сражаться за каждый очередной шаг, ходьба даже начала доставлять ему удовольствие. Ощущение того, как уставали и крепли мышцы ног, поистине радовало. Фелл даже начал с интересом оглядываться. Попадалось мало животных, только какие-то твари вроде безволосых белок и еще полосатые грызуны с плоскими мордочками. Однажды издалека донесся звук наподобие львиного рыка, однако Фелл до сих пор не видел животного крупней серого барсука.
А вот птиц было множество. Крохотные, одетые в яркое оперение пичуги порхали с цветка на цветок, словно бабочки.
Немного успокоившись, Фелл опять начал строить планы. Когда он достигнет владений Города, то представится первому же встреченному войсковому разъезду и примется собирать отряд для налета на Старую Гору. Раз он сумел выбраться, значит и обратную дорогу найдет. Вряд ли там ждут, что он вернется, а он именно так и поступит. Он освободит других пленников, и они вместе откроют главные ворота…
В глубине души, впрочем, Фелл знал: спасательную команду за четырьмя простыми солдатами вряд ли отправят. И что-то шептало в глубине души: Ловчему, Гаррету, Индаро и Дун лучше оставаться пленниками в Старой Горе, чем быть солдатами в Городе. Когда он освободит Индаро – а он так или иначе это устроит, – уж он позаботится, чтобы ей больше никогда не пришлось сражаться…
Наконец Фелл выбрался на высокое прохладное плоскогорье. Он двигался быстрым шагом, упрямо пробираясь на запад. В конце дня солнце село в густую мглу; ему померещились в той стороне силуэты далеких холмов. Может, за ними уже и Город? Он позволил себе в это поверить, хотя и понимал, что даже в самом лучшем случае ему предстоит еще несколько дней ходьбы. Ночью он спал на сухой и теплой земле, укрывшись под скалой, и проснулся всего раз – от далекого крика.
Утро застало его уже в пути: впереди отлогими уступами лежал спуск…
Знакомая вонь, донесенная ветерком, заставила его вздрогнуть. Он так и замер, все чувства обрели тревожную остроту. Фелл выхватил бесполезный меч и принялся озираться. Всюду кругом была плоская сухая равнина, лишенная каких-либо признаков жизни. Он снова двинулся вперед. За небольшим подъемом открылся широкий каменистый распадок.
В самой середине виднелись два голых человеческих тела, привязанные к столбам. При жизни это были маленькие смуглые женщины вроде тех, каких он видел в крепости. Они были мертвы, причем уже давно: тела частично объели насекомые и зверье. Фелл осмотрел окрестности и увидел уйму отпечатков копыт. Можно было проследить, как всадники прибыли сюда, а потом уехали. Это было много часов назад.
Наконец Фелл стал спускаться в распадок… и едва не споткнулся на склоне. Под скальным козырьком расплывалось ярко-алое пятно. У Фелла сердце перевернулось в груди. Он скатился со склона и подбежал к женщине. Она была еще жива, и это была Дун.

* * * 

Фелл с большим трудом перепилил тупым ножом ее путы, после чего осмотрел раны. Кровь текла едва ли не отовсюду – тело сплошь покрывали неглубокие колотые раны и синяки. Лицо у нее было серое, глаза закрыты. Он освободил ей руки и ноги, но она даже не заметила.
– Дун! – решительно окликнул он.
Она не отозвалась. Фелл приложил руку к ее шее, выслушивая живчик. Биение показалось ему едва уловимым, нитевидным.
Очень осторожно, понимая, что дело наверняка не обошлось без внутренних повреждений, Фелл стащил с Дун камзол, потом снял свою потрепанную рубашку и завернул в нее женщину, накрыв сверху камзолом. Сел под скалой и обнял Дун, устроив ее у себя на руках. У него не было ни еды, ни воды, чтобы с ней поделиться, не было и мази для ран. Он мог только побыть рядом с ней в последние минуты жизни – как солдат с солдатом.
Утро медленно превращалось в день. Фелл прислушивался к неверному дыханию Дун и старался не думать о том, что могло случиться с Индаро. Он проклинал себя, что не сумел запастись водой, ведь она могла бы спасти жизнь Дун. Однако у него не было фляги, он и сам последний раз пил более суток назад из какого-то грязного ручейка, еще прежде, чем выбрался на эту сухую равнину.
Ощутив слабое движение, он не сразу понял, что раненая из последних сил пыталась вырваться из его рук.
– Дун, – прошептал он, – это я, Фелл Эрон Ли. Все хорошо…
Она перестала отбиваться:
– Что… с Индаро?
– Ее здесь нет, – ответил он осторожно.
– Вы… вместе бежали?
– Да, – соврал Фелл. – Индаро отправилась в Город, а меня попросила разыскать тебя.
И тут же накатил стыд. Сколько он молил богов о спасении Индаро, а о ее служанке вспоминал мельком в лучшем случае. Он даже теперь только и твердил про себя: на ее месте могла быть Индаро…
– Кто это тебя так?
Дун не двигалась и молчала, и он уже решил, что сознание вновь покинуло ее. Однако потом она прошептала:
– Я вышла на них… солдаты Города… Я славила богов: мне повезло… – Она прикусила нижнюю губу, и без того искусанную в кровь. – Они… не поверили, что я… своя… Хотя на мне был… камзол Индаро…
Феллу нечего было на это сказать. Он хорошо знал, как поступали с женщинами неприятеля. Дун продолжала:
– Я рассказала им все, что знаю о Приморской… имена моих товарищей… наши маневры… прозвища полководцев… А они: не верим, и все… Они не хотели поверить… Заковали меня с двумя… этими… Пришлось бежать следом за конями… а они то и дело в галоп… чтобы повеселиться… Одна женщина так и погибла. Они рассердились – умерла слишком легко… Мы нужны были живыми… Потом… когда заночевали… – Ее лицо оставалось неподвижным, только на одном глазу, подбитом и заплывшем, выступила слеза. – Я умираю, – прошептала она.
Фелл не ответил, и она чуть пошевелилась:
– Я умираю… верно, господин?
Он посмотрел на кровавую лужу под телом. Где-то вверху посвистывали крылья стервятников.
– Да, солдат, – тихо проговорил он.
– У тебя… есть нож?
Он извлек тупой нож и показал ей. Дун слегка повернула голову, чтобы посмотреть на него. И, глядя ему в глаза, едва заметно кивнула.
Фелл много раз видел, как непоправимо искалеченные воины принимали милосердное избавление, когда им рассекали крупную артерию с внутренней стороны бедра. Не раздумывая, он дотянулся, легонько кольнул. Кровь вялыми толчками стала выливаться на землю. Ее и так оставалось в теле очень немного.
– Скажи… Индаро… – прошептала Дун.
Он наклонился ниже:
– Что сказать?
Но Дун не произнесла больше ни слова, лишь прикрыла глаза от пыли, принесенной ветром с равнины.
Фелл тоже закрыл глаза и печально опустил голову…

* * * 

…Эриш сидел, крепко зажмурившись и зажав ладонями уши, по-детски пытаясь отгородиться от невыносимого ужаса. Сколько дней уже минуло, но жуткая сцена снова и снова разворачивалась перед его мысленным взором.
– Эриш, пора, – позвал кто-то.
Он поднял глаза. Это был Рийс, сероглазый, серьезный, рослый для своего возраста.
– Ты сказал, что пойдешь, – проговорил младший мальчик.
Эриш оцепенело кивнул и кое-как поднялся. В сопровождении Рийса он вышел из казармы, пересек замусоренный задний двор. Дальше были заросли кустарника и молодых деревьев – там они с другими мальчишками уговорились встретиться, как стемнеет. После освобождения он большей частью их избегал, но прийти на встречу пообещал. Он понимал, что, может, больше никогда их и не увидит. Несколько раньше в тот день его вызвал Шаскара. Полководец сказал ему, что он поступает в его личное распоряжение. У Эриша появится новое имя и новая жизнь; его прошлое будет вымарано из истории Города. И не далее как завтра им предстояло отбыть на Выступающий берег.
Бывшие пленники сидели возле костра. Эриш невольно удивился, как они могли так спокойно смотреть в пламя: сам он неотвязно видел в огне бьющуюся, вопящую жуть…
– Еле дождались, – буркнул Ранул.
К нему отчасти вернулась прежняя раздражительность, хотя, по мнению Эриша, именно Ранула пережитое изменило больше других. Куда подевался задира и обидчик? Его место занял грустный и задумчивый парень, больше не находивший удовольствия в том, чтобы пугать и причинять боль.
– Парр смастерил, – сказал он Эришу. – Мы все сговаривались, но ты был слишком занят…
Вздорные слова, но он произнес их, скорее, по старой памяти, почти безотчетно.
Эриш посмотрел на длинную металлическую штуковину у Ранула в руках. Загнутый конец, опущенный в пламя, раскалился уже добела.
– Клеймо!
У Эриша по коже побежали мурашки.
– Мы все решили принять обет и наложить на себя клеймо в виде буквы «эс» в знак того, что не забудем и не отступимся, сколько бы времени ни прошло.
– И какой мы даем обет?
– Убить императора.

* * * 

Фелл еще долго сидел, держа в объятиях остывающее тело Дун. Потом бережно опустил наземь, встал и начал оглядываться. Он не мог даже как следует похоронить ее в этой каменистой земле. Сумел лишь от всего сердца вознести молитву богам льда и огня, прося принять ее в Каменных Садах как воина. Снял с нее красный кожаный камзол, свернул и сунул под мышку. Потом вернулся к выходу из лощины.
На высокогорном плато было очень тихо… Фелл понял, что больше не может отмахиваться от внутреннего голоса, уже некоторое время звучавшего в душе. Он посмотрел на запад, куда его, как сына Города, звал долг. Высоко в безоблачном небе висело яркое солнце.
«Это могла быть Индаро», – подумал он снова.
Он повернулся к востоку, где висели над горными вершинами облака, и зашагал обратно в Старую Гору.

26

Индаро отбросила книгу, которую пыталась читать, и уставилась в окошко камеры. Скука была такая, что спятить впору. Вид за окном открывался захватывающий: переливчато-зеленый горный лес и хрустальное небо над ним. Но и эта красота успела до омерзения надоесть.
Ее перевели сюда, когда в прежнем помещении по ночам на ведерке с водой начал появляться ледок. Мэйсон утверждал, что ее считали почетной гостьей; теперь у нее была настоящая кровать с одеялами, и кормили ее хотя и по-прежнему скудно, зато дважды в день.
Только дверь комнаты так и держали на замке…
Это Мэйсон предложил ей вставать до рассвета и встречать явление нового дня из Врат Солнца: этот ритуал почитался важным у стариков народа туоми. На самом деле Индаро не слишком влекло такое бессмысленное времяпровождение, но на всякий случай она решила подыграть Мэйсону: мало ли, вдруг по ходу дела что-то наклюнется. Пять дней подряд она вставала затемно и лезла на гору наблюдать такое выдающееся событие, как рассвет. И все пять раз возвращалась разочарованная. Сегодня они с Мэйсоном собирались пойти к Вратам Солнца вместе, чтобы она могла рассмотреть их при свете дня.
Утренние и вечерние часы быстро становились все холоднее, но дни в начале осени стояли еще теплые. Одежду приходилось надевать такую, что оружие не больно-то утаишь. С неделю назад Индаро припрятала косточку от куриной ножки и заострила ее, сточив о каменный пол камеры. Оружие, конечно, получилось еще то, но при умелом обращении могло и проткнуть, к примеру, крупный кровеносный сосуд. Индаро натянула юбку и свободную рубашку, надеясь, что косточку, всунутую под пояс юбки у живота, будет не видно. Еще она надеялась, что стражники как следует вооружатся: если повезет, можно будет что-нибудь выхватить. А уж если у нее в руках окажется меч, она отобьется от всего здешнего гарнизона!
И вот дверь распахнулась, но Мэйсона Индаро не увидела. Стражники провели ее темными коридорами крепости в какое-то место, где она ни разу еще не бывала. С огромных тесаных камней над головой капала вода, в воздухе стоял запах прошедших веков… Дубовые двери, сплошь покрытые резными изображениями жутковатых чудовищ, тяжеловесно повернулись на петлях, и ее провели в огромный чертог. Высоченный потолок терялся во тьме, пол тянулся вперед, не уступая иной улице Города. Его подсвечивали огоньки в стеклянных коробках, горевшие ровным спокойным светом. Индаро сразу вспомнила слухи: враги располагали магией, неизвестной горожанам. В дальнем конце комнаты пылал огромный камин. В первый раз за много недель увидев живой огонь, Индаро невольно потянулась к его теплу.
У очага стоял широкий стол, и за ним Индаро увидела пятерых. По одну сторону находился Мэйсон, с ним серый всадник с оливковой кожей и бледный молодой человек с темными курчавыми волосами. По другую сторону стола Индаро, к своему изумлению, увидела Сароан, государыню блюстительницу Востока, и… Фелла Эрона Ли.
Фелл смотрел на Индаро внешне бесстрастно, но таким пронизывающим взглядом, словно хотел сообщить нечто важное. Индаро кивнула, села подле него и сложила руки на коленях. Потом спросила его:
– А где остальные?
– Они здесь не нужны, – ответила ей Сароан.
Она вела себя так, словно была на этом собрании за главную. Одетая в поношенное платье для верховой езды, женщина выглядела взмыленной, словно скакала на эту встречу во весь дух. В общем-то, Индаро уже знала, что Сароан снюхалась с неприятелем. И все-таки увидеть ее здесь, в самом вражьем гнездилище, было некоторым потрясением.
– Меня зовут Джил Райядо. – Слово взял серый всадник. – Мой отец был туоми.
Индаро отметила, что он говорил на языке Города не очень уверенно и с акцентом. Еще она подумала, что он очень хорош собой: длинные черные волосы связаны в хвост на затылке, борода аккуратно подстрижена.
– В племени туоми, – продолжал он, – осталось около пятидесяти воинов и примерно двести женщин. Так что я – один из последних в своем племени, как и ты, Фелл. Пройдет сто лет, и, возможно, их имена будут преданы забвению.
Индаро постаралась ничем не выдать изумления. Последний в своем племени? Фелл? К чему бы такое?
Фелл рядом с ней промолчал.
– Присутствующий здесь Мэйсон – человек смешанных кровей, – продолжал Джил Райядо. – Однако он родился и вырос в Петрасе, и ему угодно называть себя ученым племени петрасси…
Это он произнес с оттенком юмора, и Индаро предположила, что такая уж у них была семейная шутка.
– А Сароан…
– Мы знаем, кто такая Сароан, – перебил Фелл.
– Верно, знаешь. – Джил невозмутимо кивнул. – Но я представляю всех не только тебе, но и моему юному другу Элайдже. – И он указал на кудрявого юношу.
Все посмотрели на него. Паренек густо покраснел. Индаро невольно спросила себя, за какие заслуги ему досталось место за этим столом.
– Сароан, – продолжал Джил, – является государыней блюстительницей Города. Она не солдат, а управленец.
– Что это значит? – еле слышно спросил Элайджа.
Теперь все посмотрели на Сароан. Она сперва уставилась на стол, словно ей в новинку было что-то о себе объяснять, но потом все же заговорила:
– В Городе есть сорок распорядителей. Над ними поставлены четверо блюстителей. Они занимаются такими вещами, как снабжение пищей, строительные работы, внутренние законы… В общем, всем, что не относится к действующей армии. Однако меня после многих лет службы поставили отвечать, помимо прочего, за перемещение и смену войск во дворце.
– Фелл Эрон Ли, – с легким акцентом продолжал Джил, – является воином Города. Но он еще и королевич, сын последнего из королей древних городов Ллора, называвших себя Львами Востока.
Индаро уставилась на своего прежнего командира так, словно видела впервые. На сей раз она даже не пыталась скрыть изумления.
– Ты сражался за Город? – спросил Фелла Элайджа.
Фелл пропустил вопрос мимо ушей, Мэйсон же укоризненно проговорил:
– Нам всем многое придется сегодня узнать, мальчик мой.
– С другой стороны, Элайджа – сын Города, нашедший убежище среди его врагов, – продолжал Джил. – Он много лет жил в сточных подземельях под Городом и лучше всех знает там ходы-выходы.
Индаро задалась вопросом: известно ли этим людям, что и ей выпало пожить в Чертогах и она, в общем, не заблудилась бы?.. Но тут Джил назвал ее имя.
– Индаро Керр Гильом – также воительница, дравшаяся за Город. В ней сошлись две линии древних кровей. Ее отец прежде был советником императора… Так вот, события в Городе неожиданно начали стремительно развиваться, так что время, похоже, поджимает. Однако важно, чтобы вы отчетливо понимали, зачем я вас всех здесь собрал. Сейчас Мэйсон расскажет вам кое-что из истории…
Мэйсон наклонился вперед, облокотившись о стол. Лицо у него было серое, какое-то осунувшееся. Он вдруг показался Индаро очень усталым, как если бы ему уже долго не удавалось поспать.
– Городу, – начал он, – много тысячелетий. Но конечно, было и такое время, когда он еще не существовал. Даже его собственные хроники рассказывают о лысом каменном холме, изначально окруженном с востока роскошной зеленью пастбищ, с юга – густыми дубравами и горами, с запада – утесами, нависшими над океаном, а с севера виднелись берега Малого моря. Тогда у холма обитали первобытные люди. Они вели полуживотную жизнь и рано умирали. Быть может, у них был простой культ ветра и дождя, но на сей счет нам ничего не известно.
Таинственные странники, основавшие Город, были существами совсем иного порядка. Кто они и откуда явились – мы не знаем. Нам только известно, как их называли, а может, это было и самоназвание: Высшие. Они были крупней и сильней местных, а жили несравнимо дольше. Они обладали познаниями в механике, математике и медицине и, к счастью для нас, письменностью…
– Я бы сказал, скорее, к несчастью, – заметил Джил. – Их литературное наследие для нас все равно непостижимо.
Мэйсон мельком глянул на него и продолжал:
– Последние двадцать лет я посвятил попыткам расшифровать некоторые из древнейших обнаруженных текстов. Этим свиткам больше тысячи лет…
– Как попали к тебе эти документы? – спросила Индаро.
– Не будем отвлекаться от главного, – мягко проговорил Джил.
Мэйсон снова посмотрел на него:
– Так вот, пришлых, столь развитых по сравнению с местными, стали почитать как богов. Они научили людей охотиться на диких животных, приручать овец и быков и возделывать землю, чтобы не полагаться на одну только охоту. Они дали им знания, необходимые для строительства жилищ, а после – и дворцов, наделили талантами, чтобы творить произведения искусства и заниматься наукой. Постепенно люди выстроили Город, пришельцы же стали их богами, их учителями и защитниками. Под их водительством Город стал средоточием учености всего известного мира, центром торговли, достиг могущества и богатства. Люди сопредельных племен приходили туда обогащаться посредством учения и торговли…
Индаро шаркнула ногой под столом. Древняя история никогда особо не занимала ее. Еще она жалела о том, что ее посадили рядом с Феллом. Она даже не могла посмотреть на него, не привлекая внимания. Вежливо повернувшись лицом к Мэйсону, она лишь краем глаза видела, как пальцы Фелла нетерпеливо барабанят по левому колену, благо никто не мог этого заметить. Индаро чувствовала тепло его тела и то, как он был напряжен. Ему точно из кожи выпрыгнуть хотелось…
Нехотя она вновь стала слушать, что рассказывал Мэйсон.
– Потом настало время семейств, в жилах которых предположительно текла кровь божественных странников. Эти люди были выше, сильнее и жили дольше обычного. Они и стали правителями, в том числе по праву силы: Саркой, Хан, Керр, Винцер, Гаэта, Гильом и Броглан. Каждому ребенку в Городе известны эти имена. Время от времени они враждовали между собой, но чаще заключали брачные союзы, чтобы не слабели кровные линии. Это делало их зависимыми друг от друга. Понимая это, они старались не позволять взаимной ненависти перерастать в открытую войну, ибо подобное было не в их интересах.
Однако даже величайшие семьи со временем вырождаются. Имена Брогланов и Керров почитаемы до сих пор, но те, кому они достаются, давно уже не претендуют на звание потомков богов. Например, сидящая здесь Индаро носит фамилию Керр, но никто не ждет от нее, чтобы она взялась править Городом…
Пять семейств до сих пор в какой-то мере оспаривают главенство. Ареон, ваш император, происходит из семейства Саркой. Братьям Винцерам подчинены все вооруженные силы. Ханы ведают сокровищницей. Гаэта – малочисленное семейство, более интересующееся наукой, чем войной. Остаются Гильомы. Это семейство никогда не было правящим. Их дворец на Щите стоит необитаемым, никто не собирает подати на их землях. Между тем все больше взглядов обращается на Рива Гильома.
– Моего отца власть никогда не привлекала, – вставила Индаро. – Он уже стар, ему хватает и ухода за своим садиком.
– Есть еще твой брат, – возразил Мэйсон.
– Рубин, скорее всего, мертв, – тоскливо проговорила Индаро. – Я много лет не получала о нем никаких вестей.
Юный Элайджа вдруг поднял голову и уставился на нее. Индаро посмотрела на него с пробудившимся любопытством.
Фелл неожиданно встал, причем так, словно у него лопнуло терпение. Отброшенный стул грохнул об пол у него за спиной.
– Что, собственно, мы здесь делаем? – хриплым от гнева голосом произнес он. – Ты говорил, время не ждет! А сам нам тут… лекции по истории читаешь!
– Есть одно обстоятельство, которое всех нас связывает. Мы все хотим покончить с этой войной, – ответил ему Джил. – Ведь прямо сейчас тысячи солдат Города противостоят тысячам… синекожих, как вы нас называете. Вторая Несокрушимая на севере отражает вторжение фкени. Этих людей лишь недавно втянули в военные действия, но они уже потеряли целое поколение юношей. Восточнее остатки Четвертой Приморской бьются с фалангами пехоты петрассиа – ваших, вероятно, злейших врагов. Люди каждый день гибнут тысячами – вчера, сегодня, завтра… При этом у нас очень плохо с провизией, а кое-кто уже голодает.
Индаро ощутила невольный прилив гордости. Стало быть, кое-кто из приморцев еще жив и дерется! Она поймала устремленный на нее задумчивый взгляд Сароан.
– Не исключено, – заметила государыня блюстительница, – иные из здесь присутствующих не так уж и стремятся к миру…
– Я тоже хотела бы завершить эту войну, – сказала Индаро негромко. – Но не ценой поражения Города. Я сражалась много лет, в жару и в холод, в горах и на равнинах, теряла товарищей и друзей… Мне трудно смириться с тем, что их жертва окажется напрасной.
– Знакомый довод, – сказала Сароан. – Однако бесполезный. Если так будут рассуждать все, война не кончится никогда.
– Пока не обезлюдеет весь материк, а города не превратятся в развалины, населенные лишь тенями, – добавил Джил. – Мы здесь большей частью солдаты, но даже и солдаты рано или поздно опускают оружие и говорят: «Хватит!» Даже если заключить мир прямо сейчас, земле, чтобы прийти в себя, понадобятся столетия. А ведь прямо сейчас война не закончится…
– План-то каков? – спросил Фелл, расхаживая перед очагом.
– План нацелен на три объекта, – деловым тоном отозвался Джил. – Император, дворец, Город. Император должен быть убит, дворец – взят, Город – умиротворен. И чтобы добиться успеха, все это необходимо осуществить в достаточно короткое время.
Индаро много раз говорила с Мэйсоном о Бессмертном. Он не скрывал своей убежденности в том, что смерть Ареона положит конец войне. Он и ее почти убедил. Легко было об этом рассуждать, сидя в уюте и безопасности отдаленной горной твердыни. Теперь, когда Индаро становилась частью заговора с целью убить императора, от волнения свело живот. Ей хотелось взглянуть на Фелла, увидеть, как он все это воспринимает, но она не решилась, опасаясь, что тем самым позволит остальным прочесть свои мысли. Должно быть, у Фелла имелась какая-то причина притворяться, будто он заодно с этими заговорщиками.
Поэтому Индаро, опустив глаза, смотрела на стол перед собой и молчала.
– И краеугольный камень нашего замысла – Шаскара, – продолжал свои объяснения Джил. – Это человек, которого Индаро с Элайджей знали под именем Бартелла…
Индаро тотчас припомнила чертог Назирающих и старика, чье презрение побудило ее вернуться на поле сражения. Так это был легендарный полководец Шаскара? Она посмотрела на Элайджу. Значит, и он знал старика?
– Армиям, размещенным в Городе, должно быть объявлено о возвращении пропавшего полководца в день смерти императора. В этот день в Городе останутся лишь наиболее чтущие традиции войска – Вторая Несокрушимая и Четвертая Имперская. Шаскара, их герой, поставит войска на службу новому императору…
– Шаскара-то знает, какая роль ему уготована? – с сомнением поинтересовался Фелл.
– Вот поэтому нынешнее лето так долго тянулось. – Мэйсон кивнул. – Полководец был тяжело ранен подосланными убийцами, ему понадобилось время на восстановление. Однако сейчас он вполне здоров и готов действовать. И он знает о твоем участии, Фелл, как и ты теперь – о его.
– Так ты с ним на связи?
– Косвенно…
Фелл шумно выдохнул, не скрывая бессильного разочарования.
– Тут, смотрю, мечтатели собрались! – сказал он, как выплюнул. – Мы, шестеро, никто и звать нас никак, сидим в далекой крепости и рассуждаем, как убьем императора и приберем к рукам Город. Что за чушь!
– Поверь, Фелл… – начал было Мэйсон.
– Поверить тебе? – Фелл повернулся к нему, его лицо потемнело от гнева. – Да с какой стати? Или вот ему! – Он ткнул пальцем в сторону Джила. – А уж ей я никогда не доверял и не собираюсь! – Он указал на Сароан и вдруг повернулся к Индаро. – Есть у тебя оружие?
Она потеряла дар речи, чуть помедлила и кивнула.
– Вот видите? – сказал Фелл остальным. – Вы не можете доверять Индаро. И она вам не верит!
В комнате воцарилась очень нелегкая тишина. Фелл подошел к Индаро, навис над нею и требовательно протянул руку. Она вытащила из-под одежды заточенную косточку. Передала ему – и он бросил ее на стол. Зрелище было жалкое.
– Присядь, – мягко проговорил Мэйсон. – Я понимаю, для тебя эти вещи внове, но, поверь, мы не прямо сейчас это придумали. В замысел вовлечено множество людей, а началось все, как только мы выяснили, что Шаскара жив. Итак, продолжим…
– Мы не видим смысла завоевывать Город, Фелл, если этого ты опасаешься, – вмешался Джил. – Мы бы даже и при желании не смогли. У нас для этого не хватит ни людей, ни припасов. И стремления у нас больше нет. Мы просто хотим кончить войну, чтобы все положили мечи и разошлись по домам. Хотя бы попробуем восстановить наши державы и привести в порядок хозяйство, пусть кое-кто и утверждает, что уже слишком поздно…
– А что мешает просто взять и разойтись? – спросил Фелл.
– К примеру, ты. А еще Индаро и все ваши товарищи. Ареон тут же пошлет вас и все оставшиеся у него армии с приказом настичь, разорить, уничтожить… во что бы это ни обошлось Городу. Поэтому он должен умереть. Другого пути нет.
Индаро спрашивала себя, можно ли поверить ему.
– Не посягая взять Город, – без запинки продолжал Джил, – мы тем не менее планируем захватить дворец и вытащить императора из Цитадели, во что бы это ни обошлось уже нам. Сароан проследит, чтобы в назначенный день дворец вместе с подразделениями Тысячи охраняли подменные наемники. Это единственная часть нашего плана, требующая участия войск, и мы не хотим убивать солдат Города, состоящих на действительной службе. Отряд вторжения будет насчитывать примерно двести человек, отобранных по одному. Эти люди проникнут во дворец посредством сточных тоннелей: Элайджа их проведет. Индаро может присоединиться к ним, если захочет.
– Через Чертоги? – Индаро нахмурилась. – Великий Потоп небось там снес все запруды и половину тоннелей. Сомневаюсь, что там вообще можно пройти… – И обратилась к Элайдже: – Ты когда там последний раз был?
– Очень давно, – признался юноша, вновь залившись краской. – Я знаю, Чертоги сильно изменились, но я изучал их и думаю, что дорогу найду…
– Вы разведчиков посылали? – спросила Индаро Джила.
– Конечно. Правда, с переменным успехом.
– И когда все должно произойти? – спросил Фелл, усаживаясь на прежнее место подле Индаро.
– Прежде чем зарядят осенние дожди. Так, чтобы ударный отряд действовал в наилучших условиях. – Джил бросил взгляд на Мэйсона. – Мы решили напасть во время Пира призывания. Он состоится через двадцать дней.
– Значит, Шаскара переманит армии на свою сторону. А ваш отряд вторжения захватит дворец, – сказал Фелл. – Хорошо, а третья часть плана? Убийство императора?
– Вот тут, – ответил Джил, – к делу подключаешься ты.

27

Возвращение в Старую Гору отняло у Фелла куда меньше времени, чем он рассчитывал: он хорошо знал, куда идти, да и видна древняя твердыня была с порядочного расстояния. Он отчасти ждал, что его перехватит поисковый разъезд, но так никого и не встретил.
Завершался шестой день побега. Фелл еще помедлил на дороге, глядя на высокие створки ворот и одолевая последние колебания. Заново переступить этот порог значило бросить свой жребий на вражескую чашу весов. Стать предателем Города – точно так же, как если бы он повернул против него оружие.
Пока он стоял там и раздумывал, его взгляд невольно скользнул вверх. Над тяжелой каменной перемычкой ворот виднелись две резные каменные фигуры, едва различимые в сумерках. Изваянные привратники смотрели друг другу в глаза. У Фелла перехватило дыхание: до него вдруг дошло, что это за место. Сколько раз он ребенком разглядывал этих каменных зверей! Львиные ворота… Его привезли в родной дом, в сердце отцовского королевства… а он его не узнал.
Он покачал головой, дивясь себе самому. Почему Мэйсон ему не сказал?
Это помогло принять окончательное решение. Фелл замолотил в дубовые створки, требуя впустить. Стражники, открывшие ему, не могли скрыть удивления…
Тридцать лет Фелл был солдатом. Все это время его разум постоянно трудился над событиями последней битвы или строил планы на следующую. В короткие промежутки отдыха он глушил себя выпивкой или разгулом. Воспоминания о жуткой гибели Сэми и о принятом тогда же обете были погребены весьма глубоко. Минувшие месяцы вынужденного безделья вернули ему понимание общей картины, утраченное много лет назад.
Он произнес клятву вместе с другими мальчишками, принял боль огненного клеймения. Эту добровольную пытку вытерпел даже младшенький Эван. Пока в памяти еще свеж был кошмар, пережитый на арене, Фелл принимал свой обет очень близко к сердцу. Он верил: настанет день, все сойдется – и он убьет императора. Но на другой же день он уехал вместе с Шаскарой, у него началась новая жизнь, опасная и захватывающая, и детская клятва как-то незаметно и легко отодвинулась на второй план.
И все же он никогда не забывал о ней. Когда прошлой осенью Эван Квин явился проходить службу в отряде Диких Котов, Фелл тотчас узнал его, хотя парень успел обзавестись новым именем – Броглан. Сам Эван, правда, не узнал в новом предводителе бывшего товарища.
Убийство Дун людьми императора стало последним подтверждением: ему действительно суждено исполнить данный когда-то обет. И еще мысль, неотвязно крутившаяся в голове: это могла быть Индаро. Это ее могли схватить, насиловать, пытать и убить солдаты Города…
Он никогда еще не чувствовал подобного ни к одной женщине. Когда он не видел ее, то не мог думать ни о чем другом – только о ней. Когда она была рядом, он жаждал касаться ее, обнимать, защищать. Она сидела возле него за столом высокого совета, и ему требовалось все напряжение воли, только чтобы не потянуться к ней, не взять за руку.
– Почему я? – спросил он Джила Райядо.
Но тут снова заговорил успевший передохнуть Мэйсон:
– Так вот, о тех странниках…
Фелл только вздохнул про себя. Он и так уже выслушал по истории Города куда больше, чем ему бы хотелось.
Мэйсон, кажется, понимал, что уже утомил слушателей, и чуть помедлил, прежде чем продолжить:
– Говорят, малиновые орлы Лунных гор живут по тысяче лет. Никакой хищник или человек не может добраться до неприступных каменных пиков, где они вьют свои гнезда. Кроликам или горностаям, проживающим короткий век и боящимся громадных птиц, те, верно, кажутся бессмертными…
Индаро отметила, что Мэйсон очень тщательно подбирает каждое слово.
– Точно так же, – продолжал он, – человек, способный пережить много поколений обычных людей, будет казаться им бессмертным. Мы не знаем, сколь долго жили те странники, Высшие, но, надо полагать, действительно долго. Их потомки, дети от связей горожан со своими богами, имели в жилах лишь какую-то долю крови Высших, тем не менее жили во много раз дольше обычных мужчин и женщин. Нам, к примеру, неизвестно, сколько на самом деле лет Винцерам. Быть может, они отстоят от странников всего на одно-два поколения.
– Ты хочешь сказать, что Марцеллу и Рафу по тысяче лет? – недоверчиво уточнил Фелл.
– Не исключено, – кивнул ученый.
– Мэйсон, ты умный человек, – Фелл улыбнулся и покачал головой, – но то, что ты сейчас несешь, похоже на детские страшилки или старческие бредни. Как может быть, чтобы человек прожил тысячу лет?
– У них есть способности, в полной мере нам неизвестные.
– И ты веришь, что императору столько же?
– Нет, Фелл. Я думаю, он куда старше.
Фелл откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Из такого положения он лучше видел Индаро. Вот она повернулась к нему… Ее лицо было совершенно бесстрастно. Вот бы знать, о чем она думала? Ни за что не догадаться…
– Если честно, Фелл, – в спор встрял Джил, поняв, что Фелл усомнился в здравости рассуждений Мэйсона, – мы имеем основания думать, что Ареон – из первоначальных Высших. А может, и единственный, ведь наследников у него нет.
– Так он не обзавелся сыновьями?
Джил оглянулся на Сароан. Та долгое время молчала, словно не желая делиться тем, что знала. Потом все же проговорила:
– Среди потомков Высших бытует высказывание: он соблюл себя в чистоте.
Фелл фыркнул. Он, солдат, в мужское целомудрие не очень-то верил.
– Ты говорил мне, что он не вполне человек. – Индаро вдруг подала голос, обращаясь к Мэйсону. – Что ты имел в виду? Кто он такой?
– Не совсем так. Я говорил, что он – не обычный человек вроде меня. Но он – человек.
Индаро нахмурилась, а Фелл неожиданно вспомнил ее рассказ о юноше, который против всякого вероятия выжил после взрыва императорской кареты.
– Он что, колдун? – негромко, словно стесняясь, спросил Фелл.
Казалось, Мэйсону не хотелось отвечать. Он повернулся к Джилу, и тот передернул плечами, потом – к Сароан, но женщина смотрела на стол.
– Это слово бессмысленно, – проговорил он наконец. – У него есть умения и свойства, которые иным вправду покажутся колдовскими. Но для нас имеет значение лишь то, что он – живой человек из плоти и крови, а значит, его можно убить.
– Почему вы хотите, чтобы Фелл это сделал? – спросила Индаро. – То есть я хотела сказать: почему именно Фелл?
– Ты должна понять, – ответил Джил, – что к Ареону исключительно тяжело подобраться. Его охраняет Тысяча, он скрывается за спиной множества… двойников, вы ведь так их называете? Никто даже в точности не знает, как он выглядит. Да, существуют, и в огромных количествах, императорские портреты. На всех – светловолосый бородач средних лет, без особых примет. Ты и Фелл его видели, но взялись бы вы узнать его в комнате, набитой народом? – Джил посмотрел на обоих. – Вот и я про то же. Единственный способ достать его – выманить из дворца. Он прожил очень долгую жизнь, в основном не покидая Цитадели. Он – император, его власть ничем не ограничена. Все его нужды и желания мгновенно удовлетворяются. Наши источники утверждают, что он несколько ослабляет охрану, лишь если что-либо возбуждает его любопытство. Вот мы и задумали подсунуть ему наживку, на которую он не сможет не клюнуть…
– И что же это?
– Родной сын.
У Фелла вырвался резкий смешок.
– Значит, Фелл – сын императора? – У Элайджи округлились глаза.
– Нет. – Джил переглянулся с Сароан. – Не сын. Однако император такой возможности не исключает.
– А вы тут говорили, он соблюл… в чистоте… – озадаченно протянула Индаро.
– Чистота здесь – всего лишь фигура речи, – пояснил Мэйсон. – Ареон воздерживался не от соитий, а лишь от распространения своего семени среди простого народа.
– Тогда каким образом… – Индаро по-прежнему не понимала.
– Нам известно, – Мэйсон повернулся к ней, – что император убивает всякую женщину, с которой возлег. – И покосился на Фелла. – У нас есть доподлинные свидетельства того, что он посетил дворец Льва и то ли соблазнил, то ли изнасиловал твою мать, Фелл, но почему-то не предал ее смерти. Она погибла позже, вместе с мужем, когда его войска штурмом взяли дворец. Говорят, император своей рукой убил ее, но прежде она умудрилась лишить его глаза…
Фелл некоторое время молчал, вспоминая, как мальчик по имени Эриш смотрел на одноглазого мужчину. Потом он спросил:
– А меня он почему не убил?
– Возможно, он испытывал противоречивые чувства. Скажем так: прожив очень долгую жизнь, он с любопытством гадал, каким мог бы быть его сын. Ты в любом случае не представлял для него угрозы. Он всегда мог уничтожить тебя. Быть может, он просто позволял тебе «пока пожить» – день за днем, год за годом… Он ждал, наблюдал… А потом состоялось то судилище, после которого ты вдруг исчез. Он много лет не мог тебя разыскать и считал погибшим. Нам думается, в конце концов либо он сам, либо кто-то из его окружения угадал пропавшего мальчишку Эриша в образе Фелла Эрона Ли, молодого и успешного помощника полководца. Шаскара был самым жестоким образом наказан за участие в подобном обмане.
– Это же когда было! – Фелл мотнул головой. – Многие годы назад! Если он тогда уже про меня все выяснил, почему я до сих пор жив?
– Трудно сказать… – Мэйсон развел руками. – Нам только известно, что император приказал Флавию Ранделлу Керру не спускать с тебя глаз, отстранить от сражений и непременно сохранить тебе жизнь. Ты, однако, не подчинился приказу и снова исчез, на сей раз ввязавшись в сражение, в котором выжили очень немногие.
Фелл принялся сопоставлять. Было тихо. Он слышал только стук собственного сердца да отдаленное шлепанье капель, срывавшихся с влажной стены. Услышанное казалось невероятным, но волновало его. Кровь быстрей бежала по жилам.
И все-таки он покачал головой.
– Твои конники случайно наткнулись на нас, – сказал он Джилу. – Это было простое совпадение.
– Мы тебя уже довольно долго искали. И с нашей стороны, и от горожан были высланы отряды, собиравшие уцелевших: и мы, и они разыскивали тебя. Так что никаких совпадений. Везение состояло лишь в том, что ты выжил и нашелся.
– Но на что все же вам Фелл? – спросила Индаро. – Взяли бы заменили его кем-нибудь, переодели… Почем императору знать!
– В любом случае Фелл – сын своей матери, и, возможно, император способен это увидеть, – сказал Джил. – А еще Фелл – несравненный воин, и уж если кому суждена удача, так только ему. Трудно сказать наверняка, где они встретятся. В императорских покоях? Вряд ли. Скорее – в зале, где будет полно телохранителей. Чтобы добраться до императора, Феллу, наверное, придется одолеть десяток хорошо обученных охранников.
Он замолчал, глядя на стол перед собой, и, когда он заговорил снова, Фелл явственно почуял обман.
– Кроме того, Бессмертный способен убивать без оружия…
– Я тоже, – мрачно буркнул Фелл.
– Это мы с тобой позже обсудим. – Мэйсон сурово кивнул.
– Это все – чистое самоубийство, – сказала Индаро.
– Верно, – подтвердил Мэйсон. – Так оно и есть.

* * * 

Индаро смотрела на Фелла. В первый раз за этот долгий вечер он вновь стал человеком, которого она знала. Ничто из предыдущего не имело значения: кто был его настоящим отцом, бессмертен ли император… Впереди ждала битва – и Фелл снова стал самим собой.
– Значит, вторжение через подвалы всего лишь отвлекающий маневр?
Фелл обращался к Джилу, поскольку, кроме него, тот был единственным здесь военным предводителем.
– Да, но не только. Еще и запасной вариант. Если у тебя не получится убить Ареона, в дело вступит ударный отряд. Вот почему мы хотим, чтобы ты, Индаро, пошла с ними.
Она кивнула, недоумевая про себя, с чего все они взяли, будто она уже согласилась участвовать. Никто ее, вообще-то, даже не спрашивал, желает ли она смерти своего императора!
– Двести вторженцев против тысячи… шансы скверные, – поглядывая на нее, проворчал Фелл.
Она пожала плечами, изображая то ли безразличие, то ли уверенность, хотя в душе была с ним согласна.
– Вот поэтому мы и выбрали Пир призывания, – сказала Феллу Сароан. – По крайней мере три сотни из Тысячи будут отсутствовать.
– Мы подобрали две сотни воинов, поскольку придется пользоваться маленькими лодками, чтобы тайно перевезти отряд к подножию скал Выступающего берега, в лабиринты тамошних пещер, – пояснил Джил. – Любое сколько-нибудь крупное судно будет непременно замечено. Нашим главнейшим оружием станет внезапность. Это лучше, чем лишняя сотня людей.
Индаро про себя рассудила, что внезапность, помноженная на далеко не лишнюю сотню, была бы еще лучше, но прикусила язык. Что это с ней такое творится? Заговорили о битве – и она, как и Фелл, воодушевилась близостью настоящего дела.
– Из кого будет состоять ударный отряд? – спросила она Джила.
– Большей частью это петрасси и одризийцы. Поведу их я.
– Хорошо, – сказал Фелл. – Еще добавь Ловчего с Гарретом. Каждый из них в бою стоит двоих.
– Ты им прикажешь? – спросил Мэйсон.
– Нет. Я им предложу пойти добровольно. А еще нам понадобятся планы дворца, в особенности Цитадели.
– У нас есть друг во дворце, которому уже поручено их раздобыть. И конечно, карты сточных подземелий. У нас всего несколько дней до отъезда. Нужно с толком использовать это время.
Все замолчали. Индаро понимала: сказанное относилось в первую очередь к Феллу.
– Не может быть, чтобы это была первая попытка расправиться с императором, – заметил он. – Наверняка были и другие, неудачные. Мы должны знать, почему они провалились.
– Нам известно о нескольких неудачных посягательствах на его жизнь, – ответила ему Сароан. – Но я уверена, что было еще множество, о которых так никто и не узнал. Последнее покушение состоялось около восьми лет назад. Убийце не хватило буквально мгновения… – Все смотрели на Сароан, и она, помолчав, продолжала: – Он, похоже, долго вынашивал свой замысел. Оделся панджалийским гонцом – их используют одризийские короли, если собираются отправить жизненно важное сообщение в другую страну. Гонцу бреют голову, послание наносят татуировкой и дают волосам отрасти. Вождь, которому предназначено письмо, вновь наголо бреет гонца и читает написанное. Эти гонцы добровольно идут на урезание языка. Тот убийца был человеком немалого мужества…
– Так ты при этом была? – спросила Индаро, заметив, что лицо Сароан озарилось воспоминанием.
Та посмотрела на нее и кивнула.
– Стало быть, ты знаешь императора?
Снова кивок.
– Так почему бы, – гневно вырвалось у Индаро, – тебе самой его не убить?
Сароан побледнела, ее губы сжались в одну черту.
– Все не так просто… – проговорил Мэйсон.
– Почему? – повторила Индаро. – Вы ждете, чтобы мы жизнями рисковали во исполнение этого недосиженного плана, а ей только и надо-то что подойти да ножик в кишки ему заправить…
– Индаро права, – сказал Фелл. – Вы нас посылаете головы подставлять, так могли бы уж всю как есть правду нам рассказать!
– Все, что мы тебе говорили, – правда, – ответил Мэйсон.
– Мы у тебя в каталажке сколько недель гнили! – зарычал Фелл. – Выслушивая то вранье, то полуправду! Теперь ты нас потчуешь какой-то небывальщиной и заявляешь, что сроку на ее исполнение – всего несколько дней. Обреченное получается предприятие, если только сами боги нам не подкинут удачи! Индаро, я, Ловчий, Гаррет – да, мы солдаты удачливые. Иначе мы бы тут не сидели. Но удача, чтобы вы знали, – это хорошо если полдела! То, что вы нам только правду сказали, – это не ответ, а отговорка политика. Нам полная откровенность нужна! Мы должны знать все, что знаете вы! А то начнутся всякие веселые неожиданности, когда уже поздно будет…
После этих слов повисла тишина. Индаро обратила внимание, что он не назвал имени Дун, и зловещее предчувствие холодком заползло в сердце.
– А кто станет императором? – спросил вдруг чей-то голос.
Все повернулись к Элайдже.
– Когда император умрет, кто займет его место? – повторил юноша, покраснев и потупившись. – Кто-то из вас?
– Нет. – Джил сел на свое место. – Марцелл Винцер.
– А он тоже в заговоре? – спросил Фелл. – Он хоть знает, что ему предстоит сесть на трон? Может, все это его план и есть? А вашими руками он просто жар загребает?
– Ему ничего не известно. – Джил покачал головой. – Он верен императору. Но после смерти Ареона Марцелл займет трон. Хотя бы по обязанности, ведь он – верховный правитель Города.
– Ты настолько хорошо его знаешь?
– Он – нет, а я – да, – вмешалась Сароан. – Он исполнит свой долг. И прекратит войну.
Индаро гадала про себя, что двигало этой женщиной. Джилу она почему-то верила. Даже если он полностью своих намерений и не открывал, ей верилось, что он ввязался в заговор, чтобы остановить кровопролитие. Насчет Мэйсона у нее не было подобной уверенности. Но от Сароан, с ее немногословием и половинчатыми объяснениями, так и веяло неискренностью. Индаро посмотрела на Фелла: он явно думал так же. Зря ли он так хмуро косился на государыню блюстительницу!
– Если он так озабочен прекращением войны, – спросил Фелл, – почему он сам не убьет императора и не возьмет власть? У него же Тысяча за спиной!
В чертах Сароан возникло незнакомое выражение. Индаро не сразу распознала в нем омерзение. Неужели эту ледяную женщину оскорбило предположение, что Винцер мог бы убить своего императора?
– Ты не понимаешь, какие отношения связывают этих людей. – Мэйсон потер ладонями лицо и вздохнул. – Они же не как мы, Фелл. Они знают один другого столетиями… и даже дольше. Они дрались и плечом к плечу, и друг с другом, предавали и плели заговоры на протяжении поколений… Марцелл моложе Ареона, император ему как отец, дедушка, наставник, соперник, государь… и все это разом. Ареон – последний в своем роду. Когда его не станет, Марцелл и очень немногие вроде него окажутся наедине с целым миром бабочек-однодневок, мгновенно живущих созданий, не способных ничего достичь: едва родятся – и сразу же умирают. Но я верю, что Марцелл непременно остановит войну. На этом зиждется весь наш план. Он понимает, что война постепенно уничтожает и Город, и все окрестные земли. Ареон – тому безразлично, сколько еще народу погибнет, лишь бы добиться победы. Он уже не видит, что победы в этой войне не будет. Марцелл более здраво смотрит на вещи. Я полагаю, он будет неплохим императором… по императорским меркам. – И добавил: – Вся наша будущность от этой веры зависит.
Он окликнул стражников и попросил принести вина и еды.
– Нам еще многое нужно сегодня обсудить… Через десять дней вы отправитесь к Райским воротам. Оттуда Индаро, Элайджа и Джил поедут в Адрасто встречать отряд вторжения. Фелл проникнет в Город и найдет Шаскару. Нынче в Город трудно попасть, в особенности после бунта в Малом оперном театре… Нужно предъявлять особого рода бумаги, но их обеспечит Сароан.
Государыня блюстительница молча поднялась, нетерпеливо поглядывая на Мэйсона.
– Для начала Сароан должна вернуться в Алый дворец. Ехать ей далеко, а солнце садится. Мы ее больше не увидим.
Эти слова прозвучали как предсказание. Женщина с усталым видом повернулась к выходу.
– Почему ты так не любишь меня? – спросила Индаро.
Госпожа блюстительница обошла стол и заглянула ей в глаза. Индаро увидела в ее взгляде настоящую неприязнь.
– Потому, что не доверяю тебе, Индаро Керр Гильом, – холодно произнесла Сароан. – Я знаю твоего отца: он любит Город, невзирая на все его недостатки, и нипочем не предаст своего императора, невзирая на все его  недостатки. Полагаю, что в глубине души ты такая же, как и он, а значит, в итоге предашь нас всех.
И она поплыла к выходу, оставив потрясенную Индаро обмозговывать и эти слова, и всю глубину ее презрения. Фелл опустил руку ей на плечо. Его ладонь прямо-таки горела. Индаро подняла на него глаза.
– Наплюй, – сказал он почти ласково. – Она же тебя совсем не знает. А теперь вот что… Давай-ка отойдем. У меня грустные новости…

Часть пятая
Властелины крови

28

Это было достаточно уединенное крыло Алого дворца, удаленное и от светского шума, и от всепроникающего запаха конников и конюшен. Обширные покои располагались вокруг прелестного внутреннего дворика, полного цветов. В эти теплые осенние дни окна держали настежь открытыми навстречу аромату поздних роз, что взбирались по беленым стенам и клонили душистые головки прямо на подоконники.
Маленькая изящная женщина с белокурыми кудрями, подвязанными лентой высоко на макушке, сбросила шелковый халат и ступила в роскошную ванну, украшенную эмалью. Грациозно уселась и, блаженно вздохнув, скользнула в теплую воду, усеянную лепестками.
– Ой! – тут же вскрикнула она, быстро садясь и начиная шарить в воде.
– Что случилось, госпожа? – взволнованно засуетилась новая служанка.
Женщина надула губки.
– Ты мне лепестки пополам с шипами насыпала? – жалобно спросила она, показывая служанке кусочек стебля, обнаруженного в ароматной глубине.
Девушка взяла у нее колючую веточку.
– Прости, госпожа… – виновато выговорила она.
– Амита, глупенькая! – Женщина просияла и рассмеялась. – Я же тебя просто подразнить хочу! Ты здесь новенькая, но скоро поймешь, что, покуда ты ведешь себя благоразумно, я буду доброй и внимательной госпожой. А теперь намыль мне спину, пожалуйста. Возьми вон ту бутылочку, в которой цветки лаванды плавают…
Амита налила немного мыла на мягкую хлопковую ветошку и стала осторожно мыть женщине спину – от границы волос, куда спадали из-под повязки тонкие завитки, и вниз, до ложбинки между ягодицами. Спина была сущее загляденье. Нежно-бледная, словно изваянная из безупречного лунного камня. Потом ее обладательница откинулась в воде и закрыла глаза. Амита воспользовалась случаем, чтобы поподробнее рассмотреть лицо хозяйки. Послеполуденный солнечный свет, вливавшийся прямо в окно, самым злостным образом выдавал ее возраст. В уголках глаз залегли «гусиные лапки», кожа под подбородком утратила былую упругость. Госпожа Петалина вела себя точно шестнадцатилетняя девочка, но на самом деле, по мнению Амиты, ей было хорошо за сорок.
Вновь вздохнув, Петалина стряхнула с бедер размокшие лепестки и задумчиво проговорила:
– Пожалуй, надену сегодня хлопковое платье, синее с кремовым.
Амита немного забеспокоилась. Понимать ли эти слова как приказание? Может, ей следует бежать за платьем прямо сейчас? Если так, то задачка была не из простых. Платья госпожи исчислялись многими сотнями, и Амита не имела ни малейшего понятия, о котором шла речь. Или ей продолжать прислуживать госпоже возле ванны, а платьем заняться потом? Она еще гадала, что же делать, когда Петалина открыла большие голубые глаза и уставилась на нее.
– Когда я вымоюсь, ты обсушишь и напудришь меня, – объяснила она. – Потом я облачусь в чистый шелковый халат и прилягу. Тогда у тебя будет время разыскать платье. Ты позовешь младшую служанку, чтобы помогла тебе опорожнить и вынести ванну и все здесь прибрать. Полотенца отправишь в стирку. – И она вновь прикрыла глаза, нежась в воде.
Амите уже рассказали, что Петалина сама была когда-то служанкой. До сих пор эта женщина обращалась с ней по-доброму, но, опять же по слухам, нрав у нее бывал что твой кипяток. Пока никаких признаков этого Амита не замечала. Впрочем, она и в служанках здесь ходила менее суток.
– Напомни-ка мне, – не открывая глаз, проговорила Петалина, – откуда ты у меня взялась?
– Из дома полководца Керра, госпожа. Я прислуживала его внучке.
– Ах да. Той бедняжке, что умерла от болезни легких…
– Да, госпожа. Такая жалость…
Петалина вновь открыла глаза и посмотрела на девушку. Амита самым невинным образом встретила ее взгляд, после чего потупилась, надеясь, что напускное горе по четырнадцатилетней девочке, которой она никогда не знала, поможет скрыть ложь. Еще она надеялась, что якобы служба у больного ребенка отчасти извинит ее неопытность в качестве горничной.
– Жена полководца Керра – писаная красавица, – заметила Петалина. – Редко встретишь такую. А еще внуки у них есть?
– Как я понимаю, у супругов пятеро сыновей, госпожа. Уже взрослые, у всех дети. А сама госпожа…
– Да?
Голубые глаза смотрели пронизывающе.
– Она… У нее вправду замечательные глаза, моя госпожа.
Правду сказать, у жены полководца была лошадиная физиономия, кожа в оспинах и нос картошкой. Однако она прекрасно справлялась с ролью матери семейства, производившего военачальников: в этом смысле Керры брали не качеством, а количеством. По крайней мере, так рассказывали Амите.
Петалина продолжала пристально рассматривать новую служанку. Потом уголок ее губ пополз вверх, она хихикнула. И наконец, к удивлению Амиты, красотка медленно ушла под воду вся целиком, так, что наружу торчал лишь ворох кудрей на макушке. Потом в ванне забулькали пузыри, и голова вновь появилась. По лицу госпожи сбегала вода, Петалина, ликуя, улыбнулась горничной:
– Думается, Амита, мы с тобой поладим.
Когда Петалина была извлечена из ванны, обсушена и напудрена, точно младенец присыпкой, облачена в белый шелковый халат и устроена на диване для послеполуденного отдыха, Амита отправилась в обширные гардеробные, где хранились бесчисленные наряды госпожи. Для этого потребовалось выйти наружу, пересечь садик, расположенный в тени дворцовой стены, и миновать коридор, подводивший к задней части покоев. Этот проход ей показала какая-то из младших девушек, постоянно жаловавшаяся на неудобство расположения. Вслух Амита с ней согласилась, но на самом деле такое обстоятельство было ей только на руку, ибо давало повод выходить в садик, когда только ей хотелось.
Гардеробных, и очень немаленьких, было аж три: для дневных платьев, для роскошных вечерних, для плащей и накидок. Башмачки, перчатки, муфточки и шляпки хранились в четвертой комнате, заполненной шкафами, полками, ящичками. Под рукой находились только шелковые халаты да еще белье.
Амита не без труда разыскала тонюсенькое хлопковое платье в синюю и кремовую полоску. Надеясь, что выбрала то самое, она завернула его в льняное покрывало и понесла в передние комнаты, на всякий случай держа высоко над землей. Ступив в прихожую, она услышала доносившийся из гостиной Петалины низкий мужской голос.
И что теперь делать? Амита замешкалась. Нести платье в спальню? Но если дверь в гостиную открыта, она увидит находящихся там и сама будет замечена. Ей внушали, что прислуга должна быть слепа и глуха ко всему, что касалось домашней жизни хозяев, и сама должна быть невидима. Прикусив губу, она толкнула дверь в спальню. Пересекла комнату, мерцавшую розовыми и кремовыми тонами, и, старательно держась спиной к двери в гостиную, развесила платье, сняла покрывало и бережно отряхнула.
– Амита!
Голос Петалины прозвучал повелительно. Амита послушно выглянула в гостиную.
У окна, опираясь на трость, стоял худой мужчина с обветренной кожей. Загорелая лысая голова, пышные седые усы… Он смотрел на хозяйку покоев, облаченную в тоненькие шелка, Амиту же удостоил лишь мимолетного взгляда.
– Пока можешь быть свободна, – по-деловому сказала ей Петалина. – Явишься ко мне за час до заката. Пока ступай к Эссайос, пусть подберет тебе три новые сорочки. Где здесь едят, знаешь?
Амита кивнула, и Петалина отпустила ее движением надушенных пальчиков. Выйдя из комнаты, девушка тихонько притворила за собой дверь. Но не сразу ушла, а прислушалась.
Говорили негромко, но в этот послеполуденный час кругом было так тихо, что она все отчетливо слышала.
– Завтра он возвращается с востока, – сказал посетитель. – Я решил переговорить сперва с тобой.
– Он прислал записку, сообщая, что будет на рассвете, – отозвалась Петалина таким серьезным голосом, какого Амита от нее еще не слыхала. – А я думала, что до зимы его не увижу.
– Зачем он здесь?
– Случилось нечто важное, – небрежно ответила Петалина. – Что-то нашлось, а может, потерялось. Все время что-то происходит… Не являлся бы ты сюда при свете дня, Дол Салида. Тебя слишком легко узнать. Что мешает нашим полночным свиданиям?
– Если меня заметят входящим в твои комнаты посреди ночи, Марцелл мне голову оторвет. – Мужчина хмыкнул. – Если же меня застукают днем, можно будет состряпать какое-нибудь невинное объяснение…
– В этом дворце невинных объяснений не бывает, – рассмеялась Петалина.
После этого они то ли начали шептаться, то ли отодвинулись в глубину помещения. Во всяком случае, Амите больше ничего подслушать не удалось.

* * * 

Замечтавшись, девушка смотрела на свое отражение в листе полированной белой жести, украшавшей главную дверь в комнаты Петалины. Да уж, не красавица. В детстве ее часто называли дурнушкой. Самым лучшим в ее внешности были густые светлые волосы; она, бывало, пряталась за их занавесом. Сейчас волос не было видно под скромным серым платком. На худом костистом лице выделялись темные брови и обеспокоенные глаза.
Ей было двенадцать, когда они с Элайджей бежали из Города. Теперь ей двадцать, а ему – восемнадцать. Эмли, должно быть, исполнилось бы шестнадцать… Думая о себе и об Элайдже, Амита неизменно вспоминала и об Эмли, потому что Элайджа так поступал. Еще она знала: если его сестра жива, когда-нибудь он ее непременно найдет, и тогда ей, Амите, придется покинуть его. Пытаясь представить себе Эмли, Амита воображала ее похожей на брата: темненькой, тонкокостной, с добрыми глазами и замечательной улыбкой. Где-то он теперь? В душе шевельнулся невольный страх.
После нескольких недель плавания Амита с Элайджей сошли с корабля в незнакомой стране. Там были зеленые холмы и серый песок вдоль моря. Их поселили в семье судовладельца. В то время они еще всего боялись, привыкнув в Городе к вечному страху. Но жена хозяина вскоре обучила их языку островитян и грамоте. Некоторое время они даже в школу ходили. Счастливая пора!
Но потом за ними прибыл корабль. Они в ужасе решили, что их отправят назад, в Город, и грустно попрощались с доброй женщиной и островом. Однако их сперва повезли через море, потом они много дней путешествовали сушей и наконец оказались в небольшой земледельческой общине. Там они вновь встретились с человеком по имени Джил, и он стал их воспитателем и наставником. Им пришлось засесть за непростую и таинственную письменность былых времен Города, давно вышедшую из повседневного употребления и сохранившуюся лишь в некоторых имперских документах.
Покинув комнаты Петалины, Амита свернула налево и пошла длинным коридором, уводившим вглубь дворца. Немного поплутав, она разыскала Эссайос. Набравшись терпения, девушка отдалась в руки вечно угрюмой домоправительницы южного крыла: та принялась медленно и методично снимать с нее мерку для одежды, приличной дворцовой служанке, после чего стала просвещать относительно ее обязанностей. Петалина загодя предупредила Амиту, что бабку слушать нужно вполуха, а лучше вовсе не слушать, однако наживать себе лишних врагов определенно не стоило. Так что Амита, безропотно опустив голову, выслушала строгое наставление: куда ей ходить, а куда – нет, не сметь обращаться к господам и не поднимать глаз, даже если те сами к ней обратятся, сберегать еду, воду и топливо, а также где и что она не имеет права есть. Ну и по мелочи: об одежде, манерах и ее положении, которое, если уж на то пошло, вовсе никакое.
Амита между тем размышляла, как ей поступить с неожиданным подарком – свободным временем до заката. До Пира призывания оставался всего месяц; нужно как следует освоиться в этом крыле дворца и по возможности разведать дорогу в Библиотеку Безмолвия, как ей велели. Прежде чем явиться сюда, она изучала скудные и «слепые» планы дворца, но приложить их к «местности» не очень-то получалось. Они были сделаны столетием раньше, когда здесь обитали исключительно женщины. Теперь их место заняли гости императора – вельможи и их друзья. Многие покои пустовали. Тем не менее крыло охранялось: Амита видела в коридорах вооруженных людей. Если она возьмется среди дня здесь бродить, это бросится в глаза.
Поэтому, когда Эссайос неохотно завершила свои наставления и отпустила ее, Амита решила просто вернуться в комнаты Петалины, запоминая боковые коридоры, лестницы и двери. На память она не жаловалась и намеревалась постепенно исследовать каждый проход. И если на то пошло, она всегда могла спросить, где находится Библиотека Безмолвия, но уж это на крайний случай. Ей крепко внушили: не высовывайся, не высовывайся…
– Эй, девка!
Она как раз добралась до длинного коридора, что вел в покои госпожи, и замешкалась у лестницы, изукрашенной золоченой резьбой: цветы и фрукты гирляндами возносились к свету и ниспадали в темноту. Она вздрогнула, обернулась, окинула взглядом мужчину, окликнувшего ее, и, как подобало, опустила голову. Это был тот усатый, что навещал Петалину. Сердце сразу заколотилось чаще.
– Господин?
– Это ты – новая горничная госпожи Петалины? – Он приблизился, хромая и опираясь на палку.
– Да, господин, – пробормотала она, глядя на свои башмачки.
– Где ты прежде служила?
– Во дворце полководца Керра, господин.
– Кто тебя сюда привел?
Она отважилась поднять взгляд. Пристальные, глубоко посаженные глаза немедленно впились в ее лицо, и она поспешно отвернулась, изображая недоумение и испуг. Особенно притворяться, кстати, и не пришлось.
– Не знаю, господин. Какой-то слуга…
Мужчина молчал некоторое время. Потом спросил:
– Как тебя зовут?
– Амита, господин.
– Сколько тебе лет?
– Пятнадцать, господин.
– Откуда ты родом?
– Откуда я…
– Где ты родилась?
К ответу на этот вопрос ее подготовили.
– В Джервейне, господин.
– Кто родители?
– Мой отец был солдатом, господин…
– У Керра под началом служил?
Она уставилась на него, изо всех сил разыгрывая замешательство.
– Не знаю, господин, – всхлипнула она и со слезами в голосе добавила: – Я честная девушка, господин…
Лицо мужчины, изначально вполне дружелюбное, при виде слез сделалось строгим и раздраженным.
– Ладно, ступай, – буркнул он.
Она поспешно опустила голову и убежала.

* * * 

Игре в уркват Дол Салида обучался в одризийском лагере для военнопленных, к востоку от фкенийского города Палим. В теперешнем Доле Салиде, старом, лысом и хромоногом, трудно было заподозрить бесшабашного юного конника, – а каким еще быть коннику, если он намерен успешно сражаться с восточными племенами? Особенно с фкени, чья изобретательность в отношении способов лишения жизни дала пищу множеству жутких легенд… Ему повезло: он был взят в бою небольшим отрядом одризийцев. Другое дело, после четырех лет в том лагере он пустился бы в спор по поводу слова «повезло». Тем не менее его освободили: в кои веки случился обмен пленными с Городом, и он унес оттуда в целости свои руки-ноги, равно как и мужское достоинство. Богов льда и огня следовало поблагодарить хотя бы за это.
Те четыре года преподавали ему науку терпения. Она нелегко далась молодому наезднику, хмелевшему от быстрой скачки и веры в собственную неуязвимость. А еще он обучился искусству урквата. Он считал уркват именно искусством, ибо эта игра требовала особого сплава памяти, внимания, хитрости и удачи. Набор для урквата включает сто двадцать двусторонних фишек, на которые нанесены пятьдесят шесть символов. Наборы изготавливались различных цветов, так что запоминание становилось настоящим подвигом. В дружеских сражениях, происходивших во дворике «Ясных звезд», они с Бартом и Крегганом всегда пользовались одним и тем же набором – красно-бело-синим. Но в чемпионате Голубой Луны, в котором Дол Салида участвовал ежегодно, для каждой игры распаковывали новый набор, выполненный в лишь ему присущих цветах. Когда-то на это состязание приезжало более сотни мастеров из ближних и дальних стран. Теперь же собирался жалкий десяток сильных игроков, еще живших в Городе. Мероприятие, по сути, стало довольно бесцветным, но Дол Салида участвовал в нем непременно.
Итак, плен научил его терпению и урквату; любимая игра, в свою очередь, научила Дола сосредоточению. И эти два качества, терпение и пристальное внимание, практикуемые десятилетиями, сошлись вместе, чтобы предельно отточить его нынешнее главное свойство – бдительность.
Оно всегда просыпалось при виде нового лица. У него была бездонная память на лица и имена, и он сразу понял, что никогда прежде не видел этой бледнолицей дурнушки – Амиты. Это было подозрительно уже само по себе. Он каждый день хромал по улицам Города, глядя на лица, в особенности девичьи. Дол Салида высматривал девушек, по возрасту обязанных идти в армию. Это являлось его официальной работой, ему Город за это деньги платил. И он временами посещал дворец Керра, что являлось частью его другой работы, за которую Город ему не только не платил, но и не подозревал о ней. Так вот, этой костистой рожицы он точно ни разу прежде не видел. Казалось бы, ничего особенного. Сотни девок наверняка прятались в прачечных, тавернах, амбарах и веселых домах, трудились в полях и мастерских и редко показывались на люди. Вот только бдительность Дола Салиды многократно возрастала, когда дело касалось Петалины.
Петалину и ее младшую сестру Фиорентину он знал еще в те времена, когда они росли в отеческом доме: он был им седьмая вода на киселе, но все-таки родственник. Он уехал служить Городу, когда они были детьми и не вызывали в нем мужского интереса. Проявилось это, причем с болезненной ясностью, спустя несколько лет, когда он после смерти своего отца вернулся домой. Петалина, помнится, всегда уверяла Дола, что именно ему достался драгоценный цветок ее девственности. Он никогда в это не верил и лишь позабавился, что сей нежный цветок умудрился процвесть второй раз: когда Петалина повстречала Марцелла. Прошли десятилетия, но Дол Салида сохранил отношения с ней. Она как-никак была его первой любовью, а со временем ее связь с Марцеллом приобрела для него определенную ценность. Что ж, все к лучшему.
Он улыбнулся про себя. Юный всадник, которым он был когда-то, лишь презрительно хмыкнул бы, услышав крылатое выражение: «лучше перебдеть, чем недобдеть». Но именно этими словами постаревший Дол руководствовался ныне. Именно они обеспечивали ему безопасность в Городе, становившемся все более небезопасным.
Он медленно продвигался к управленческим кабинетам Алого дворца в западном крыле нового здания. Он и явился сюда под предлогом посетить их. Обязательно нужно поговорить об этой новой горничной Петалины с Дашаулом – тот отвечал за горы бумаг, обеспечивая безопасность. Надо же убедиться, что девчонке задали все необходимые вопросы и должным образом изучили ее личность.
У самого Дола было пятеро дочерей. Три пали на войне, ибо оказались благословлены отцовской бесшабашностью, но не отцовской удачей. Две остались в живых. Теперь у него было восемь внуков, двое из которых сами уже дрались за Город. Каждую ночь, отходя ко сну в своем непримечательном домике близ дворцовых пределов, он молил богов об отвращении от этих двух всякого зла и об их безбедном возвращении домой. Как бы ни проедала ему плешь жена, Герта, он ни разу не поддался искушению использовать свое влияние, свои разнообразные связи, чтобы уберечь молодую поросль семьи от опасностей войны. Он слишком презирал тех, кто на словах во всем поддерживал Город, а на деле отчаянно мухлевал, заботясь лишь о собственном благе.
Поэтому он был разочарован, хотя и не удивлен, когда заметил, что дочь Бартелла, его партнера по урквату, как-то перестала взрослеть. Тремя годами ранее, когда Дол впервые познакомился со старым солдатом, девчонке было четырнадцать. Теперь ей чудесным образом стукнуло всего пятнадцать. У него хватило ума не задавать Барту вопросов напрямую. Подбил Креггана, когда однажды они заговорили о девушке, дожидаясь Барта за столом. Стоило появиться Бартеллу, как Дол поменял тему беседы, прекрасно зная: сталкиваясь с неразрешенным вопросом, Крегган вцеплялся в него как клещ и рано или поздно заговаривал о том, что его волновало.
Сам Дол тогда же подъехал к всезнающему Дашаулу. Но не затем, чтобы поделиться своими подозрениями насчет Эмли: его интересовал сам старик Барт. Выяснилось, что Барт был горожанином, родившимся и выросшим в Джервейне. Он верой и правдой отслужил императору двадцать лет: сперва в Четырнадцатой Имперской, потом – в пехотном отряде, называвшемся Баллатаев Конец. Пятнадцать лет назад был списан по увечью в звании старшины, на некоторое время исчез неизвестно куда, а когда возник снова, то уже проживал с дочерью в Линдо. Все это Дашаул мог подтвердить, за исключением одного: согласно бумагам Бартелл имел троих сыновей, погибших затем на службе Городу. О дочери нигде не было упоминаний.
Дол отметил про себя это разночтение, но никому не стал о нем говорить. Это могло быть и простой бюрократической ошибкой: мало ли на свете Бартеллов. Дол просто решил приставить к Барту человека, который повсюду следовал бы за ним… и вот тут пришло известие, что на дом старика напали, а его самого пырнули ножом. Стеклянный дом был уничтожен пожаром, а заодно и пара соседних. Тяжело раненный Бартелл все-таки выжил, в основном благодаря уходу предполагаемой дочери. Дол Салида не был жестоким человеком. И у него имелось множество дел более важных, чем отправка в действующую армию дочери престарелого калеки, к тому же раненного. Пусть поправится как следует, на ноги встанет – тогда и поговорим.
Однако старик, кем бы его ни считать, взял да и словно сквозь землю провалился вместе с дочкой. Вот тут интерес Дола Салиды разгорелся уже как следует. Кто же ты такой на самом деле, старый солдат? И что с тобой сталось?
Дол самолично обследовал выпотрошенные руины в переулке Синих Уток, поболтал с соседями, выпил в местной пивнушке и потихоньку встретился кое с кем из своих тамошних осведомителей. Они не многое поведали ему сверх того, что он и так знал. Да, Стеклянный дом сгорел не сам по себе, его подожгли – то ли неизвестные налетчики, то ли сам старик. Правда, Барт получил серьезную ножевую рану и был спасен из горящего дома своей дочерью на пару с неравнодушным прохожим: эти двое вытащили его по деревянному мостику, прежде соединявшему чердак с другой стороной переулка. После чего старик, его дочь, героический прохожий и соседка с двумя мальчишками с верхнего этажа напротив точно растворились в сутолоке улиц.
Разговаривая с хозяйкой доходного дома, Дол пустил в ход все свое обаяние, но добился немногого. Эта самая хозяйка Мегги, тощая, усталая и боящаяся даже самых обаятельных людей, если они задают лишние вопросы, давным-давно положила себе поменьше совать нос в чужие дела. Она сидела на крылечке, скармливая вонючему псу подозрительного вида объедки, и наотрез отказывалась не то что обсуждать с Долом своих постояльцев, но даже и в глаза ему смотреть. Она ну ничегошеньки не знала ни про Барта, ни про его дочь Эмли, кроме имен. А про их загадочного спасителя и того меньше.
Дол горячо поблагодарил ее за напрасную попытку помочь и двинулся в дальний путь обратно, в свой Бурманский конец. Тут ему попался на глаза тощий и неопрятный мальчишка: он удрал от Дола за угол, но тут же выглянул и уставился на него, явно что-то про себя взвешивая. Дол, хромая, подошел. Мальчуган отбежал чуть дальше по улице и высунулся из-за следующего угла. У Дола не было ни сил, ни времени в такие игры играть. Он вытащил сребреник в два пента и подбросил на ладони, поглядывая на мальчишку. Тот жестом поманил за собой и бросился в переулок. Дол вздохнул и двинулся следом, нащупывая кривой нож, с которым никогда не расставался.
Уличный мальчуган завел его на зады каких-то конюшен, где толстяк-сторож, разлегшись на кипе сена, предположительно стерег сеновал.
– Свинокол-то убери, дядя, – фыркнул мальчишка, кивая на оружие в ладони Дола.
– Это уж мне самому решать, – ворчливо ответил тот.
– Я все видел, – гордо заявил малыш, грязным кулаком утирая сопли. – Видел, как горело!
– Расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю, и монетка твоя, – сообщил ему Дол, убирая двойной пент и прислоняясь к кипам сена.
– Почем я знаю, что тебе известно… – Мальчик помрачнел.
Тут он был прав.
– А ты попробуй, – пожал плечами Дол.
– Я видел, как все вспыхнуло. Огонь – р-раз! – и до крыши…
– Ты знал старика Барта и Эмли?
Мальчик кивнул.
– А где они теперь, знаешь?
– В больничку поехали.
Это была неправда. Лечебницы Дол проверил в первую очередь. Он тяжело поднялся.
– Я не знаю, куда они потом подевались, – торопливо заявил мальчик. – Зато я видел солдата…
– Какого солдата?
– Который на мост за ними лазил.
– Который их спас?
О спасителе Дол знал только то, что парень был высокий и светловолосый.
– Я видел его в переулке, – кивнул мальчишка.
– Уже после пожара?
– Не-а! – Паренек замотал головой: дескать, ну и медленно же ты, дядя, соображаешь! – Раньше. Он подсматривал…
– Подсматривал? За кем?
– За стариком и девчонкой. Говорю же, я его видел! Он на той стороне торчал, где дом Мегги!
– В самом деле? – Дол бросил монетку. Мальчишка ловко поймал ее и сунул во внутренний карман грязных штанов. – Расскажи про него все, что запомнил!
– Ну, он дылда такой…
– Выше меня?
– Во насколько! – Мальчишка хмыкнул. – И моложе!
– Сколько ему, по-твоему, лет?
Мальчик склонил голову к плечу, изображая глубокую задумчивость. Потом кивнул на храпящего сторожа. Дол навскидку определил, что тому было лет тридцать.
– Ну… примерно как ему. И он солдатскую куртку носил, такую… без рукавов. Алую…
– Форменный камзол. Чего-нибудь особенного не вспомнишь? Полоски, пуговки там какие? А наколки у него были?
Мальчик даже глаза прикрыл, вспоминая. Потом сказал:
– Не-а.
Дол вздохнул. Ничего себе испытание: по таким вот приметам отыскать солдата в Городе, битком набитом войсками.
– У него отметина была на руке, – вспомнил мальчик.
– Татуировка?
– Не-а. Как ожог от огня, только… – Информатор напряженно нахмурился, подбирая слова. – Только старая.
– Старый ожог? – Что-то шевельнулось в глубине памяти Дола. – А случайно, не в форме буквы «эс»?
Мальчишка непонимающе смотрел на него.
– Вот такая. – Дол нагнулся и начертил на земле. – Это называется «эс».
– Точно! С-с-с-с…
Вот теперь Дол восстановил подброшенное памятью. Рассказ Креггана о солдате, встреченном в «Ясных звездах»… вопросы Барта… Солдат с воинской татуировкой о семи звездах, рослый, светловолосый, с клеймом на руке!
– С-с-с-с, – повторил мальчик. Похоже, ему нравился звук. – Это он свое имя так обозначил?
– Может, и имя, – рассеянно проговорил Дол, думая о той игре в уркват.
– Значит, Сэми, – сказал мальчик.
– Что?
– Сэми, говорю. Должно быть, его звали Сэми.
Дол еле сдержался, чтобы не схватить маленького паршивца за горло, и взревел:
– Так ты знаешь его имя?
– Ну… – Мальчишка опасливо попятился. – Слышал мельком… Когда они уходили от Мегги. На другой день или позже… Он ей нравился… Мегги, в смысле. Я все видел! Он по-доброму обошелся с ее старой собакой. Она сама говорила. Она сказала ему: «Побереги себя, Сэми!» Вот так прямо и сказала…

29

Этот дворец был полон интриг и битком набит тайнами. Они родились вместе с ним, в те незапамятные времена, когда река Менандр свободно струилась под солнцем мимо только что возведенных каменных палат и глинобитных домишек. Потом реку пересекли мосты. Их делалось все больше и больше, на них начали строить здания. Миновали столетия, и великая река целиком ушла в недра разросшегося Города, став всего лишь частью его сточной системы. Даже название ее оказалось забыто.
Но сама река никуда не исчезла. Каждый день она исправно поставляла огромные массы воды, изливавшиеся с юга, а в дождливые сезоны – с возвышенных плоскогорий востока. Река протекала под Городом, омывая самые нижние уровни его подземелий, смятые и сплющенные поступью истории. Вода сочилась сквозь трещины древних камней, и камни постепенно разрушались. Она впитывалась в доисторические дубовые сваи, а потом истекала из Города посредством бесчисленных пещер, тоннелей и зарешеченных труб, прорывалась источниками, стекала по рвам и канавам – к морю, к морю!
Однако древние механизмы, давным-давно воздвигнутые более предусмотрительными людьми, уже не работали. Поэтому некоторой части воды вытекать было некуда. Самые нижние уровни Города медленно разрушались, а вода ползла вверх.
В переломные годы, когда шлюзы и водосливы в глубинах Города только начали выходить из строя, дворцовые механики не нашли в себе ни воли, ни мужества спуститься в тоннели и оставили починку будущим поколениям. А когда те пришли, было уже поздно. Механизмы, нуждавшиеся в ремонте, давно утонули, подобраться к ним стало невозможно.
По мере того как что-то обрушивалось в недрах под Алым дворцом, в его каменных стенах возникали трещины. Тихими ночами люди слышали скрипы и стоны: медленно движущаяся вода терзала плоть громадного здания. Стены и потолки подпирали толстыми деревянными балками, но от этого делалось только хуже: в камне нарастали не находящие выхода напряжения. Дворец содрогался и корчился, словно чудовищный зверь, попавший в ловушку.
В попытке справиться с бедой механики возвели с внешней стороны южных стен целых три дамбы. Там должна была скапливаться дождевая вода и талое половодье с гор; эти запасы собирались перепускать в Город под управлением человека. Вроде бы, план сработал; лет десять уровень подземных вод не менялся. Однако две из трех дамб оказались на территориях, которые пришлось уступить петрасси. До сих пор новые хозяева ничего там не трогали, однако механиков мучили кошмары: что будет, если враги решат их разрушить и выпустить воду на Город, который и без того постепенно тонет?
Чертог Назирающих, где Бартелл впервые встретил Индаро и рядом с которым историк Маршалл Крид заметил в темноте ангела, был частью самых ранних дворцовых покоев, выстроенных много столетий назад. Поверх древнего сооружения впоследствии возвели новое, затем еще и еще… Некоторым образом оно вовсе исчезло из планов, которыми руководствовались современные зодчие, так что очень немногим было известно, как туда проникнуть. Вода уже добралась до изваянных в камне птиц, медленный поток всхлипывал и журчал, уползая в каменную арку, некогда бывшую портальным входом в сточные подземелья.
Двумя уровнями выше затопленных залов помещалась Библиотека Безмолвия. Она стояла заброшенная. Тысячи томов были переправлены в другие, более сухие места, прочие оставили гнить.
Амите было велено разыскать эту библиотеку сразу по двум веским причинам. Во-первых, требовалось подтвердить, что проход из библиотеки в подземелья, как они и опасались, недоступен. На самом деле проходов из сточных тоннелей во дворец было известно очень не много, а поскольку под землей все время что-то менялось, пройти ими было либо слишком опасно, либо попросту невозможно. Если чертог Назирающих оказывался недостижим, надо было искать иной путь, и притом срочно. Поэтому Амиту обязали не только проникнуть в библиотеку, но и порыться в ней на предмет планов Города и других обозначенных входов, пусть и в затопленных подземельях.
Через пять дней после своего прибытия во дворец Амита дождалась глухой ночи, облачилась в плащ с капюшоном и отправилась на дело. Петалина весь вечер развлекала своего покровителя Марцелла; недавно он ушел, а госпожа легла спать. Амита поразмыслила и решила, что располагает несколькими часами свободного времени.
Она шла босиком, в пятнах призрачного света, сочившегося сквозь высокие окна. Девушка спешила – путь был неблизкий, а сделать предстояло очень много. Между тем даже ночью во дворце шла своя жизнь. Несколько раз Амите приходилось останавливаться, отступать за углы и прятаться в дверных нишах, а разок – даже за статуей. Мимо шагали солдаты, еще кто-то спешил по таинственным ночным делам… Амита могла допустить, чтобы ее заметили; в этом случае она пожаловалась бы, что новенькая и ничего еще не знает, прикинулась бы заблудившейся дурочкой… Но только один раз. Попасться повторно значило привлечь внимание к своей особе, а этого она допустить никак не могла. И девушка скользила из тени в тень, молясь, чтобы никто не попался навстречу. Особенно тот дядька с большими усами и сверлящим, пристальным взглядом.
У нее ушло неожиданно много времени на поиски той раззолоченной лестницы; теперь она знала ее название – Гранатовая. Когда же она ее обнаружила, то не сразу узнала. Сейчас лестница была освещена факелами и вся переливалась бликами, между тем как прежде Амита видела ее в тонких сероватых лучах предвечернего света.
Она помедлила, но потом, легко ступая, сбежала вниз на этаж. Огляделась и спустилась еще на два уровня. Здесь балясины были обшарпанными и облезлыми, иные – согнуты, некоторые вовсе отсутствовали. Кончилась и полоса факельного света: вниз, во тьму, уводила простая лестница из серого камня. Когда Амита вытащила из скобы последний факел и двинулась с ним дальше, ее руки немного дрожали.
Здесь уже веяло тленом и сыростью, напоминая о сточных водах. Лестница привела Амиту в коридор, простиравшийся в обе стороны. Она выбрала левую. Нижние ярусы дворца выглядели необитаемыми и заброшенными. Это давало возможность двигаться быстрее. Однажды ее слуха коснулось шлепанье подошв по камню, донесшееся издалека, но в основном здесь царила тишина, нарушаемая лишь негромким потрескиванием факела.
Некоторое время спустя Амита остановилась: похоже, она выбрала неправильный путь. Повернувшись, девушка бегом поспешила назад: времени и так было потеряно слишком много. Однако, когда уже различалось отдаленное сияние Гранатовой лестницы, ей пришлось остановиться. Вниз по ступеням грохотала поступь множества сапог. Сердце так и заколотилось. Амита поспешно сунула факел в скобу на стене и юркнула поглубже в тень.
На освещенном пятачке у подножия лестницы выросли два силуэта. Один оказался темноволосым мужчиной в черном, с короткой, аккуратно подстриженной бородой. Второй – сущий юнец, явно моложе Амиты, светловолосый, худой, угловатый. Он был облачен в зеленый шелк, переливавшийся в неверном свете. Амита шарахнулась прочь, боясь, что они учуют ее присутствие.
– Почему мы встречаемся в таком унылом месте, государь? – первым заговорил темноволосый.
– А мне нравится здесь, внизу, – ответил мальчишка. – Напоминает старые добрые времена… Ах да, Раф, я и забыл, что ты не любишь мочить ноги. – И лукаво добавил: – Как и руки марать…
Он посмотрел вверх. Амита увидела в тени на ступенях двоих вооруженных солдат.
– Я ищу армейские записи. – Юноша вздохнул, словно разговор уже успел его утомить.
– Внизу? Я думал, их давно перенесли в южное крыло, к Дашаулу…
– Перенесли, но не все. Те, которым больше двадцати лет, по-прежнему валяются в Библиотеке Безмолвия.
– Они сгниют, если оставить их там. Я распоряжусь. А что именно ты хочешь найти?
– Ничего особо важного, – уклончиво ответил юнец. – Мне донесли, что Вуаль Гулона вернулась к нам при твоем деятельном участии.
– Да, государь.
– Тогда прими вечную благодарность императора. Мы-то думали, она давно исчезла из Города. Где же она нашлась?
– Была у какой-то девки в Линдо. Она отдала ее купеческому сынку – быть может, в знак своих чувств. А он узнал ее и доложил.
– Откуда же купеческий сын мог знать, что именно попало ему в руки? – спросил юноша. Голос звучал капризно, и Амита задумалась, кто же это такой. – Много ли народу знало, что вуаль была утрачена и насколько она ценна?
– Очень немногие, государь, – мягко ответил Раф. – Однако мы никогда не напали бы на ее след, если бы никто не знал о пропаже. Подсказку дал приятель девушки: он похвастался, что вуаль представляет большую ценность для императора. Сын купца и обратился к людям, ведающим делами дворца. Ну а мои сети раскинуты весьма широко. Рано или поздно они неизменно вылавливают все сведения, которые нам необходимы.
– Рано или поздно, – повторил юноша. – Откуда же такая вещь попала к простой девке?
– Этого мы не знаем. Мои люди позаботились о том, чтобы уничтожить все следы ее существования. – Раф вздохнул. – Избави боги от слуг, склонных действовать по своему разумению.
– Тем не менее мы бесконечно благодарны тебе, Раф. Восемь лет нам недоставало ее могущества, так что отражения давались нам… все тяжелее. Проси у своего императора, чего пожелаешь.
– Ты так великодушен, мой государь…
Раф повернулся к лестнице, но тут юноша сказал:
– Тот купеческий сын. Позаботься, чтобы его…
– Вознаградили, государь?
– Убили.
– С твоего позволения, государь… – Раф отвесил официальный поклон.
– Тебя все время тянет к свету, Раф. Как-то это неестественно.
Раф посмотрел на лестницу:
– Подобно тебе, государь, я никогда не сплю, но моей супруге нужен сон, и порою мне нравится за ней наблюдать… Так что ты хочешь отыскать в архивах?
Юноша помедлил, колеблясь. Но видимо, ему не хотелось прекращать разговор.
– Я хочу отследить все, что касается одного солдата… Его зовут Фелл Эрон Ли, но, похоже, он совсем не тот, кем хочет казаться.
– Это и про любого из нас можно сказать… – Раф издал короткий смешок. – Значит, Фелл Эрон Ли? – И задумчиво проговорил: – Я не так давно слышал это имя… Когда бишь? Напомни, Кантей.
– Перед разгромом при Салабе, господин, – отозвался кто-то из воинов. – Он тогда возглавлял Диких Котов. Нарушил приказ полководца и покинул башню, чтобы драться со своим отрядом.
– Ну да. – Раф улыбнулся. – Конечно. Флавий прямо вне себя был. Фелл, на свое счастье, погиб в том бою, не то Флавий его точно распял бы… Что тебе известно о нем?
– Его история – пример выдающегося служения Городу. Однако нигде нет записей о его происхождении. Ни слова ни об отце, ни о детских годах.
– В армии полно безотцовщины.
– Но у него ни матери, ни места рождения. Как с неба свалился в четырнадцать лет и сразу стал младшим подручным Шаскары. Уже одно это наводит на подозрения. Так ты полагаешь, он погиб вместе с остальной Приморской?
– Вероятность, во всяком случае, велика. Но зачем ты разыскиваешь его, государь?
– Я прослышал, что он претендует на некую близость ко мне.
– Близость к тебе?
Юноша передернул плечами.
– Прослышал? – настойчиво спросил Раф. – От кого?
– Обычным путем. Сведения поступают к нам либо от людей Дашаула, либо через Сароан. – Он вновь пожал плечами, как если бы речь шла о чем-то малозначительном. Потом снова надул губы. – На самом деле, Раф, тебя это не касается.
– Тогда удачных розысков, государь. – Он кивнул и вновь поклонился. И, сопровождаемый воинами, легким шагом взошел наверх по ступеням.
Вместе с ними отдалилось бряцание лат и оружия, и Амиту вновь окружила гнетущая тишина.
Оставшись один, юноша некоторое время стоял в кругу факельного света, пребывая в глубокой задумчивости. Амита выжидала, боясь, как бы он не двинулся в ее сторону: тогда придется бежать. Однако он внезапно зашагал в противоположном направлении. Немного повременив, девушка пошла следом, держась на почтительном расстоянии.
Юнец явно хорошо знал дорогу. Без остановки он миновал несколько узорчатых дверных ниш, потом скрылся из виду. Амита осторожно прокралась к тому месту, где он исчез. Она жутко боялась, что он вдруг вернется и она окажется с ним лицом к лицу. Но он всего лишь свернул в широкий проход, выводивший в круглый зал, из которого каменная лестница тянулась еще дальше вниз.
Амита не решилась взять с собой факел, ведь тот человек мог заметить отсветы. Двигаться вниз по ступеням пришлось ощупью; при этом она сознавала, что будет поймана, если ему взбредет в голову вернуться. Ей хотелось немедленно бежать – и отсюда, и вообще как можно дальше из проклятого дворца. Каждый раз, когда накатывал страх, она напоминала себе, что дни летят слишком быстро, а от ее успехов, очень возможно, будет зависеть жизнь или смерть Элайджи.
Она спускалась, точно слепая, ощупывая стену рядом с собой. Но вот ее босая ступня погрузилась в воду. Скользкая сырость тотчас воскресила в памяти бесчисленные опасности жизни в Чертогах. Прежде чем сделать очередной шаг, Амита шарила внизу свободной ногой: есть ли ступенька? Скоро вода поднялась до колен. Лестница кончилась – Амита достигла дна. Где-то слева угадывались отсветы факела. Амита очень осторожно двинулась в ту сторону: мало ли какие новые лестницы или просто провалы могли оказаться под ногами?
Вода была ледяная, в воздухе висел густой запах стоялой влаги и мокрого камня. От холода и страха Амита дрожала всем телом.
Юношу она увидела в очередной комнате по правую руку. Резная дубовая дверь стояла полуоткрытая, из-за нее и лился свет. Перво-наперво Амита поискала укрытие и чуть дальше по коридору увидела глубокую нишу в стене: там можно будет пересидеть, если ему вздумается выйти. Потом девушка вновь подобралась к двери и заглянула сквозь трещину.
В помещении было полным-полно книг. Некоторые полки пустовали, но на столах и табуретах в видимом беспорядке громоздились груды томов. Иные, оставленные на полу, уже размокли и начали расползаться.
Юноша взобрался на стол посредине и сидел там, по-паучьи подогнув длинные ноги. Рядом с ним высилась стопка книг. Он брал их одну за другой и пролистывал в факельном свете. Тома были немаленькие, он с трудом устраивал их на костлявых коленях. Амита продолжала наблюдать, дивясь про себя. Он тут, может, еще много часов просидит. Если это Библиотека Безмолвия – а скорее всего, так и есть, – Амите следовало возвращаться. Который теперь час? Может, снаружи уже светает? Девушка как раз собралась потихоньку уйти, чтобы вернуться позже, как вдруг юнец слез со своего насеста. Положил раскрытую книгу на стол и по-деловому выдрал несколько страниц. Закрыл фолиант и вернул его на полку, к другим таким же. После чего направился к двери.
Амита живо убралась прочь, постаравшись не выдать себя плеском воды. Скользнув в облюбованную нишу, она видела, как факельный свет ярко озарил серую воду у самых ее ног и стал удаляться: юноша вброд побрел к лестнице. Вот начал подниматься по ступеням… Когда все звуки стихли, Амита последовала за юнцом. Ощупью взобралась наверх, схватила первый же зажженный факел и побежала обратно в библиотеку.

* * * 

Петалина медленно вынырнула из глубин сна и долго лежала в смятых простынях между явью и забытьем. Двигаться не хотелось. В горле першило, под веки точно песка насыпали. Руки и ноги налились свинцом… Она глубоко вздохнула и закашлялась.
– Амита! – прохрипела она.
Никто не отозвался. В конце концов Петалина устало приподнялась на локте и огляделась. Еще не вполне рассвело, но в окна, выходившие на восток, проникал слабый свет. Он еще не давал различить цвета, наполняя комнату разными оттенками серого. Перевернутые винные чаши, пустые бутылки, раскиданная одежда…
Никто по-прежнему не появлялся. Даже опираться на локоть было слишком тяжело. Петалина рухнула обратно в постель и некоторое время лежала морской звездой, разглядывая узорчатый потолок.
«Старовата я для всего этого становлюсь», – подумала она.
Ее знакомству с Марцеллом Винцером скоро уже тридцать лет. Она испытывала к нему глубокое чувство, а кроме того, была ему обязана всем, что имела. Богатством, завидным положением придворной куртизанки – иных за то же самое звали попросту шлюхами. Даже жизнью она обязана ему. Марцелл был выдающимся человеком. Она очень скучала по нему, когда его не было рядом. Зато стоило ему войти в комнату, и сам воздух начинал искриться и пьянить, как игристое вино. Он уходил – и вино оборачивалось простой водой…
Но каков бык! Сколько энергии он вкладывал во все, чем занимался! Он и в постели был не менее могуч, чем три десятилетия назад, когда она впервые робко пригласила его на свое ложе. Казалось, годы лишь прибавили ему мужской силы и страсти.
«А я? – подумала она. – Я всего лишь старая потаскуха. Скоро настанет день, когда я не сумею угнаться за его мужественностью…»
Скоро. Но еще не сегодня.
Петалина решительно села, пытаясь не обращать внимания на боль в нижней части спины. Да где только у нее не болело! Высвободив ноги из цепкой путаницы простынь, она встала и прошлепала к окошку, чтобы распахнуть его настежь, навстречу утреннему ветерку. Глубоко вдохнула прохладный воздух, напоенный запахами влажных листьев и скошенной травы, и вышла в гостиную. Там царил безупречный порядок. После того как любовники перебрались в спальню, Амита все почистила и прибрала.
«Я не как Фиорентина, ставшая госпожой до кончиков ногтей, – отметила Петалина. – Я такие вещи по-прежнему замечаю».
– Амита? – вновь позвала она, уже не слишком рассчитывая на ответ.
Должно быть, горничная решила, что хозяйка будет спать до полудня. Она ведь совсем молоденькая, и Петалина поступила бы точно так же, представься ей такая возможность…
Петалина налила стакан воды и жадно опорожнила. Несколько капель скатилось по ее голым грудям и животу. Со стаканом в руке Петалина направилась в прихожую, где на узкой откидной кровати полагалось спать горничной… Однако на полдороге сказала себе: начто зря девочку беспокоить? Вернулась в постель и натянула покрывало до кончика носа, блаженствуя в сбереженном тепле…

* * * 

Амита рассматривала корешки вырванных из книги страниц. Ее обучали древней письменности Города, но здесь был такой необычный, убористый почерк, что она далеко не сразу поняла, что же за текст перед ней. Толстые, влажные, желтеющие страницы содержали списки военнослужащих по годам. Имена солдат шли столбец за столбцом, рассортированные по полкам и отрядам. При каждом – имя отца, дата и место рождения. Пролистнув назад, Амита увидела, что последним из перечисленных подразделений была Вторая Несокрушимая пехотная. Однако вырвано оказалось столько страниц, что понять, каким именно полком интересовался юнец, было решительно невозможно. То ли он не очень-то церемонится с затерянными томами, то ли, наоборот, очень тщательно заметает следы…
Понимая, что зря тратит время, она снова опустила ноги в ледяную воду и обратилась к своей первоначальной цели. Воды было по колено: в девушке успела потонуть всякая надежда проникнуть в сточные катакомбы. Тем не менее Амита не желала сдаваться до последнего. Подняв факел повыше, девушка начала искать проход. И вот в дальнем конце библиотеки, за обросшими плесенью стеллажами, ей попалась узкая филенчатая дверь, открывавшаяся внутрь. Некоторое время Амита с сомнением разглядывала ее. Вот откроет – и навстречу ка-а-ак хлынет стена черной воды… Наконец она рассмотрела, что дверь была вся в трещинах и уж точно не устояла бы перед подобным напором. Амита потянула ее, приоткрыла… и в нос немедленно ударила очень знакомая вонь. Вода по ту сторону была на том же уровне, достигая коленей. Амита с трудом отвела забухшую, искореженную створку и сперва просунула в щель факел, потом пролезла сама.
Она стояла в пустом круглом зале, очень похожем на тот, который миновала по пути вниз. Где-то там, в маслянисто-черной воде, прятались ступени, уводившие вниз, к чертогу Назирающих…
Выполнив первую часть своего задания, Амита вернулась в библиотеку. Она очень беспокоилась о времени и гадала, не светает ли наверху. Девушка решила немного оглядеться, а в другую ночь вернуться сюда и продолжить. Поместив факел в стенную скобу, она стала методично осматривать полки, при необходимости пользуясь хилой деревянной стремянкой. Многие тома обросли плесенью и грибами, все были мокрыми и подгнивали. Когда она вытаскивала их из многолетних гнезд, с полок сыпались расплодившиеся насекомые. Где-то за стеллажами шуршали крысы, готовые вот-вот принюхаться к ее беззащитным лодыжкам… Время от времени Амите мерещилось движение, прикосновение к коже, и тогда она не глядя лягалась. Однако крысы боялись факельного огня и не лезли к ней.
Она пропускала скопища маленьких книг, полагая, что планы дворца, скорее, окажутся либо в больших плоских фолиантах вроде тех, где она нашла армейские списки, либо среди свитков. Большие тома были очень тяжелыми. Их она, прижимая к груди, тащила на стол и обследовала уже там. Ей казалось, она с головы до пят перемазалась в грязи, источаемой как самими книгами, так и порослями плесени и грибка. Время, время! Но каждый раз Амита решалась просмотреть еще одну книгу в надежде, что там-то сыщутся необходимые сведения.
В итоге усталость взяла свое – спускаясь со стремянки с очередным фолиантом в руках, девушка поскользнулась и шлепнулась в воду. Окунувшись в мерзкую жижу, она быстро вскочила. Непосредственно рядом с ней пробежала крыса.
Пора уходить. Она даже не стала вытаскивать книгу из воды. Потянулась к стенной скобе забрать факел… И увидела целую груду тонко скатанных бумажных листов на самой высокой полке над выходом. Некоторое время Амита в нерешительности смотрела на нее. Потом быстро перетащила стремянку и взлетела по ступенькам. Схватила свитки в охапку и понесла на стол.
Вот они, планы! Выцветшие линии вроде бы выстраивались в контуры зданий, дорог, а может, и сточных подвалов… Точнее Амита сказать не могла. Она слишком устала, да и света недоставало. Опять-таки и время поджимало беспощадно. Она кое-как свернула добычу поплотнее, складывая свитки вдвое, замотала их в шаль, привязала на спину и заторопилась прочь.
Одолевая Гранатовую лестницу, она увидела, что снаружи вовсю разгорается утро. Понимая, что она с головы до пят в грязи и нельзя никому попадаться на глаза в таком виде, Амита очень осторожно продвигалась вперед, при малейшем шорохе прячась в утренние потемки. Несколько раз она замечала слуг или солдат, шедших навстречу. На ее счастье, полусонные люди мечтали поспать еще и не отличали ее, замершую в тени, от таких же неподвижных статуй по сторонам.
Ужасно волнуясь, девушка достигла покоев своей госпожи, заглянула в опочивальню и с облегчением убедилась, что Петалина крепко спит. Выдохнув, Амита спрятала добытые планы под тюфячком своего откидного ложа. Увы, этого оказалось мало: свитки воняли. Даже привыкнув за время пребывания в подземельях, Амита различала этот запах. Значит, надо будет их перепрятать, и как можно скорей. Но прямо сейчас не было времени. Девушка вымылась и переоделась, после чего очень тщательно составила короткую записку. Снова заглянув к Петалине, вышла в укромный садик внутреннего двора. И сунула записочку в трещину стены, в месте, скрытом густой тенью инжирного дерева…

* * * 

«Грустная жизнь у спешенного конника», – размышлял капитан Рийс.
Ночные Ястребы, конница Первой Несокрушимой, стали жертвами собственного успеха и нужд Города, которому отчаянно не хватало верховых лошадей.
Конники еще оставались в своих казармах близ Райских ворот, когда на Приморскую армию обрушился сперва сокрушительный потоп, а потом и синекожие, не преминувшие воспользоваться преимуществом. Естественно, конница тут же вскочила в седла и совершила вылазку на помощь своим. Однако сражение шло далеко на востоке; когда Ястребы подоспели, выручать было почти некого. Пехота оказалась уже выкошена, мертвые и умирающие десятками тысяч лежали на равнине. Двухтысячный верховой отряд налетел на врагов много южнее. Завязалась кровавая битва: пехотный отряд синяков был смят и вырублен до последнего человека. Вдохновленные победой, Ястребы выдержали еще с десяток стычек и вернулись в Город. Они потеряли человек сорок, зато привели полторы сотни лошадей, найденных на равнине. Многие, оставшись без всадников, с трудом находили себе пропитание и голодали.
Между тем конница последние годы жестоко страдала от нехватки ремонтных лошадей, хотя на равнинах восточнее Города коневодство процветало с незапамятных времен. Легкая кавалерия нуждалась в животных среднего телосложения, проворных и совких, но при этом выносливых и непугливых. Именно такие и ходили в табунах, кормясь сладкой травой восточных лугов. Но и военные потери их оказывались велики: столкновения и схватки часто оканчивались для них переломами ног. По мере того как исконным пастбищам начал угрожать враг, молодых лошадей переводили все ближе к Городу. А потом пастбищ не осталось совсем, и лошадей начали кормить привозным зерном, поступавшим от союзников на других берегах западных морей. По всем этим причинам возмещать убыль не получалось. Так что Ночных Ястребов высоко восславили за добытых коней. Ложка меду для подслащения горькой пилюли разгрома Приморской.
Поскольку с востока Город считался уязвимым, полководцы, в своей мудрости, решили сформировать два конных отряда. Их составили из новобранцев, посаженных на трофейных коней, а также забранных из Первой Несокрушимой и Второй Неземной. Предводитель Ночных Ястребов жаловался и возмущался, но все зря. У них забрали лошадей, вроде бы на время, и поставили в смену на охрану дворца. Конники плевались, но куда денешься?
Так и вышло, что Рийс, второй по старшинству в спешенной коннице, с двоими подчиненными прохаживался по стене южного дворцового крыла.
– Жрать охота, – пожаловался Берлингер, мрачный малый, тяжеловатый для наездника. – Брюхо уже спрашивает: «Эй, горло, тебя там, случаем, не перерезали?»
– Твоя беда, Берл, – ответил Рийс, – что ты позволяешь своему брюху думать вместо тебя. Если ты еще чуток растолстеешь, уже и на коня не влезешь. Вот тогда будет на что сетовать…
Другим поводом для постоянного недовольства среди конников было отлучение от войны, но Рийс догадывался, что про себя люди радовались передышке.
Он посмотрел вниз. Прелестный двор, милый садик. Вот инжирное дерево у контрфорса…
– И что интересного? – спросил Берлингер.
– Бабье жилище, – сказал третий, Чевия Полруки, конник-ветеран, человек с частью крови фкени в жилах. – О чем бы ты ни думал, Рийс, тебя за такие мысли точно заковать могут…
Рийс пропустил эти слова мимо ушей и пошел к лесенке в сад.
– Нам не велено в южное крыло заходить, – напомнил Берлингер. – Ты что, забыл?
– Да никуда я не вхожу, – отозвался Рийс, прыгая по ступенькам. – Отлить охота, ясно?
– Когда это ты таким застенчивым успел стать? – крикнул вслед Берлингер.
На самом деле Рийс поглядывал на этот садик уже несколько дней. Он знал, что сюда выходило всего два окна, оба высоко в башне, из покоев престарелого родственника Винцеров. Нырнув под ветки инжира, чтобы подчиненные не могли его видеть, Рийс высвободил кирпич, неплотно державшийся в стене. Сунул в карман обнаруженную в нише записку, помочился на ствол дерева и взбежал по ступеням назад…

30

Несколькими месяцами ранее Рийс сражался на северо-востоке, у Облачного хребта, где горожанам противостояла союзная армия одризийцев и племенных отрядов фкени. К тому времени Ночные Ястребы вели военные действия уже больше трех лет, и этому тяжкому испытанию не видно было конца. Синие, чуть что, отступали в непролазные горы, в лабиринты узких троп, тупиковых ущелий, пещер и тоннелей, тогда как войска Города могли рассчитывать лишь на ненадежную защиту реки Симиос. Товарищи Рийса гибли один за другим, в том числе сложил голову и его брат Парр. И все равно о возможной замене Первой Несокрушимой и пехоты, которую поддерживали конники, не было даже слухов.
Поэтому Рийс испытал чувство смутного облегчения, когда узнал, что его вместе с сотней Ночных Ястребов отрядили на усиление Тысячи, которая охраняла императора при его выезде по неведомым делам из Четвертых Восточных ворот. Сел на лошадь и двинулся в путь, избегая взглядов людей, остававшихся, в сущности, на погибель.
Иллюзий по поводу того, что они охраняют подлинного императора, Рийс не питал. Он ведь не первый год пристально наблюдал за Бессмертным. Ну, насколько это возможно для солдата, не покидающего передовой, в то время как император почти не выходит из дворца. Рийс давно пришел к заключению, что у императора было несколько заместителей-двойников. Он никогда не забывал своего детского обета, но по мере взросления эта мечта уходила все дальше. И вот теперь он просто обрадовался возможности денек-другой передохнуть от сражений. Так – своего рода безобидное развлечение…
Он ехал чуть позади императорской кареты, рядом с рыжеволосой наездницей из отряда Диких Котов. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как двигались на седле ее ягодицы. «Вот бы я был тем седлом, – размышлял он лениво, – а она сидела бы верхом… влажная, теплая…»
И тут-то грянул гром, от которого он сразу оглох!
Он пытался успокоить перепуганного коня, но раздался второй, еще более сильный взрыв. Люди и лошади полетели в разные стороны, точно смятые куклы.
Рийса вынесло из седла, он на какое-то время утратил все чувства и подумал: «Вот тут мне и конец!» Потом пыль немного улеглась, ощущения начали возвращаться к нему, и он вновь увидел ту рыжую – она каким-то образом удержалась на лошади. Рийс, плававший еще вне реальности, мог только наблюдать, а она нагнулась с седла и этак небрежно отсекла вражью руку с мечом, пытавшуюся пропороть брюхо ее коню.
Неприятельские солдаты в самом прямом смысле слова выскакивали из-под земли. Происходило это небыстро, потому что им мешали тела мертвых и умирающих людей вповалку с конями, и рыжая вполне успешно прорубала себе путь. Синие ничего не могли ей противопоставить, Рийс смотрел и отчетливо понимал, что тоже не справился бы с ней.
Потом Рийс кое-как поднялся. Он по-прежнему ничего не слышал, это заставляло его без конца озираться: сзади то и дело мерещились нападающие. Рийс поискал глазами лошадь, но увидел только мертвых и покалеченных. Возле обломков черной кареты лежал воин-синяк, из полуоторванной ноги хлестала кровь… Рийс подошел, перерезал ему горло и сразу почувствовал себя лучше. Из клубов густой пыли прямо на него рысью выбежал конь. Рийс свистнул, но тут же сообразил, кто конь, вполне вероятно, тоже оглох. Он помахал рукой, подзывая лошадь командой, известной всем коням Ночных Ястребов. К его удивлению, лошадь послушно подошла. Рийс вскочил в седло и дал шпоры. Где та женщина?
Когда он наконец ее увидел, она сидела на корточках возле раненого: у парня была сломана рука, перелом выглядел скверно. Воительница сняла шлем, густые медные пряди трепал ветер. Пока Рийс любовался, она подхватила волосы и кое-как свернула их в узел на затылке, чтобы не мешали. Эти волосы… суровый профиль… богиня-воительница, да и только! Правда, богиня достаточно грязная от пыли и пота. Вот она дружески тронула раненого за уцелевшее плечо. Парень тоже носил доспехи Диких Котов. Может, любовник? Женщина встала и начала оглядываться. Ее взгляд скользнул по Рийсу, будто по пню, и она зашагала прочь. Рийс посмотрел на раненого. Тот сидел, откинув голову и закрыв глаза, ему было больно…
«Да я же знаю его!» – вздрогнув, сообразил Рийс.
– Эван? – спросил он, подойдя и опустившись на корточки.
Солдат устало приподнял веки, но никакого узнавания в его глазах не отразилось. По серому лицу струился пот, он нянчил больную руку. Рана выглядела плачевно: сквозь кровавую плоть выпирала белая кость.
– Эван, это я, Рийс…
За годы, минувшие с той ночи клеймения, они сталкивались несколько раз, даже какое-то время вместе служили.
Эван сморгнул пыль с ресниц и наконец-то кивнул.
– Сукин ты сын, – пробормотал он с чем-то похожим на свое обычное выражение. – Живой еще, значит, а, Рийс? Вроде как за лошадьми навоз грести подрядился?
Рийс расплылся в улыбке. Здорово было снова повидать Эвана.
– А где Парр?
Этот вопрос Рийсу успел надоесть. Они с братом служили бок о бок больше двадцати лет. С тех пор как тот погиб, люди только и делали, что спрашивали: а где Парр?
– Нету его, – ответил он коротко.
– Лураса не найдется? – Эван снова откинул голову и закрыл глаза.
– Есть чуток… – Рийс вытащил из сумки пакетик.
Веки Эвана приподнялись.
– Спасибо, – поблагодарил он. – Надо пожевать, покуда костоправ не добрался…
Рийс вытащил катышек сушеных листьев и вложил Эвану в рот. Тот долго разжевывал их, после чего с облегчением вздохнул.
– Нас все меньше, – немного неразборчиво выговорил он. – Ранул тоже погиб…
– Вот как? А я и не слышал.
– Зато я Эриша, сучонка, нашел…
Рийс нахмурился, – похоже, боль туманила разум его старого друга.
– Эриш подевался неизвестно куда тридцать лет назад. Ты уверен?
– Имя переменил… сучонок, – повторил Эван. – Думал, я не дотумкаю…
Собрав все силы, он приподнялся и, дотянувшись, с настойчивостью пьяного прошептал на ухо Рийсу:
– Надо всех вместе собрать…
– Собрать? Кого?
– Эриш… Он теперь – Фелл Эрон Ли…
Рийс изумленно уставился на него. Про Фелла Эрона Ли слышали решительно все.
– И еще Сароан…
– Кто?
– Государыня… блюстительница…
– Ей-то какое до нас дело?
– Она… сука хладнокровная… надо поскорей сделать это… Не то все умрем. Нас и осталось-то всего трое…
– Она… – Рийс огляделся. – Эта Сароан. Она тоже хочет, чтобы он  умер?
– Еще как. – Эван кивнул. – Больше всех.
Рийс так ничего толком и не понял. Его друг надолго умолк, не иначе впав в забытье, и Рийс просто сидел рядом, дожидаясь появления лекаря. Постепенно его мысли вернулись в привычное русло, и наконец он тихонько толкнул Дикого Кота:
– Эван, ты тут с такой бабец разговаривал…
Эван не открыл глаз, но все-таки улыбнулся и не очень внятно ответил:
– Узнаю старину Рийса… – И слабыми пальцами сжал его руку, чтобы попросить: – Ты уж присмотри за ней ради меня…
– Присмотрю, – пообещал тот. – Если хоть какая возможность будет. Вы с ней…
Но Эван снова обмяк.
– Индаро… – пробормотал он, снова уплывая в забытье.
Много недель спустя, когда Приморская уже перестала существовать, а Ночные Ястребы оказались на охране дворца, Рийса в его казарме у Райских ворот отыскало послание. Коротенькая записка, всего несколько слов: «„Толстый пони“, завтра в полдень». И подпись: «Сэми». Рийс долго разглядывал письмецо. Теперь, из дали времен, детское обещание разделаться с императором выглядело таким наивным! Он пожал плечами и не стал принимать поспешных решений. Тем не менее благодаря ошибке в расписании смен именно назавтра он оказался свободен. И естественно, сказал себе: «Ну, схожу я в „Толстый пони“, что за беда?»
Таверна располагалась в Бурманском конце, возле Третьей Имперской стены. Маленькое темноватое заведение, разившее гнилью, несвежим потом и кислой брагой. Рийс толкнул дверь. Глаза не сразу привыкли к полумраку внутри. За столами было полно работяг и проституток, но ни единого солдата. Он стал оглядываться, ища глазами Эвана Броглана.
К нему тут же подвалила шлюха в потасканном красном платье и шарфом на волосах.
– Золотко, не угостишь девушку? – Она взяла его за пояс.
Рийс с отвращением посмотрел на эту женщину, годившуюся ему в матери. Усеянный блестками шарф скрывал изрядно поседевшие волосы. Он покачал головой.
Шлюха потянулась к нему, потерлась носом о его ухо.
– Быстро за мной, дубина! – прозвучал неожиданно жестко шепот.
Делать нечего, он последовал за женщиной узким коридором, а оттуда – в загаженный проход.
– Эван говорил о тебе, – обернувшись, сказала она. – Только не предупредил, что ты дураком родился!
Она была довольно высока, средних лет, узколицая и тощая, как клинок, со светлыми глазами навыкате. Рийс мигом невзлюбил ее.
– Откуда мне было знать, кто меня встретит… – буркнул он.
– Ну так теперь знаешь. Знаешь ведь?
Она смотрела на него раздраженно, словно строгая школьная учительница.
– Ага… знаю, – пробормотал он.
– Когда-то, юным солдатом, ты дал клятву. И до сих пор не исполнил ее.
Он промолчал. Он никогда и ни с кем этого не обсуждал, кроме брата.
– Да знаю я об этом, все знаю, – с прежним нетерпением проговорила она. – Тридцать лет назад пятеро мальчишек торжественно поклялись, что убьют императора. Теперь их осталось трое, но зато цель сделалась достижимой. Эриш и Эван уже выбрали, на чью сторону встанут и какую роль выполнят. Но нам нужен кто-то, уже имеющий доступ во дворец!
И она вкратце изложила ему план покушения.
– Значит, я на шухере должен стоять? – спросил он, нахмурившись. – Впустить вражеский отряд, а потом стоять в сторонке и хлопать в ладоши, пока Эриш делает дело. Я и сам не прочь…
– Фелл – наша главная надежда.
– Фелла здесь нет, а я вот он. Я же дворцовый стражник, забыла?
– А кто, по-твоему, это устроил, олух?
Рийс уставился на нее. Переговорив с Эваном, он постарался выяснить как можно больше о Сароан и обнаружил, что государыня блюстительница, помимо прочего, отвечала за развертывание войск во дворце. Он только не догадался сопоставить одно с другим.
– Мы еще кое-кого внедрили в Алый дворец, – продолжала она. – Это девушка, ее приставили служить шлюхе Марцелла. Она будет передавать тебе сведения, а ты – присматривать за девчонкой.
– Так я не просто на шухере, а еще и нянькой быть должен? – И Рийс ядовито добавил: – А если мне вдруг подвернется возможность добраться до нашей цели, ну, скажем, он будет стоять один в комнате и ко мне спиной. Разрешение-то дадите?
– Женщин не любишь? – Она тонко улыбнулась.
«Люблю, – подумал он. – Это просто ты мне не нравишься».
– Император – не как все люди, – сказала она. – Его очень трудно убить. Поэтому надежда у нас только на Фелла. И возможно, никто из нас не переживет покушения. Так что и у тебя есть шанс погибнуть ради Города.
– Вот уж только и мечтал – за Город погибнуть… – Рийс нахмурился. – Я императора грохнуть хочу и благополучно сбежать! Так что если возможность подвернется, я уж ее не упущу!
– Не забывай, что Фелл тоже хочет его убить. И Эван Броглан хочет. Эван, кстати, единственный, кто никогда не упускал из виду вашу давнюю клятву. У остальных было очень много других дел. Фелл всё своих воинов уберегал, ты бегал по бабам, а Ранул… Хотя Ранул, пожалуй, стоил вас всех!
– Что с ним случилось?
– Мне пора. – Сароан пропустила вопрос мимо ушей. – Мы больше не встретимся. На связи с тобой будет Броглан. Если понадобится, можешь оставлять в «Толстом пони» записки для Сэми, нам их передадут.
Вот так Рийс и влип в заговор. Он выполнял все, что ему велели. В частности, лично препроводил девчонку Амиту к ее новой хозяйке – шлюхе Петалине. Амита понятия не имела, кто он такой, но Рийс воспользовался случаем и хорошенько к ней присмотрелся. Бледненькая, светленькая, на вид – не больше пятнадцати. У нее был целый водопад блестящих волос, и временами она пугливо прятала за ними лицо. Рийс невольно спрашивал себя: да что ж это за заговор такой, что решились использовать подобное существо? И какая от девчонки может быть польза?
Иногда вечерами он наблюдал, как она снует туда-сюда по дворцу, и удивлялся ее упорству, хотя и считал, что она попусту тратила время. Однажды Рийсу даже пришлось убить стражника, кравшегося за Амитой темными переходами. Правда, он подозревал, что стражник не шпионку в ней заподозрил, а всего лишь намеревался юбку ей задрать. Может, и так; Рийс все равно не собирался подобного допускать. Он оттащил мертвеца на нижний, затопленный уровень и проследил, чтобы тело утонуло.
Присмотр за Амитой был нежеланной обязанностью, тягостной и раздражающей. Однако, когда пришла весть о ее смерти, как же он о ней горевал!

* * * 

Сестры Петалина и Фиорентина происходили из семьи, которую боги не благословили рождением сыновей. Отец с малолетства приучил дочерей охотиться, скакать на лошадях за гончими псами, бегать, плавать, владеть мечом, что отнюдь не исключало традиционных девичьих занятий вроде танцев и пения. Уже следующее поколение девушек загнали на передовую умирать тысячами на полях сражений под стенами Города, но в те дни воспитательные приемы их отца рассматривали как безобидное сумасбродство.
Петалина сидела в пиршественном зале императора за столом, буквально скрипевшем под грузом золотой посуды, узорчатых подсвечников и столовых приборов. Здесь были удивительные букеты заморских цветов, украшенных чучелами колибри и ярких рыбок. И это еще не считая целых гор изысканной еды и моря вина. Интересно, что теперь сказал бы о своих дочерях их отец?
Она посмотрела туда, где сидела Фиорентина: та слушала, что ей шептал на ухо ее муж Рафаэл Винцер. Наверное, сестра почувствовала взгляд Петалины: подняла глаза и улыбнулась. От Рафа не укрылся взгляд жены, он тоже повернул голову и приветственно поднял кубок.
– Не желаешь ли еще вот этих маленьких рыбок? – спросил нудный чужеземец, сидевший рядом.
Кажется, он решил, что взгляд Петалины предназначался ему, и предлагал ей корзиночку с сушеными рыбешками, считавшимися в его стране деликатесом. Ну и чудный же народ! Море кругом Закатных островов кишит великолепной живой рыбой, но тамошний люд превыше всего ценит вот эту засушенную, зубы сломаешь, гадость, похожую на соленое дерево.
– Спасибо, не стоит, – глядя ему в глаза, мило улыбнулась Петалина. И добавила извиняющимся тоном: – Что-то сегодня совсем нет аппетита.
Он снисходительно улыбнулся, словно она только что подтвердила общеизвестное мнение: настоящие дамы никогда не едят, по крайней мере прилюдно, и вообще не сознаются, что нуждаются в пище. Петалина улыбнулась, вспомнив, как несколькими часами ранее они с Марцеллом, после очень неслабых любовных баталий, умяли на двоих баранью ножку; она яростно обгладывала кости, а Марцелл смотрел на нее и посмеивался.
Вот бы сейчас он был здесь, с ней! Увы, соседнее кресло пустовало, не давая никакой возможности отделаться от посла. А у того имелась только одна тема для разговора, и, как ни старалась Петалина расспросить его то про семью, то про обычаи его родины, он упрямо садился на любимого конька. Вскоре Петалина знала о рыбе уже все, что только можно, и даже несколько больше. Она стала оглядываться в поисках хоть какого-то разнообразия. Петалина не отказалась бы поболтать с соседом напротив, молодцеватым капитаном военного флота островов, но между ними торчала целая стая летучих рыб, раскрашенных и насаженных на деревянные спицы. «Ну некуда деваться от рыбы», – с отчаянием подумала она, невольно хихикнула, замаскировала кашель смешком и вновь напустила на лицо учтивое выражение.
– Говорят, Закатные острова очень красивы? – обратилась она к послу, откидываясь на спинку кресла и поворачиваясь таким образом, чтобы он засмотрелся на ее грудь.
Марцелл внушал ей, насколько важны торговые связи. А то она без него об этом не знала. Посла нужно было очаровать и осчастливить. Пусть получит все, чего ни захочет… «Прямо так уж и все?» – лукаво спросила она.
Посол, как и следовало ожидать, мгновенно прикипел взглядом к двум холмикам шелковистой розовой плоти и пробормотал:
– О да, моя госпожа, они прекрасны.
С трудом перевел взгляд на ее лицо и был вознагражден настолько теплой и даже пылкой улыбкой, что на лбу мгновенно выступил пот.
– Кого это ты нахваливаешь, господин мой? – прозвучал низкий голос. – Мою ненаглядную Петалину?
Сильная рука легла на ее плечо, потом скользнула вниз по спине, и в кресло, пустовавшее рядом с ней, ловким движением опустился Марцелл. У Петалины, как всегда, захватило дух от одного его присутствия. Она увидела, как взгляды всех за этим столом обратились в сторону ее возлюбленного.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Марцелл огляделся, приветствуя знакомых – кого улыбкой, кого кивком. Потом посмотрел на Фиорентину и поднял бокал, повторив ее жест, сделанный чуть ранее.
– В самом деле, – сказал посол, когда Марцелл вновь повернулся к нему, – красота госпожи Петалины превыше всяких похвал. Она… она…
Если он и обладал дипломатическим красноречием, в этот миг оно полностью изменило ему: он никак не мог подобрать нужное слово. Петалина отчасти ожидала, что он уподобит ее красивой рыбешке. Гости молча следили за его мучениями.
– Подобную красоту дважды в жизни не встретишь, – кое-как завершил он свое славословие.
Петалина мило улыбнулась ему. Догадывался ли бедняга, что оскорбил всех остальных дам за столом? Она вновь посмотрела на Фиорентину. Та хранила серьезный вид, но глаза поблескивали. Вот она что-то сказала мужу. Раф отодвинул сложную композицию из роз и наклонился через стол, отвлекая островного посла. Любителю рыбы пришлось извиниться перед Петалиной и повернуться к нему.
«Ты у меня прелесть, сестренка», – подумала Петалина.
– Надеюсь, – тихо спросил Марцелл, – ты ему не давала скучать?
Она вскинула на него глаза. Братья Винцеры уродились весьма несхожими. Марцелл был крупным, широкоплечим и светловолосым, Рафаэл – пониже ростом, изящнее, с темными волосами и бородой. Одинаковыми были только глаза, черные, как полночное небо. Даже не темно-карие, какие можно видеть у людей восточных племен и уроженцев пустошей юга. Тут была сплошная чернота, непроглядная и влажно-блестящая. Они временами пугали Петалину, эти глаза…
– Его, как и большинство мужчин, нетрудно развлечь.
– То-то я и смотрю, ты его своим бюстом впечатляла…
Она пожала плечами:
– Да я бы всю одежду с себя сорвала и верхом на него запрыгнула, лишь бы он о рыбе перестал рассуждать!
Марцелл рассмеялся.
– Итак, – сказал он, – теперь, когда вы с ним как следует познакомились, не посоветуешь ли, кого ему подослать на ночь?
– Легко! Мальчика.
– Но его прямо заворожили твои прелести… – Марцелл поднял брови.
Петалина улыбнулась ему. И, совсем понизив голос, объяснила:
– Всех мужчин завораживает женская грудь. Но одни желают припасть к ней, зарыться и раствориться, отдаться и покориться… а другие замирают в ужасе. Так вот, он смотрел, как мышь на змею. Это человек до крайности нерешительный, он и любовного удовлетворения склонен искать только в чем-то знакомом. Уж поверь мне: наш рыбный посол будет в восторге от смазливого юноши, а еще больше – от двух. Только пусть все будет сделано очень осторожно и скрытно, ибо он, как все важные люди, очень озабочен, хорошо ли о нем станут думать.
– Как все важные люди? – повторил Марцелл, откинувшись на спинку кресла и строго посмотрев на нее.
– Да, любовь моя, – самодовольно подтвердила она. – Даже тебя, когда ты был помоложе, я уверена, волновала чужая оценка. Просто это было так давно, что ты успел позабыть.
Говоря так, она вновь задумалась, сколько же ему лет. Уж верно, не меньше семидесяти: они встретились тридцать лет назад, и он тогда уже был немолод. Но в его волосах по-прежнему золота больше, чем серебра, чисто выбритое лицо почти лишено морщин – ну разве что в уголках глаз. И сила его не шла на убыль, скорее, прибывала. Как же она за него боялась! Марцелл более полугода провел на передовой – и каждый раз, когда он отправлялся в бой со своими войсками, ее охватывал страх. Что, если она больше никогда его не увидит? У него в жизни была одна великая цель – прекратить войну. По крайней мере, так он ей говорил. Но, если подумать, чем бы он занимался без этой войны? Петалина всерьез опасалась, что, если вдруг мечта Марцелла исполнится и война завершится, он, выйдя в отставку, очень быстро состарится и умрет.
Тут она поймала его взгляд, и ей в который уже раз показалось, что он прочел ее мысли.
Между тем подали очередную перемену блюд, слишком дорогих и обильных для Города по нынешним временам… и которым предстояло большей частью пропасть втуне. Марцелл, которого обслужили первым, тронул ножом сверток красных и зеленых листьев. Внутри обнаружилась горка розовых креветок. Петалина тихо застонала от отвращения.
– Ешь! – велел он ей с напускной строгостью. – Эти креветки умерли, чтобы мы могли жить… Господин посол! – окликнул он.
Она с готовностью подалась назад, чтобы не мешать им разговаривать: это давало ей предлог не притрагиваться к еде.
– Завтра мы сможем побеседовать без помех, – сказал Марцелл островитянину. – Я тут просто подумал, не будете ли вы заинтересованы в новом торговом соглашении…
– О каком соглашении речь, государь?
Двое товарищей посла, сидевшие поблизости, тут же бросили притворяться, будто заняты разговором с вельможами низшего ранга, и повернулись послушать.
– Закатные острова славятся своими лесными богатствами. Я слышал, у вас там нетронутые дубравы и буковые леса.
– Верно, – учтиво кивнул посол. – Правда, наши западные союзники забирают всю излишнюю древесину и просят еще. Они возводят новый город и скупают весь строительный камень и лес, какой только могут достать. У нас с ними масса договоренностей…
– И эти соглашения оговаривают длину и толщину поставляемых бревен?
– Конечно, государь мой.
– Значит, ничто не будет препятствовать и нашему договору, – сказал Марцелл. – Вы поставляете своим союзникам строительную древесину. Ну а то, что недотягивает до оговоренных размеров, пригодилось бы нам. На кареты, на мебель…
Петалина гадала про себя, с чего бы у ее возлюбленного да вдруг такой интерес к дереву. Верно, дерева в последнее время не хватало, поскольку одетые дубовыми рощами холмы на юге оказались в руках неприятеля. Но не Марцеллу же, верховному правителю Города, торговаться из-за мелких поставок?
– Когда отдашь должное угощению, господин мой, – он тем временем тепло улыбнулся послу, – не присоединишься ли ко мне в Змеиной комнате для беседы?
– Почту за честь, государь. – Посол торопливо отложил вилку, хотя еще не покончил с едой.
Они поднялись. Марцелл повел посла в узорные двери в дальнем конце зала. Сопровождающие, на которых приглашение не распространялось, переглянулись и с удовольствием обратились к закускам.
Видя это, Петалина улыбнулась. Никто не говорит Марцеллу «нет».

* * * 

Закатные острова тысячелетиями наслаждались счастливой безвестностью. Местные проживали жизнь, занимаясь рыбной ловлей, рубкой леса и строительством судов. Собственно, все сношения с внешним миром и сводились к торговле этими самыми судами: от небольших рыбачьих лодок с обшивкой внакрой до более крупных торговых кораблей. Нынешний посол островов и сам тридцать лет был рыбаком. Потом эти земли угодили в поле зрения бедствующего Города, готового платить втридорога за древесину для своих зданий и за рыбу на прокорм жителей. И на острова хлынул золотой поток, а вместе с ним – цивилизация и, как следствие, более четкая иерархия власти. Считаные годы спустя на Закатных островах процветала бюрократия, существовало правительство, работали министры, банкиры, посредники и ростовщики. И простой рыбак, оказавшийся другом вновь назначенного министра, оставил преданную жену и детей и отправился к самому знаменитому двору этого мира – лгать во имя своей страны.
Он очень скучал по жене и троим подрастающим ребятишкам, по дому из золотого дуба на дюнах, поросших высокой травой: как она колыхалась и шуршала на морском ветру! Город ему ужасно не нравился. Каждый шаг здесь как будто уводил его все дальше от естественного мира приливов и отливов, лета и зимы. Здесь был лишь камень, нагроможденный тысячелетиями. Он чувствовал у себя под ногами напластования городских поколений, и все они смердели кровью и смертью. Едва поселившись во дворце, он начал испытывать смутное беспокойство. В глубине души с каждым часом росла ни на чем вроде бы не основанная, но непреложная убежденность: не выйти ему отсюда живым…
Он ведь был далеко не дурак. Он понимал, каким его видели другие, он верно угадывал за улыбкой куртизанки коварное лукавство. Ей велели его развлекать, и она выполнила приказ, но гордость вынудила ее приоткрыть свои истинные чувства. Она им забавлялась, взирая со снисходительным презрением. Догадывалась ли она, какой он ее видел? Стареющая шлюха… кукольное личико, девичий наряд…
Если императорский пиршественный зал предназначен был впечатлять, то Змеиную комнату выстроили с целью внушать волнение и тревогу. По меркам Алого дворца это было совсем маленькое помещение. Довольно широкое, но с очень низким потолком. И повсюду: на потолках, полах, стенах и мебели – были изображены змеи. Нарисованные, резные, в виде чучел… И живые – в больших стеклянных сосудах. Посол огляделся, ему стало не по себе. Не то чтобы он боялся змей, вовсе нет. Просто никогда прежде не видел их столько сразу.
– Надеюсь, ты не возражаешь против змей? – озорно поблескивая глазами, спросил Винцер. – Думается, строители, кем бы они ни были, имели в виду напугать посетителей, лишить душевного равновесия и подавить. Хотя на самом деле бедные твари способны напугать только ребенка. Вот блестящий пример того, что «больше» не всегда значит «лучше»!
Посол слегка успокоился. Он побаивался неизбежной встречи с Винцерами, но до сих пор братья были сама любезность, беседовали открыто и прямо. Он успел решить про себя, что таким могущественным и обаятельным государственным мужам не было нужды в околичностях. Вот Марцелл: рослый, прекрасно сложенный, с пышными светлыми волосами и красивый свежей юношеской красотой. Сколько же ему лет? Посол прикинул про себя: около сорока, может, чуть больше. И эти темные глаза так резко выделяются на белом лице…
– Как тебе Город? – дружелюбно спросил Винцер, усаживаясь на обитый змеиной кожей диван и жестом приглашая гостя присоединиться.
Посол, провожаемый со всех сторон десятками змеиных глаз, опустился на краешек дивана.
– Он поражает, – честно ответил островитянин. – Я бывал здесь… много лет назад, еще ребенком. Я видел императора на военном параде. Это было выдающееся событие в моей юной жизни. Могу только пожалеть, что император сегодня не почтил нас своим присутствием.
– Бессмертный не посещает пиров.
От этих простых слов в комнате как будто сразу сделалось холоднее. Посол ощутил, как ледяные ниточки начали расползаться глубоко в животе.
– В этом году наших островов достигли слухи о его смерти… – с волнением проговорил он. – Я очень рад, что они оказались ложными!
Вельможа словно и не услышал его.
– У тебя наверняка уйма дел, – сказал он, хотя такое утверждение было весьма далеко от истины. – Поэтому перейду сразу к сути. Древесина меня интересует меньше всего. С этим разберутся многочисленные чиновники, ведающие поставками. У меня есть предложение к тебе и к твоему правительству. – Он подался вперед, и все мальчишеское в нем разом исчезло. – Тебе, возможно, известно, что величие Города зиждется на труде рабочих при плавильнях в северных пустошах. Их труд тяжел, смерть уносит многих. Между тем война значительно сократила население и Города, и подвластных нам земель. Теперь срочно нужны рабочие, чтобы не останавливались плавильни.
Посол молчал, не понимая, куда клонит собеседник.
«Страна у нас маленькая, – думалось ему. – Рыбаки, лесорубы… Где мы возьмем вам лишних рабочих?»
– Западнее вас, – продолжал Марцелл, – как я понимаю, лежат обширные земли, еще не слишком освоенные. До них можно добраться по морю за пару недель.
– И?.. – по-прежнему не улавливая смысла, спросил посол.
– И там живут тысячи, десятки тысяч возможных рабочих. Город готов щедро оплатить доставку сюда мужчин и женщин, годных для работы в плавильнях.
Некоторое время длилось молчание. Потом островитянин спросил:
– Рабов?
– Рабочих. Мы давно установили, что рабы и осужденные преступники слишком быстро умирают. В отличие от них рабочим предлагают подписать контракт на год. Это официальный документ, равно обязывающий и работника, и Город. Он дает человеку надежду, что через год, если останется в живых, он вернется домой с хорошим заработком. Надежда поддерживает людей. Во всяком случае, некоторых.
«Так вот зачем мы здесь, – подумал посол. – Вот ради чего нас пригласили, поили вином, кормили деликатесами и льстивыми словесами. Он желает сделать нас работорговцами…»
Земля заколебалась под ногами. Жуткое чувство усилилось многократно.
Пытаясь потянуть время, он разыграл простодушие:
– Но с чего бы им соглашаться ехать сюда?
– Чтобы заработать.
– На их условиях?
– На условиях Города.
– Значит, ты хочешь, чтобы мы пустились в плавание к тем землям на западе, наловили жителей, посадили на корабли… Силой?
Марцелл пожал плечами: какая мне разница?
– И привезли их сюда, чтобы они умерли на службе Городу… За что нам и будет заплачено.
– И весьма щедро.
– Я не могу… по совести… – начал было посол, глядя в пол. Потом его осенило. – Я должен вернуться и обсудить твое предложение в узком кругу, – сказал он, изобразив тонкую и, как он надеялся, очаровательную улыбку. – У меня нет полномочий принимать такое решение в одиночку. Мы в самом скором времени сообщим тебе о нашем решении.
Он снова поднял глаза на Марцелла. Лучше бы он этого не делал! Тот не то чтобы помрачнел – с его лица просто пропало всякое выражение. Он вдруг стал казаться старше и уже выглядел ровесником отцу посла. А его глаза… из них исчезла всякая жизнь. Они как будто растаяли, сделавшись двумя дырами в пустоту.
Посол испуганно заморгал.
– Ты лжешь, – напрямую заявил Марцелл, и его голос был холоден, точно зимнее море. – Лжешь, потому что ты слабак, не смеющий заявить «нет». Вот тут, кстати, ты прав: мне не стоит отказывать.
Каждое слово было исполнено зловещего смысла и звучало будто заклинание, убивающее в комнате энергию жизни.
Марцелл молчал. Странные глаза Марцелла не давали послу шевельнуться.
– Я… нет… я… – только и смог выдавить островитянин.
Его словно затягивало в эти глаза-дыры. И его, и помещение… дворец, Город, весь мир… Жуткие провалы, которые никогда и ничто не сможет наполнить… Сейчас его туда засосет, и он будет обречен на вечный кошмар пустоты.
Ужас сдавил горло. Он неподвижно сидел на диване, но ему казалось, что он уже плыл, кружился в водовороте и его руки и ноги безвольно полоскались в потоках… Здравая часть рассудка молила о сердечном приступе, о блаженном забытье обморока… он тонул в черноте, борясь за последний в жизни вздох… мир мчался к концу, падали небеса, а он все пытался вдохнуть и…
– Да, – выдохнул он.
И пришло облегчение.
Он так и не потерял сознания и не имел причины счесть случившееся наваждением. Весь следующий час он пролежал, свернувшись калачиком на том же диване, обитом змеиной кожей, колотясь от страха. У страха имелась конкретная причина – Марцелл. Марцелл и все то, что тот мог сотворить с ним самим, с его женой и детьми. Он даже думать не мог о том, чтобы снова оказаться с глазу на глаз с этим человеком.
В конце концов двое других островитян, товарищи посла, забеспокоившись, разыскали его, под руки вывели из Змеиной комнаты и уложили в постель. В ту ночь он так и не уснул, а на другой день не глядя подписал все бумаги, которые ему принесли.
По дороге домой его хватил удар. Благодаря заботам любящей жены он протянул еще полгода, но так больше и не произнес ни единого слова.

* * * 

Змеиную комнату выстроили два века назад, и некогда она служила спальней главе судебного ведомства. Она располагалась глубоко в недрах дворца, единственное окошко выходило в какой-то из бесчисленных внутренних двориков. Верховный судья был важным вельможей; ради него в уголке дворика, прямо в стене, устроили отхожее место со смывом. Это был потайной закоулок, одной дверью сообщавшийся со спальней, а другой – с двориком. Внутреннюю дверь со временем замуровали и забыли, однако наружная еще существовала, как и сама темная каморка. Из нее ничего не было видно, но зато хорошо прослушивалось все, что происходило в любимой гостиной Марцелла Винцера.
В Змеиной комнате настала тишина, потом открылась и закрылась дверь. Слушавший невольно задумался, а жив ли еще несчастный посол. Впечатление складывалось такое, что верховный правитель Города его попросту задушил. Шпион пожал плечами: собственная безопасность волновала его больше, чем судьба чужеземца. Он высидел в закутке еще несколько весьма беспокойных часов, ожидая кромешной ночной тьмы, и лишь тогда выскользнул во дворик, чтобы вернуться в свою комнату и написать донесение.

31

Утром следующего дня Дол Салида прочел написанную мельчайшим почерком записку, поджег ее и выждал, пока бумага не осыпалась пеплом.
Донесение содержало очень мало нового. То, что рабы являлись жизненной необходимостью, давно не было тайной. Город напрягал последние силы. Население таяло; человек призывного возраста стал редкостью на улицах, да и дети, занятые работой или игрой, попадались все реже. Когда сам Дол был мальчишкой, он несколько лет посещал школу, а ведь он рос в Баренне, считавшейся бедным кварталом. Теперь там не было школ. Слишком мало стало детей, а учителя и вовсе перевелись. По сути, Город населяли старики да калеки, никого не помнящие и всеми позабытые. Требовались работники, чтобы добывать, плавить и обрабатывать оружейный металл, строить корабли и возводить укрепления.
Да, размышлял Дол, Город определенно нуждается в рабах. И Марцелл, похоже, дошел до отчаяния, если сам занялся поисками. Что он учинил над послом, принуждая к согласию? Донесение шпиона не проясняло этого. Марцелл слыл безжалостным человеком. Иначе вряд ли он занимал бы свое нынешнее положение. Но до полусмерти придушить посла союзников, вымучивая согласие? Как-то это было… слишком уж грубо. Марцелла знали как человека уравновешенного, к тому же, если верить записке, посол не сказал ничего такого, чтобы разгневать его. Дол Салида запросил дворцовые службы. Ему сообщили, что посланники отбыли восвояси рано утром – все налицо живые и здоровые.
Дол снял с полки над головой тяжелую папку с бумагами. Она была озаглавлена «Халлор» и содержала подробнейший, утомительный в своей дотошности отчет о ежедневных деяниях купца из Отаро, интересовавшегося производством доспехов. Этот человек вправду существовал, но Долу сейчас был нужен не он. В папке хранился отчет, составленный условным письмом (личной разработки мастера урквата). Условное письмо было еще одним наследием его лагерной жизни, а отчет касался Марцелла.
Здесь было все, что Дол когда-либо слышал о верховном правителе Города, все, что он о нем читал, выяснял в разговорах с людьми, встречавшими Марцелла как внутри дворца, так и вовне, его домашними слугами и родственниками этих слуг… Если при нем упоминали Марцелла, в папке появлялась записка с датой и временем разговора, с именами участников и отсылками на личное дело каждого.
Дашаул, главный начальник внутренней разведки Алого дворца, использовал Дола и его необозримую сеть друзей, родственников и знакомых для выявления уклонистов – в основном девушек, но, бывало, и юношей, пытавшихся избежать службы в армиях Города. За это ему платили, пусть не так и много. Задание изучать Марцелла – если уж на то пошло, шпионить за ним – отнимало не так много времени, но требовало очень большого внимания. И он делал это бесплатно. Давшая это задание с самого начала выразилась предельно ясно: наградой будет лишь ее благодарность. И некий расплывчатый шанс на дальнейшее повышение.
Дела были заведены на всех старших представителей великих семейств, хотя военным и политическим влиянием ныне обладали очень немногие. Папки, посвященные Гильомам и Ханам, были самыми толстыми. Марк Рэй Хан и Рив Гильом десятилетиями не бывали в Алом дворце. Тем не менее каждый по-своему являлся весомым игроком. Марк, примерно ровесник братьям Винцер, был старшим полководцем, больше не принимавшим участия в разработке императорских стратегических планов: у него была своя армия, с которой он отправлялся куда хотел. Тем не менее он был очень важен для Города: блестящий командующий, обожаемый своими войсками. Дворец был вынужден мириться с его своеволием и неортодоксальным ведением боя, ведь правящая верхушка просто не могла позволить себе его потерять. Опять же, Рив Гильом был политиком из тех, кто в любой мелочи оставался непреложно верен Бессмертному. И вот поди ж ты – такой человек пребывал под домашним арестом и уже двадцать лет не покидал своего имения на Выступающем берегу.
Папка, озаглавленная «Халлор», была лишь одной из многих. Дол Салида все их время от времени просматривал в укромной тишине ночи. Из-за постоянной боли в ноге он очень давно перестал спать в постели. Он вообще редко по-настоящему спал – так, придремывал в кабинете.
Он пополнил документы по Марцеллу, внеся новые записи своим мелким, выверенным почерком. Потом выправил небольшой отчет, касавшийся посланника островов.
После этого Дол занялся сообщениями о смерти императора, которых за минувшие годы накопилось многие сотни. Покончив и с этим, откинулся в кресле и позволил всему, что узнал, свободно плыть в памяти.
Бессмертный был императором, сколько Дол себя помнил. И все попытки установить, когда же он взошел на престол, оказывались напрасными. Всех императоров Города именовали Бессмертными, поэтому даты передачи престола выяснить было решительно невозможно. Кроме того, исследование в этом направлении приходилось вести очень осторожно. Само предположение, что титул «Бессмертный» следовало понимать не вполне буквально, могли счесть едва ли не государственной изменой.
Совсем другое дело – Марцелл. Вот уж кто был воплощенная целостность: солдат, политик, историк… Но и у него не обходилось без маленьких слабостей. При всем том, что он играл основополагающую роль в Городе, то бишь в ведении войны, Марцеллу было угодно по полгода проводить на передовой, сражаясь во главе своих войск. Дол Салида считал подобное поведение безрассудным: он-то хорошо знал, что случайное копье или злосчастный удар меча со званиями не считается. Если погибнет верховный правитель, как вообще Город сможет вести войну?
Другой слабостью Марцелла была его связь с Петалиной. Он был женат на Гиулии Рэй Хан, сестре Марка, но та давно вернулась в фамильный дворец на Щите и жила с родителями, оставив Марцелла развлекаться с его куртизанкой. Не то чтобы Дол осуждал его из моральных соображений, он просто удивлялся такому изъяну твердокаменной личности. Опять же, это здорово облегчало жизнь ему самому; если Петалина и заметила, что он чаще заглядывал к ней именно тогда, когда Марцелл бывал в городе, то ничем этого не выдавала.
Вспомнив о Петалине, Дол вновь задумался о ее новой служанке Амите. Несколько вопросов, заданных кому надо, выявили, что если у кого точно не бывало такой горничной, так это у Керров. Ну хорошо, и откуда же она в таком случае взялась? Может, ее сам Марцелл приставил за Петалиной смотреть? Или некто неизвестный – за Марцеллом шпионить?
Вероятность, что за Амитой стоял именно Марцелл, была единственным обстоятельством, не дававшим Долу тотчас же учинить ей допрос.
Дворцовые интриги сплетались таким запутанным клубком, что вопрос о верности кому-то одному лучше было не ставить. Если девчонка шпионила за Марцеллом, Дола это нисколько не волновало. Марцелл был фактическим правителем Города. И, будучи таковым, являл собой средоточие всеобщего интереса.
Внезапно заметив, что тело начало затекать и неметь от долгого сидения в кресле, старый солдат зашевелился и с трудом встал. Вытянул бесполезную ногу и тихо выругался, тотчас взмокнув от боли.
«Будь я немного храбрее, – подумал он, – настоял бы, чтобы ее отняли, и не пожалел бы небось».
Нагнувшись, он выглянул в окно кабинета. Небо на востоке едва заметно бледнело, обещая рассвет, улицы еще тонули во тьме. Ветерок доносил запах пекущегося хлеба. Настроение чуть улучшилось. Вот и кончилась еще одна долгая-долгая ночь. Сейчас войдет слуга, принесет еду и питье. Начнется новый день…

* * * 

Амита тревожилась все больше. Охапка свитков, украденных из библиотеки, не давала ей покоя. После той ночи она вытащила их из укромного местечка среди своих вещей и перепрятала в гардеробной Петалины. Написала короткую записку неведомому связнику, сообщая, где лежат планы, и сунула бумажку в нишу контрфорса. Однако на другой день записка лежала на прежнем месте, отсыревшая после ночного дождя. И на второй день. И на третий…
Каждое утро, еще до пробуждения Петалины, завершив текущие дела, Амита шла в гардеробную, разворачивала планы и подолгу всматривалась в них. Водила пальцем по выцветшим линиям, пыталась прочесть крохотные надписи, как-то сопоставить чертежи с теми коридорами и покоями, которые видела ежедневно. Ночами, босиком и закутавшись в черное, она бродила по дворцу, стараясь как можно лучше его изучить. Каждое крыло было громадным многоуровневым лабиринтом. Возвращаясь, в предутренние часы она искала увиденное в скупых линиях планов. Когда-то они были начерчены разноцветными чернилами, но с течением времени все вылиняли, причем каждый цвет бледнел по-своему. Амита постепенно сообразила, что разными цветами были обозначены разные этажи. Это несколько облегчило ей работу.
Когда она обнаружила первый известный ей ориентир, а именно Гранатовую лестницу, представленную бледной чернильной спиралью, девушка взяла карандаш и нерешительно пририсовала на плане квадратик. Перенесла его на чистый лист и подписала на языке Города: «Гранатовая лестница».
Дальше дело пошло веселей. Амита быстро отыскала Библиотеку Безмолвия, определила еще с полдесятка мест, где побывала, и уже смелее внесла их в свою пояснительную записку.
Каждый день она сворачивала этот листок вместе с планами. Но по-прежнему никто за ними не приходил.
На третий день, когда Петалина, по обыкновению, прилегла поспать после обеда, Амита в очередной раз скрутила планы и спрятала их под обувными коробками. Запереть комнату она не могла, потому что в таком случае ее связник не сумел бы попасть внутрь; приходилось идти на риск, что служанка, прибиравшаяся в гардеробной, доложит о незапертой двери Петалине. Амита постаралась всячески уменьшить вероятность доноса. Она была неизменно добра с этой девушкой и надеялась, что та придет рассказывать о недосмотре не прямо к хозяйке, а сперва к ней.
Закусив губу, она пробежала через садик, украдкой бросив взгляд на стену над контрфорсом. Что делать, если записку так никто и не заберет? Другого способа связаться с друзьями у нее не было. Между тем дни становились все прохладнее и короче – неотвратимо близился Пир призывания. Переступая порог теплых покоев, Амита дрожала от холода.
– Где ты была?
Петалина стояла в своем шелковом белом халате и смотрела в окно. Отсюда не был виден контрфорс, но у Амиты пробежали по спине мурашки, как если бы хозяйка могла видеть, чем она занималась.
– Вытряхивала платья, госпожа, – ответила она заранее придуманной фразой. – Я каждый день вычищаю по несколько штук, чтобы не возиться сразу со всеми.
– Ишь какая придумщица… Так ты делаешь это каждый день, пока я сплю?
– Да, госпожа.
– А где тебя носит ночами, когда я просыпаюсь и зову горничную? Тоже платья вытряхиваешь?
Выражение лица Петалины не поддавалось истолкованию. Амита попыталась отвечать как можно правдивее:
– Иногда мне не спится, и тогда я гуляю по коридорам… – И она опустила голову, изображая раскаяние.
– По ночам здесь не особенно безопасно, – сурово произнесла Петалина. – Во дворце полно солдат, и вряд ли они пропустят молоденькую девчонку вроде тебя! – Потом ее лицо смягчилось, она улыбнулась. – А может, именно на это ты и надеешься?
Амита была искренне потрясена.
– Нет, госпожа! – воскликнула она. – Что ты!
Неужели эта женщина в самом деле такое о ней подумала?
Но Петалина лишь отмахнулась:
– Посмотри-ка вот на это! – И показала Амите восхитительный букетик роз, желтых и розовых.
– Какой хорошенький… – Девушка взяла его и принюхалась.
Свежие розы были перевиты искусственными: шелковые лепестки, льняные листочки. Амита силилась понять, чего ради.
– Это носят на корсаже, – объяснила Петалина. – Марцелл сегодня вечером ведет меня в Малый оперный театр и прислал мне этот букетик, чтобы я надела его.
– Надела?
– Его носят пришпиленным к платью.
Амита про себя сочла украшение тяжеловатым: чего доброго, испортит верхнюю линию платья, – но оставила эти мысли при себе. Спасибо корсажному букетику и на том, что отвлек Петалину от ее ночных похождений.
– Если госпожа хочет встретиться с господином сегодня вечером, времени у нее не много… – отважилась намекнуть она.
Выкупать Петалину, напудрить, одеть и накрасить – на это уходили часы. Она протянула букетик обратно, но Петалина вдруг вскрикнула: «Ой!» – и уронила цветы. Сунула в рот палец, потом показала его Амите и по-детски пожаловалась:
– Я укололась!
Потом, сидя в ванне, она невинно рассуждала про Марцелла. Амита вполуха слушала ее болтовню. Кажется, эта женщина вся состояла из загадок и противоречий. Большей частью она вела себя как шестнадцатилетняя девочка, а временами – точно шестилетняя. Тем не менее Амита успела понять, что ее хозяйка была весьма умной женщиной. Порой она улавливала в глазах куртизанки холодный расчетливый блеск, плохо вязавшийся с любезными речами. Никакого сомнения – Петалина и не думала забывать о ее ночных отлучках. Значит, впредь нужно будет вести себя осторожнее.
К наступлению сумерек Петалина была одета с еще более спокойным изяществом, чем обыкновенно. Серое шелковое платье, ожерелье из лунного камня… Готовясь прикалывать букетик, Амита невольно подумала: он мало что добавит к ее красоте. И тут ей попалась на глаза капелька крови, замаравшая искусственные лепестки.
Петалина пришла в ужас.
– Все пропало! – выдохнула она, трагически округляя глаза. – Эту кровь ничем не вывести! – Она оглянулась на дверь, где маячили два рослых стражника, готовые сопровождать ее. – Я и так уже опаздываю!
Амита прикусила губу.
– Я все поправлю, – подбодрила она госпожу. – Сейчас отстригу запачканное. Цветов так много, что никто и не заметит.
Петалина беспомощно смотрела то на букет, то снова на горничную. У нее был широкий лоб и огромные голубые глаза – напуганный котенок, да и только.
– Но я и так опаздываю, – повторила она. – Малый оперный театр на другом конце дворца…
– Тогда ступай, госпожа. Я быстренько все подправлю и тебя догоню. Я бегом, я успею.
– Ты знаешь, где это?
– Найду, госпожа. Я догоню тебя, обещаю.
И Петалина повернулась к двери, с доверием поглядывая снизу вверх на двоих рослых телохранителей в черной с серебром форме. Когда они удалились, Амита бросилась к своей коробочке для рукоделия и выхватила из нее крохотные ножницы. Отделив запачканные кровью лепестки, она критически оглядела букет. Он получился каким-то кривым. Перевернув его, она вытянула с изнанки скрытые лепестки и принялась отстригать их и пришивать на место испорченных. Потом слегка огладила розы, пряча следы починки. Должно быть, сойдет! Подхватив одной рукой юбки и держа в другой букетик, она выбежала в коридор.
Где находился Малый оперный театр, она знала теоретически. Он был выстроен посреди озера к западу от дворца. Значит, нужно бежать коридорами все прямо вперед, пока не покажутся зеленые мраморные стены Цитадели, сердца дворца. Там взять левей – и наружу. А оказавшись снаружи, озеро она уж как-нибудь разглядит.
Она мчалась то по мраморным, то по каменным тесаным плитам, подхватив подол и сжимая в руке букетик. Головы поворачивались вслед, слышались грубоватые смешки солдат. Амита бежала то узкими коридорами с низкими белыми потолками, то просторными сводчатыми залами, то вниз или вверх по лестницам. Она уже запыхалась, когда впереди появились зеленые, как море, стены. Свернув, как и собиралась, налево за угол, девушка оказалась наверху очередной лестницы. Сбежала по ступенькам… и неожиданно замерла.
Из-за мраморной колонны ей навстречу тихо вышел гулон.
Когда-то давно, еще в Чертогах, Амита видела подобную тварь, но этот зверь был много крупней – с большую собаку. Его голова почти достала бы до ее подбородка. Полосатая шкура была рыжевато-коричневой с серым, а в золотых глазах светился пугающий, почти человеческий разум. На темных загнутых ресницах дрожали капельки влаги.
При виде Амиты гулон остановился и как-то задумчиво на нее посмотрел. Кажется, они заступили один другому дорогу. Амита попятилась обратно на лестницу, и спустя некоторое время гулон прошел мимо. Он не сводил с нее глаз. Он был так близко, что она слышала его свистящее дыхание и обоняла несвежий, масляный запах шерсти. Зверь скользнул за стенную шпалеру. Еще мгновение был виден косматый хвост, потом скрылся и он.
Амита снова подхватила юбки и опрометью кинулась мимо.
И лишь в последнее мгновение жизни сообразила: а гулон-то в золотом ошейнике был…

32

Малый оперный театр бывал воспроизведен на императорских пиршественных столах кондитерским способом добрую сотню раз. Белый, круглый, с воды он казался выточенным из сахарных нитей; изящные колонны выглядели слишком субтильными для узорчатой крыши. К нему вел белый же мраморный мостик. Торопясь к воротам в сопровождении двоих молчаливых солдат, Петалина в который раз задалась вопросом: что возникло первым – здание или озеро, которым оно было украшено?
За озером простиралась подболоченная низина, где паслись овцы. С мостика они казались беловатыми холмиками, едва видимыми в меркнущем свете дня.
Телохранители были незнакомыми, – во всяком случае, она их не узнавала. За пределами собственных комнат ее сопровождали личные охранники Марцелла. Многих она давно знала в лицо, этих же двоих – нет. Оставалось предположить, что ее возлюбленный сделал какие-то перестановки; зря ли он то и дело повторял, что хорошо обученных солдат следует приставлять к делу более полезному, нежели таскаться за ним по дворцу.
«Ну, или за мной», – подумала она, но вслух, естественно, не сказала.
На мостике было ветрено и вовсе не жарко. Однако стоило войти и спуститься по ступеням в чашеобразный чертог, полный народу, как сразу возвращалось ощущение уюта. Воздух определенно дышал осенью. Петалина смутно различала в сумерках белые округлые силуэты плававших по озеру лебедей. Светила полная луна, озарявшая и лебедей, и пасущихся овец.
Сойдя в передний чертог, Петалина с удивлением обнаружила, что вовсе не опаздывала. Очень многих еще не было. Музыканты производили обычную какофонию, настраивая инструменты, в сторонке скучал десяток охранников. Зрителей пока было мало, в основном пожилые советники. Петалина огляделась, высматривая Марцелла, но нигде его не обнаружила. Правда, присутствовал Раф, но без жены.
Улыбаясь, он подошел к Петалине.
– А где Фиорентина? – спросила она.
– Ей кажется, что она простыла, – со всей серьезностью ответил он.
– Ну-у-у… – Петалина очаровательно нахмурилась.
– Да, и она просила напомнить тебе о головной боли, поразившей тебя в тот вечер, когда Бал Карисса держал речь о подземных мирах прежних империй.
– Это не одно и то же, – возразила она, снизу вверх глядя на зятя и хлопая ресницами. Еще раз осмотрелась и пожаловалась: – Тут и поболтать не с кем!
– Поболтай со мной, – добродушно предложил он.
– Значит, будешь на сегодня моим спутником! – Она взяла его под руку. – Марцелл, вижу, меня бросил!
Тут она вспомнила Амиту и букетик для корсажа и с раздражением подумала: бестолковая девка, кажется, заблудилась! Петалина с надеждой оглянулась на парадные двери и увидела, как в сопровождении четырех охранников в зал входит Марцелл. Что-то сегодня тут многовато солдат – больше, чем зрителей. С прибытием Марцелла солдаты двинулись закрывать двери. В последний момент между створками проскользнула Амита. Солдаты остановили было ее, но все же дали пройти.
Вот Амита заметила свою госпожу и поспешила к ней по ступенькам. На горничной было лучшее из двух ее платьев, коричневое хлопковое с пуговицами из ракушек. С распущенными светлыми волосами она даже не казалась в этом зале чем-то совсем чужеродным. Девушка уже держала наготове булавку. Она ловко прицепила букетик и заглянула хозяйке в лицо: не сердится ли? Петалина заметила обращенный на них взгляд Марцелла. «Небось подумает, что я забыла, – решила она. – Как бы не рассердился!»
– Беги отсюда быстренько, – шепнула она Амите.
Та живо удрала наверх по ступенькам, пряча лицо и всячески стараясь выглядеть как можно меньше.
Марцелл и Раф уже разговаривали, стоя посредине зала. Как обычно, все глаза были обращены в сторону братьев. Однако солдаты, неизменно старавшиеся держаться поближе к своим героям и как бы греться в их присутствии, сегодня стояли поодаль, в кои веки оставив Винцеров наедине.
Петалина вдруг ощутила в вечернем воздухе веяние опасности. Она посмотрела на Марцелла и поняла: он тоже что-то почувствовал.
И тотчас послышались знакомые шорохи: мечи извлекались из ножен. Солдаты, стоявшие вдоль стен зала, обнажали оружие.
На какое-то мгновение все замерли. Единственным, кто по-прежнему двигался, была Амита. Как будто не заметив всеобщего напряжения, она достигла двери и теперь сражалась с тугой железной ручкой. Петалина видела, как девушка обратилась за помощью к одному из солдат. Тот поднял меч и этак небрежно пырнул ее в бок. Обливаясь кровью, она упала смятой тряпичной куклой и осталась лежать.
Петалина в ужасе поднесла руку ко рту… В следующее мгновение все понеслось. Марцелл с Рафом, оба безоружные, пятились к центру зала. Музыканты и гости, сообразив, на кого в основном покушались, шарахнулись от Винцеров прочь. Петалина не могла сойти с места. Она пыталась перехватить взгляд Марцелла, но тот в ее сторону и не смотрел.
Один из солдат выступил вперед, тот, что первым выхватил меч.
– Зажился ты на свете, – сказал он Марцеллу. – Лишь с твоей смертью Город сможет возродиться!
По-прежнему держа руку возле рта, Петалина увидела, как вдруг успокоился ее возлюбленный. Со стороны посмотреть – словно на вечеринку пришел. Когда он заговорил, его голос звучал тепло и… обольстительно. Петалина улыбнулась, несмотря на испуг. Сколько раз она слышала этот самый голос…
– Маллет, ты всегда был воин из воинов, – сказал он. – Не позволяй заботе о подчиненных затмить для тебя реальность этой войны!
Петалина увидела, как заулыбались музыканты и гости, жуткое напряжение вмиг куда-то ушло. Опасность миновала: сейчас Марцелл убедит мятежников в ошибочности избранного пути. Она повернулась в ту сторону, где лежала Амита, и уже без всякого страха поднялась по ступенькам, чтобы присесть подле девушки. Из раны в ее боку текла кровь, но на шее еще бился живчик.
– Бедной девочке нужна помощь, – сказал Марцелл солдату по имени Маллет. – Давай-ка сперва о ней позаботимся, а потом обсудим ваши обиды, как положено цивилизованным людям.
Предложение выглядело разумным, но Маллет остался непоколебим, и его люди по-прежнему стояли с мечами в руках, готовые броситься в бой.
– Я вижу, как ты что-то говоришь, – снова заявил Маллет, – но ни я, ни мои люди не слышим тебя. Мы закрыли себе уши воском и ватой, чтобы могущество твоего голоса не воздействовало на нас. Готовься к смерти, изменник!

* * * 

Повернувшись спиной к дверям оперного театра, Рийс двинулся обратно по мраморному мостику, провожаемый взглядами пятерых солдат из императорской Тысячи. Вздохнул и расправил плечи. Ему и его десятку воинов оставалось дождаться окончания представления, а потом проводить Винцеров и их гостей и сдать с рук на руки телохранителям. После этого весь остаток дня Ночные Ястребы будут свободны.
– Скорее бы полночь! – пробурчал рядом Берлингер. – Усну как мертвый!
Им пришлось дежурить пятеро суток подряд. «Стену высиживали», как называл это Берл. Кто-то же должен был ходить дозором по стенам. Горожане на это рассчитывали. Вероятно, на случай, если сильный неприятельский отряд невидимым пересечет долгие лиги ничейной земли, увернется от многочисленных сторожевых постов и разъездов, избежит внимания привратников и штурмом возьмет практически неприступные укрепления. Сегодня для разнообразия им было велено исполнять телохранительские обязанности. Бросили на усиление Тысячи, в которой недоставало самое меньшее двух сотен. Насколько было известно, одну из этих сотен уничтожил случайный отряд синих. Другая, называвшаяся Гулоновской, была выслана с каким-то таинственным заданием на восток.
Ночные Ястребы, конники Первой Несокрушимой, считали себя элитой армии. Теперь их, ссаженных с коней, замучили насмешками остальные, особенно солдаты из Тысячи, считавшие элитой только себя. В общем, Рийс ждал, что здесь, у оперного театра, телохранители вволю почешут о них языки… Однако те вели себя до странности тихо.
Рийс понюхал воздух. Вечер был ясный, с запада, с далекого моря, тянул бриз. Капитан собирался расположиться со своими десятью воинами у дальнего конца мостика и там спокойно дожидаться полуночи. После чего, уже в глухой ночной час, Рийс вылезет из постели и проберется по стене к садику Петалины – нет ли записки?
Впереди своих подчиненных Рийс одолел уже часть пути по мраморному мостику, когда поддувавший сзади ветерок донес очень слабый, но безошибочно узнаваемый шепот меча, извлекаемого из ножен. Рийс крутанулся на месте и вскинул руку, останавливая Берла, желавшего что-то сказать. Да! Точно! В оперном театре обнажалось оружие!
Рийс тоже схватился за меч и во главе своих людей рванулся обратно.
Пятеро воинов Тысячи уже закрыли двери и с мечами наголо повернулись навстречу подбежавшим. Они были из сотни, где называли себя Леопардами.
– Рийс, оставь! – крикнул старший, хорошо знакомый ему ветеран. – Уходи!
– Сам знаешь, Кантей, мы не можем. – Рийс только мотнул головой. – Отойди!
Изнутри отчетливо был слышен лязг металла о металл. Что именно там происходило, Рийс понятия не имел. Ясно было только одно: если в оперном театре по какому-то поводу началась схватка, бойцам Тысячи следовало спешить на выручку вельможам, которых они приставлены охранять, а не двери замыкать от подмоги. Он опустил голову, делая вид, будто взвешивает за и против… и внезапно прыгнул вперед, всаживая конец меча старшине Леопардов в шею, на волосок выше нагрудных лат. Смертельно раненный Кантей зашатался, но бросился на Рийса, невзирая на кровь, хлещущую из рассеченного горла. Тот отшатнулся. Меч Кантея вспорол на нем кожаный камзол и скользнул по мышце плеча. Умирающий повалился на колено, и Рийс ударил его еще раз – сверху вниз, от шеи к сердцу.
И отскочил прочь.
– Вы что творите? – спросил он оставшихся четверых. Те стояли столбами, глядя на тело Кантея. – Ваш долг перед Марцеллом…
– Мы тут как раз затем, чтобы позаботиться о Марцелле, – мрачно ответил один. И тут же с ревом устремился вперед.
Его встретил Берлингер: отвел меч противника, его собственный клинок лязгнул о вскинутый щит. Рийс живо нагнулся и подхватил щит Кантея. Безвольное тело распласталось у него под ногами, свисая с мостика. Рийс пинком сбросил его в воду, чтобы не споткнуться ненароком.
У него было десять человек, Леопардов же осталось лишь четверо. Но на узком мостике он не мог воспользоваться численным преимуществом – сражаться приходилось двое на двое, не больше. Опять же, «тысячники» были в полном доспехе и со щитами, а людей Рийса защищали лишь кожаные нагрудники.
Берлингер убил своего противника, но и сам тотчас пал от меча следующего телохранителя. Рийс, занятый новой схваткой, услышал плеск: тело Берла рухнуло в воду. Мрамор под ногами быстро делался скользким от крови…
Разделавшись с двоими телохранителями, Ночные Ястребы ни на пядь не продвинулись вперед. Воины Тысячи дрались как одержимые. Рийс едва успевал отбиваться от тяжеловооруженного бойца, рядом рубился Чевия. Противник Рийса зарычал и сделал выпад, метя в сердце. Рийс крутанулся – лезвие прошло по камзолу, вспарывая прочную кожу. Рийс прыгнул влево и нанес ответный удар. Меч не проник сквозь доспехи, отскочив от плеча, но телохранитель потерял равновесие и упал на колено. Рийс шарахнул его по голове щитом, сбрасывая в воду.
На него немедленно прыгнул последний оставшийся Леопард, и уже Ястребу пришлось податься назад и припасть на колено. Он пырнул врага снизу вверх, но меч угодил в край щита и сломался. Рийс потянулся назад, и в ладонь тотчас сунули новую рукоять. Но и тысячник зря времени не терял, его меч искал лицо Рийса. Размахиваться и наносить удар уже не было времени… Однако Леопард вдруг обмяк и повалился через перила. В глазнице у него торчал нож. Подняв тучу брызг, тело кануло в черную воду.
Рийс вскочил на ноги и помог Чевии разделаться с последним оставшимся врагом. Потом они бросились к дверям оперного театра.
Те были закрыты и заложены изнутри на засов.

* * * 

Петалина стояла на коленях, подсовывая под голову горничной свернутую шаль. У той продолжала кровоточить рана, а это, как понимала Петалина, означало, что девушка еще жива. Куртизанка в отчаянии следила за сражением посредине зала. Марцелл и Раф, прижатые к стене, принимали неравный бой. Они сумели завладеть чьими-то мечами, но оба уже были ранены – в грудь, в руку, в плечо… Однако братья продолжали сражаться, давая отпор латникам. Их мечи сверкали со скоростью, казавшейся сверхъестественной. Уже четверо телохранителей распростерлись мертвыми на полу.
На глазах у Петалины Марцелл прыгнул вперед и поразил кого-то из солдат в узкую щель над нащечником шлема. Тот попятился, шатаясь, и рухнул всего в двух шагах от горничной и Петалины. Меч, выпавший из руки, скользнул по полу прямо к ней. Сперва она неуверенно посмотрела на него, потом решилась. Взялась за рукоять – и вскочила.
Меч был определенно тяжелей тех, с которыми она упражнялась в детстве. Тем не менее Петалина живо применилась к его весу и бросилась на ближайшего телохранителя, благо тот стоял к ней спиной. Она хотела поразить его в подмышку, но вес клинка лишил удар меткости – меч только громыхнул по броне. Мужчина зарычал и обернулся.
Марцелл, изо всех сил боровшийся за собственную жизнь, тем не менее заметил ее выходку и закричал:
– Нет!
Петалина попятилась от солдата, поскользнулась в крови на полу и упала, больно ушибив бедро. Собственная неуклюжесть разъярила ее. Усилием воли она заставила себя встать, и весьма вовремя: меч солдата просвистел мимо. Поняв, что тяжелый клинок требовал силы обеих рук, Петалина перехватила рукоять и вогнала меч противнику в пах. Острие на удивление легко вошло в тело, Петалина сразу выдернула его. Мужчина остановился, словно в стену уткнувшись, и упал на колени. Но потом, к ее ужасу… стал подниматься. По его набедренникам текла кровь, но он двигался вперед, на нее. Петалина отступала, размахивая мечом. В какой-то момент ей удалось зацепить его по шлему, да так, что дернулась голова. Солдат снова свалился, и она от души огрела его сзади по шее. Он больше не шевелился.
Задыхаясь, Петалина осмотрелась. Ее усилия не привели к перелому в сражении, Марцелл все так же отбивался один от целого десятка врагов.
– Хватит! – вдруг взревел он голосом неимоверной силы.
У Петалины зазвенело в голове. Но, кажется, он проник сквозь ушные затычки солдат. Те замерли кто где, правда не торопясь опускать окровавленные мечи.
– Твоя храбрость превыше всяких похвал, моя госпожа. – Марцелл смотрел через зал на свою куртизанку.
И хотя эти слова прозвучали совсем негромко, в сердце Петалины будто зазвонили торжественные колокола.
Потом он повернулся к телохранителям.
– Отпустите женщин! – сказал он им, указывая мечом на Петалину и раненую служанку, потом на дверь.
Яснее ясного, даже глухим.
Однако предводитель бунтовщиков лишь посмеялся:
– С чего бы это мне щадить твою шлюху, Марцелл?
– А с чего тебе убивать меня? Мы ведь плечом к плечу стояли в десятках сражений. Почему ты предаешь свой Город?
– Предатель здесь ты! – зарычал в ответ Маллет. – Убив тебя и эту тварь, которую вы называете императором, мы заключим мир с синими. Им эта война нужна не больше, чем нам!
– Вот, значит, как ты на вещи смотришь, Маллет? Сдайся и умри ради врага?
Но Маллет не слушал его. Он отдавал своим людям приказы, пользуясь языком жестов. Если Петалина что-нибудь понимала, жить им всем оставалось считаные мгновения.
Винцеры, израненные и окруженные, обменялись долгим взглядом. Не было сказано ни слова, но Петалина поняла: решение принято.
– Я всегда любил тебя, моя госпожа. – Марцелл поднял голову и посмотрел на нее.
В голосе не было сердечного жара, но слова высекли искры. Глаза Петалины наполнились слезами: прежде он никогда ей такого не говорил. Она попыталась улыбнуться в ответ, ибо знала: он сказал это в ожидании смерти.
– Я никогда не забуду тебя и всегда буду чтить… – продолжал он.
Потом братья опустили мечи, и в зале воцарилась какая-то неуверенная тишина. Петалина ощутила некий гул у основания черепа, заболела голова. Она тряхнула ею, пытаясь разогнать боль; то же проделал какой-то солдат. Но боль стремительно набирала силу… и где-то глубоко в животе зародилась свинцовая жуть. Головокружение и страх быстро завладели всем существом, ее затрясло. В висках забилась кровь, затуманивая взор. Показалось, что братья Винцер вдруг стали выше ростом, выделяясь среди стоявших рядом. Голова уже раскалывалась от боли, живот скрутило. Петалина зажмурилась, обхватила голову руками и закричала, пытаясь хоть как-то сбросить ужасное напряжение. Солдаты вокруг тоже роняли мечи и хватались за голову. Лишь Маллет поднял оружие и попытался атаковать Винцеров. Казалось, он силился пробиться сквозь незримую стену. Изо рта, глаз и ушей у него потекла кровь, но, даже распахнув в безмолвном крике рот, Маллет продолжал двигаться.
А потом его тело взорвалось кровавым фонтаном, и это было последним, что Петалина увидела в своей жизни. Голова, руки, ноги полетели в разные стороны, залив алыми потоками стену и людей поблизости. Петалина широко раскрыла рот, глаза лезли из орбит. Она молилась об избавлении…

* * * 

Снаружи Рийс беспомощно молотил в дверь кулаками. Он послал троих поискать что-нибудь в качестве тарана. Еще двое карабкались по наружной стене оперы, над озером, отыскивая запасной вход. Вернувшись, они рассказали, что белые стены очень скользкие: того и гляди сорвешься, какое там внутрь пролезть. Задрав голову, Рийс начал с надеждой разглядывать узорчатую крышу.
Потом с той стороны двери послышался скрип засова, и на всякий случай Рийс отступил. Двери распахнулись. Изнутри тотчас дохнуло запахом крови и смерти. Рийс успел не на шутку перепугаться, но испуг тотчас же сменился восторгом: наружу преспокойно вышел Марцелл, сопровождаемый Рафом. Другое дело, выглядели братья странно и весьма зловеще. В лунном свете Рийсу сперва показалось, что они с головы до пят вымазаны черной краской, сквозь которую жутковато просвечивали только белки глаз. Мгновением позже до него дошло, что на одежде и лице была не краска, а кровь. Что же там случилось? Волосы на затылке зашевелились. Может, ветерок с озера налетел…
Марцелл молча озирался.
– Капитан Рийс, не так ли? – первым заговорил Раф.
– Да, государь! – с готовностью ответил тот, польщенный, что столь великий человек, оказывается, запомнил его имя.
– Что здесь случилось? – спросил Раф.
– Мы услышали, как внутри начался бой, государь. Мы вернулись, но воины Тысячи не дали нам войти. Ну, мы их и убили, – без затей ответил капитан.
Он сам бы не отказался задать Рафу пару-тройку вопросов, но не решался.
– Хорошая работа. – Марцелл точно проснулся. – Дай нож.
– Он в крови… – виновато пояснил Рийс, немедля вытащив кинжал и протянув вельможе рукоятью вперед.
После боя он действительно лишь кое-как вытер клинок об одежду кого-то из павших телохранителей. Прозвучало довольно глупо, ибо ладонь, в которую он вложил рукоять, была сплошь залита кровью.
Марцелл взял кинжал за острие, обернулся и метнул в озеро. Клинок чмокнул, войдя в шею последнему из бунтовщиков: тот, раненный, пытался уплыть к берегу в темноте.
– Проследи, капитан, чтобы все тела были убраны, – приказал Марцелл. – Твоему погибшему товарищу будут оказаны все должные почести. Тела мятежников – сжечь.
– Слушаюсь, государь! – Рийс посмотрел на тихий и темный театр и неуверенно спросил: – Там… лекарей, может быть?
– Нет. Там все мертвы. В том числе и госпожа Петалина.
Рийс промолчал. Для соболезнований определенно было не время. И не место.
«Вот бы знать, – вновь подумал он, – что же там произошло?»
– Оставшихся Леопардов собрать и под замок, – продолжал Марцелл. – Возможно, они ничего не знали о заговоре, но рисковать мы не можем.
– Слушаюсь, государь.
– Итак! – Марцелл в самый первый раз прямо на него посмотрел, и Рийс едва не попятился – такая запредельная властная мощь исходила от этого человека. – Итак, мне необходима новая сотня. Выберешь в Первой Несокрушимой девяносто девять воинов, вне зависимости от ранга. Наделяю тебя всеми необходимыми полномочиями. Ты станешь их командиром, и называться они будут сотней Ночных Ястребов. Имя же Леопардов сотрется со страниц истории.
– Это великая честь, государь… – Рийс наклонил голову. – Прикажешь ли Ночным Ястребам допросить Леопардов?
– Нет, этим займутся другие. Мы непременно выясним, кто в ответе за сегодняшние события.
И двое братьев зашагали прочь по белому мраморному мостику. На их телах и одеждах подсыхала черная кровь, позади тянулись цепочки кровавых следов…
Рийс перевел дух и шагнул внутрь театра. Огляделся – и сначала ничего не понял. Тел, по существу, не было. Зато все поверхности – стены, пол, даже высоченный потолок округлого зала – были сплошь залиты кровью. Запах стоял непередаваемый. Рийс вдохнул его и чуть не запаниковал: показалось, будто легкие наполняются кровью. Потом глаза начали привыкать к факельному освещению, и он стал различать куски тел. Сгустки мозга, обрывки плоти, осколки костей… Некоторые совсем маленькие, другие покрупней. По стене, скользя в густеющей крови, медленно съезжала половина оторванной кисти. Застряла… сдвинулась… вновь поползла…
Некоторое время Рийс завороженно смотрел на нее. Потом тряхнул головой и отвернулся.
Его товарищи стояли рядом с ним, бледные и молчаливые.
– Вызывайте уборщиков, – приказал Рийс. – Хоронить, похоже, тут нечего…

33

В тот год первый снег выпал рано – как будто осажденному Городу только этой напасти и не хватало. Суеверные утверждали: если снег выпадает прежде Пира призывания – быть суровой зиме! Старые карги поглядывали на небо и, качая головой, предрекали суровые дни. Мокрый снег лежал на улицах и переулках, погружая Город в непривычную тишину. Он медленно таял на черепицах крыш, влага проникала на чердаки, затекала в окна. Когда солнце уходило, слякоть превращалась в лед. Улочки Оружейной, а местами Баренны и Бурманского конца, и так-то небезопасные по ночам, в темные часы делались совсем непроходимыми для обычного люда.
Каждую ночь сотнями умирали беднейшие среди жителей Города, и без того донимаемые голодом, болезнями и двуногими хищниками, что норовили отнять последнее у обездоленных. Хотя что им смерть – то жалкое существование, которое они вели, и жизнью-то назвать было нельзя. Те, кто еще не желал сдаваться, переселялись в относительно теплые сточные подземелья. Так было всегда: чем свирепее зима, тем больше прибавлялось народу в древних Чертогах. Таким образом, население Города все убывало, а с ним сокращалась и потребность в продовольствии. Чиновники, ведавшие распределением съестных припасов, поздравляли себя с хорошей работой. В обычное время их задачей было еще и снабжение топливом, однако запасы угля и горючего масла практически исчерпались уже давно. До такой степени, что зимой отапливался только дворец, и то не весь.
До Пира призывания оставалось всего пять суток. На сегодня были назначены похороны госпожи Петалины. При первых признаках рассвета Рийс завернулся поверх нового мундира в широкий теплый плащ и торопливо зашагал стылыми коридорами дворца. Дыхание вырывалось облачками пара, он сутулился и держал руки глубоко в карманах. Сообразив, что бравому сотнику Тысячи следовало бы держаться иначе, на подходе к Цитадели Рийс приосанился и расправил плечи. Покосился на своего нового помощника и усмехнулся. Помощник Дарий только покачал головой. Рийсу велено было присутствовать на совещании сотенных предводителей Тысячи в Цитадели. Там он никогда еще не был. Стало быть, сегодня он войдет в самое логово императора. Кто мог знать еще несколько недель назад, что такое станет возможно! Он ждал этого события с невольным трепетом и волнением. И полагал, что Дарий, пусть и непричастный к замыслам Рийса, чувствовал то же.
Среди предводителей Тысячи Рийс, ветеран конного войска, оказался случайным и неожиданным образом. Он понятия не имел, как сотнику следовало себя вести, каковы его ежедневные обязанности, как он должен с подчиненными обращаться… По солдатскому обычаю, при очередном повышении он на первых порах просто подражал своему предшественнику. И лишь потом, обретя под ногами прочную почву, начинал играть эту роль по-своему.
Здесь ему пример брать было не с кого. Он никогда не принадлежал к императорским телохранителям, а скорее соперничал с ними. Иногда неохотно сотрудничал. На помощь других сотников он вряд ли мог рассчитывать: они открыто презирали его за то, каким образом он получил свое назначение.
Дарий, обычно немногословный, шел за ним, не задавая вопросов, до самых зеленых стен Цитадели. И тут впервые раскрыл рот:
– Нам что, ценные указания будут давать?
– Я-то почем знаю? – Рийс пожал плечами. – Мне вчера поздно вечером помощник полководца Боаза велел явиться в Цитадель на рассвете. Дескать, Марцелл приказал. Вот и все…
Дарий что-то буркнул.
– Знаю-знаю… – Рийс развел руками. – А что делать? Не отказываться же…
– Ты там оглядывайся почаще.
– А ты на что?
Двое мужчин подошли к главному входу в Цитадель. Бронзовые двери, заглубленные в серовато-зеленый камень выгнутой стены, были украшены рельефом, изображавшим эпические сцены из жизни Бессмертного. Арку охраняли солдаты в черной с серебром форме. Рийс узнал их: сотня Чернохвостых Орлов. Рийс уже хотел назваться, но солдат просто открыл перед ним небольшую дверь в бронзовой створке. Рийс невольно принялся гадать про себя, что это: упущение по линии безопасности или намеренное оскорбление? И они его никак не приветствовали. А должны были?
Он еще не успел ознакомиться с этикетом Тысячи.
Вместе с Дарием они вошли в Цитадель и оказались в просторной прихожей. По обе стороны – широкие лестницы, прямо впереди – несколько дверей. Рийс ожидал увидеть нечто совершенно особенное, ведь здесь была личная территория императора, но перед ним оказалась лишь пустая комната, холодная, как вдовье сердце. Рийс невольно переглянулся с помощником.
Потом из-под открытой арки появилась рослая фигура, и грубый голос требовательно проговорил:
– Сотник Рийс, проходи… Тебе не было велено помощников с собой приводить!
Полководец Боаз зло смотрел на Дария. Тот остался внешне спокойным.
– Конкретных указаний никого не приводить тоже не было, – миролюбиво ответил Рийс, снизу вверх глядя на полководца. Не каждый день он встречал кого-то выше себя. – Я еще не все знаю, что и как полагается делать в Тысяче.
– Традиция гласит, – пояснил чей-то голос, когда они уже входили в общую комнату, – что воины Тысячи и даже ее предводители суть простые солдаты на службе у Города, а посему им не пристало обзаводиться помощниками. Чепуха, конечно. – И Марцелл протянул руку, приглашая Рийса в комнату. – Предводители сотни – важные военачальники с многочисленными обязанностями. До́ма у каждого целые армии слуг, а на службе у некоторых имеется даже не один помощник, а несколько. Просто их на совещания с собой не берут.
– Меня не оповестили, что здесь будет совещание предводителей. Велели явиться, и все.
Рийс вроде как оправдывался и сам понимал это.
– Пусть твой помощник останется. – Верховный правитель кивнул. – Твое имя, солдат?
– Дарий Хекс, господин.
– Твой отец не так же звался? Хотя его знали больше по прозвищу – Сандалии?
– Да, государь. – Дарий упорно смотрел в одну точку на лбу Марцелла, не позволяя благоговению отразиться на лице.
Впервые за все время их знакомства немногословие Дария вызвало у Рийса раздражение. Захотелось сказать: Марцелл кого хочешь впечатлит, и это правильно! Он вполне достоин нашего восхищения!
Мельком вспомнилось: двое мужчин, облаченные в кровь…
Но Рийс отогнал жуткий образ и осмотрелся. Круглое помещение с беломраморными стенами было украшено десятью символами телохранительских сотен. Один был завешен покрывалом. Рийс ощутил невольную гордость: вот здесь скоро будет красоваться эмблема Ночных Ястребов!
В комнате находилось более десятка военных. Боаз, сутулясь, точно цапля, нависал над Рафом Винцером. Тот, изящный, в неизменном черном платье, стоял, лениво прислонившись к стене.
– К сведению тех, кто еще здесь не бывал, – любезно пояснил Марцелл, – эта комната называется Черной. Не из-за цвета: просто ее выстроил зодчий Томас Черный, желавший подарить императору пример совершенно круглого помещения с совершенно круглым сводом. Говорят, для таких есть особое название, но его я запамятовал. Здесь собираются предводители Тысячи, и здесь же император, когда находит нужным, обращает к нам слово.
Рийс почувствовал, как быстрее заколотилось сердце. Если он удержится на должности сотника… если проживет достаточно долго… то однажды, когда-нибудь в будущем, непременно окажется в этой комнате лицом к лицу с императором…
Лицо Марцелла стало серьезным и суровым.
– Сегодня будет погребена госпожа Петалина, погубленная предательством. Ее единственная родственница, госпожа Фиорентина, уже позаботилась о погребальных службах и захоронении останков. Это будет частная церемония. Из-за мятежа Леопардов требования к безопасности выше, чем на обычных похоронах. Вы все получили приказы… – Он помолчал, потом добавил: – Легко переоценить значимость событий вроде тех, что возымели место в театре. Да, они повлекли гибель невинных людей, но в целом бунт провалился. Маллет намеревался убить меня и моего брата. Возможно, мы никогда не узнаем, по какой причине, хотя следует предполагать, что замысел покушения был выношен далеко за стенами Города. Он, однако, сорвался. А вот если это событие заставит нас ослабить внимание, тогда он в какой-то мере добьется успеха. – Марцелл сделал паузу, придавая веса словам. – Тысяча существует ради защиты императора, а не Винцеров. Если начать усиленно охранять нас, легко потерять бдительность в том, что касается охраны Бессмертного. Помните об этом. Такое произойти не должно.
– Нам проще было бы свои обязанности исполнять, если бы вы с Рафом являли собой две разные цели, а не одну, как обычно, – спокойно подал голос кто-то из военных, будто разговаривал с другом. – То, что вы все время вместе, создает немалые трудности для Тысячи. Мы уже говорили об этом.
Рийс с интересом посмотрел на этого человека. Борода торчком, сиплый голос… Он явно не терялся в обществе Марцелла, говорил непринужденно.
– Ты предлагаешь нам не ходить на похороны госпожи?
Колкие нотки в голосе Марцелла не произвели впечатления на солдата.
– Я бы это предложил, государь, если бы надеялся, что толк будет. Нет. Я просто к чему: вы бы с ним хоть подумали, как легкой мишенью не быть.
– Мы солдаты, – сказал Раф. – Способны о себе позаботиться.
– Никто и не сомневается, государь! – прозвучал еще голос, женский.
Рийс невольно оглянулся. Говорившая сидела позади него на диване и мельком глянула на обернувшегося новичка. Среднего роста, средних лет, с неряшливо причесанными светло-рыжими волосами и большой грудью, распиравшей кожаный камзол.
«Она что, тоже из начальства?» – спросил себя Рийс. А он и не знал, что в Тысяче сотницы есть.
– Однако Фортенс прав, – продолжала она. – Мы всего лишь предлагаем, чтобы вы с братом ходили на предначертанные мероприятия по возможности врозь.
– Леона, вся наша жизнь состоит из предначертанных мероприятий, – вздохнул Марцелл. – Но мы подумаем на сей счет.
Он махнул рукой, и воины стали расходиться. Рийс посмотрел на Дария, и они тоже направились к двери.
– Рийс, – негромко раздалось сзади.
Тот обернулся к Марцеллу.
– Задержись немного.
Рийс кивнул Дарию, чтобы шел вместе с остальными.
Марцелл проследил, как закрывается дверь.
– У меня есть на сегодня поручение для твоих Ястребов, и к похоронам оно отношения не имеет.
– Слушаю, государь.
– Ты знаешь Сароан, государыню блюстительницу?
Рийсу показалось, что в груди у него разверзлась промороженная дыра. Он даже дышать перестал. «Неужели все? Вот и кончился наш заговор убить императора? Кто нас выдал?»
Марцелл продолжал вопросительно смотреть на него. Рийс пытался сообразить, как правильно ответить. Для начала наморщил лоб:
– Ну… в лицо вроде знаю…
– Сароан возвращается с востока, сопровождаемая шестью личными охранниками. К полудню они должны объявиться возле Райских ворот. Возьми отряд наиболее доверенных воинов и перехвати их прежде, чем они окажутся в виду Города. Всех убить.
– Слушаюсь, государь, – кивнул Рийс. И повернулся к двери, стараясь ни о чем не думать.
– Не хочешь спросить почему? – проговорил ему в спину Марцелл.
– Я не обсуждаю приказов, государь.
– В том и состоит предназначение этой комнаты, Рийс. Здесь военачальники могут обсуждать мои приказы и задавать мне вопросы. Мы выяснили, что Сароан была связана с Маллетом и его мятежом. Я с трудом в это поверил. Я так давно ее знаю, что готов был жизнью поручиться за ее верность… И похоже, мог бы лишиться головы! – Он с сожалением тряхнул светлыми волосами. – Видно, меня водили за нос. Люди равного с Сароан положения сильно не любят ее. Она всегда была сторонницей строгой дисциплины, а я-то принимал это за верность. Мы больше склонны непредсказуемых людей во всем подозревать… Я мог бы впустить Сароан в Город, схватить и предать суду, но это вызвало бы смятение во дворце и, не исключено, брожение в Городе. Ее не любят, но она пользуется уважением. Лучше уж пусть ее убьют злодеи-синие, а мы через несколько дней найдем тело. Трагедия для Города, конечно. И еще одни похороны. Ее подельники, кто бы они ни были, поймут, чем вызвана эта смерть.
Рийс кивнул.
Будучи отпущен, он выбрался из Цитадели и увидел ожидавшего его Дария. Помощник вопросительно поднял бровь. Рийс отрицательно покачал головой, и они молча бок о бок зашагали в казарму.
Рийс, один из тех самых подельников Сароан, не имел ни малейшего представления о том, как же ему поступить…

34

В конце концов восемьдесят один человек – то, что осталось от сотни Леопардов, – были казнены. Как сказали Долу Салиде, дознаватели сочли невозможным отделить тех, кто участвовал в заговоре против Винцеров, от тех, кто знал о подготовке к бунту, но ничего не предпринял, и тех, кто был вовсе ни в чем не виноват. Если таковые вообще имелись. Так что умереть пришлось всем. Зато им даровали легкую смерть – от удара мечом в сердце.
Осведомитель Дола сам был в отряде исполнителей казни. Несколькими днями позже, когда Дол с ним беседовал, правая рука у этого человека все еще «отваливалась» после тяжелой работы. Нелегко было и на сердце, ведь ему пришлось убивать ветеранов, сражавшихся за Город без страха и упрека, а теперь умиравших без чести.
Еще он поведал, что после казни все тела раздели и подвергли тщательному осмотру. Искали клеймо.
– Клеймо? – неожиданно заинтересовался Дол. – Ну и как, нашли?
– А сам ты как думаешь? – Солдат невесело усмехнулся. – На ветеранах, служивших по двадцать лет? Там же шрамы на шрамах. Ну и ожоги, конечно, как же без них? Нет, в виде буквы «эс» ни одного не попалось, но… только это сугубо между нами, господин… не очень-то пристально мы и искали…
Лет восемь назад ушей Дола коснулся слух, будто Винцеры не отказались бы встретиться с человеком, помеченным подобным клеймом. В тот раз он пытался осторожно задавать уточняющие вопросы, но ничего определенного так и не выяснил. И положил тогдашние сведения под спуд: авось когда-нибудь пригодятся. Поэтому он мигом навострил уши, когда тем летним днем в «Ясных звездах» Крегган рассказал о человеке с выжженным шрамом. Что особенно интересно, уши навострил и Бартелл. Принялся расспрашивать Креггана что да как…
– А ты прежде слышал о таком клейме, Дол? – спросил его тогда Бартелл.
– Метка раба, скорее всего. – Дол передернул плечами. – Тебе-то что?
– Я просто не очень понимаю, как на одной шкуре могли оказаться рабская метка и почетная татуировка солдата Второй Несокрушимой.
– Как по мне, зарасти оно все лопухами…
И тогда Бартелл, обыкновенно предпочитавший держать свое мнение при себе, вслух припомнил:
– Просто я когда-то видел точно такую… На теле мертвеца.
– Синекожего?
– Нет… По крайней мере, не думаю. У него полно было наколок на теле и голове. И еще вот это клеймо на плече. Странно…
Бартелл сам по себе казался загадкой. По мнению Дола Салиды, он был далеко не просто папашей, скрывающим истинный возраст дочери-призывницы. Это был очень умный мужик и к тому же, как подметил Дол, склонный не показывать посторонним свой ум. Барт не отличался болтливостью, но, например, интереса к архитектуре Города спрятать не мог. Это был его любимый конек, особенно в том, что касалось всякого рода тоннелей, стоков и подземелий. Само по себе – ничего особенно подозрительного. Наличие дочери-уклонистки тоже в какой-то мере разочаровывало, но не потрясало. А вот поди ж ты – кому-то понадобилось спалить Стеклянный дом, да вместе с хозяином. Но не удалось, и старик с девчонкой просто исчезли. За последние недели Дол пустил в ход все мыслимые и немыслимые связи, пытаясь выследить старого солдата. Уличный мальчишка из переулка Синих Уток назвал ему имя: Сэми, но оно быстро завело Дола в тупик, вернее, в болото. Людей, носивших это имя, в армии насчитывались многие тысячи.
И мастер урквата принял решение. Единственный способ изловить старого лиса – приманить на собственное отродье. Вряд ли он разрешит девке заниматься ремеслом, находясь в бегах, и все равно она может его выдать. Дол стоптал ноги по колено, посещая немногих оставшихся поставщиков материалов для стекловарения, но в конце концов нашел изготовителя красок, к которому когда-то наведывалась Эмли.
Это оказалась хромая старуха с седыми волосами, заплетенными в несколько кос. Она очень неохотно говорила о своих клиентах, пока он не упомянул о своей якобы племяннице Эмли. Тут лицо старой грымзы сразу просветлело: ах, это одаренное дитя! К сожалению, она понятия не имела, куда переехала девушка, жившая прежде в Стеклянном доме. Однако бабка навела Дола на мастерового, делавшего для Эмли особую золотую краску. И уже этот человек рассказал Долу, что в его мастерскую девушка больше не заходила, но всего пять дней назад он мельком видел ее на рынке у храма Асгарида, бога вдов и сирот. Она разглядывала витражик своей работы в боковой стене.
Вот так Бартелла и выдало – ну конечно же! – неуемное тщеславие его дочки. Дол даже с некоторым сожалением оповестил о ней Дашаула, чтобы тот мог отправить по ее следу своих ищеек. Но им было приказано, заметив, не трогать девушку, лишь проследить. Ибо ее отец, более года укрывавший дочь от призыва, был точно так же виновен перед законом.
Однажды рано утром Дол сидел в своем кабинете, созерцая, как за окном проявляются из темноты печные трубы и коньки крыш. Когда серое небо сделалось серебристым, он увидел на крышах толстый слой свежего снега. И то, что по углам его собственного окна за ночь наметились морозные узоры.
До Пира призывания осталось всего пять дней. Дол зябко передернул плечами. Сегодня будут хоронить его первую любовь, Петалину. Было объявлено, что ее хладный труп, забальзамированный притираниями и маслами, поместят в императорском склепе. Невероятная честь для купеческой дочери.
Идти на похороны Дол не собирался. Он уже отослал свои извинения Фиорентине; та лучше других понимала причины его поведения. Смерть Петалины от рук мятежников Маллета не только глубоко опечалила, но и ошеломила его. Связь с Марцеллом должна была ее уберечь, как уберегала столько раз. Не говоря уже о том, что мирок Дола определенно потускнеет без Петалины.
Он вздохнул и поджал ноги в домашних шлепанцах: по полу гулял ледяной сквознячок. Прислушавшись, он разобрал, как внизу, в боковом переулке, тихо закрылась дверь. Шагов различить было нельзя, но Дол поднялся и похромал к внутренней двери. Почти сразу еле слышно постучали. Он молча ждал. Спустя несколько мгновений послышалось добавочное «тук-тук». Дол отпер дверь.
Посетитель звался Грязнулей. Он был маленьким, тощим, чисто выбритым. Аккуратный такой человечек, похожий больше на счетовода, чем на ветерана войны с тридцатилетней выслугой. Дол знал его все это время. Грязнуля обладал качествами, редкими для старого солдата. Он большей частью слушал и наблюдал. А рот раскрывал, только если был полностью уверен в том, что собирался сказать. Ко всему прочему, он был наделен острым умом. Дол ценил его куда выше, чем других своих связников.
Усевшись в привычное кресло, Грязнуля потер озябшие руки и отпил травяного чая, загодя приготовленного Долом.
– Говорят, – начал Грязнуля без предисловий, – император намечает коренную чистку в Тысяче. Ни одна из сотен не чувствует себя спокойно, кроме, быть может, вновь сформированной – Ночных Ястребов.
– Это кто говорит?
Грязнуля пожал плечами. Он всегда так поступал, когда его «источниками» были слухи, кривотолки, сплетни, почерпнутые в пивнушках, и солдатская болтовня.
– А сам ты, друг мой, как думаешь?
Коротышка некоторое время молчал.
– Несмотря на события последних дней, – сказал он, – император и Марцелл рассчитывают на верность своих телохранителей. И, как подтверждает история, имеют на это право. Воинам Тысячи хорошо платят, служба приносит им почет, богатство и славу. Мятеж вроде случившегося заставляет задуматься, кто выгадал бы от смерти Марцелла. Уж точно не телохранители…
– Кто же тогда, по-твоему? На кого могли работать Маллет и его люди, если не на себя?
В самом деле, кто в случае смерти братьев Винцер займет место Марцелла? И кто мог знать, что тогда пришло бы в голову императору? Дол много лет обсуждал это с Грязнулей, но разумной мысли так и не родилось. Почем знать, как поступит человек, который живет в уединении, общается только с Винцерами, Боазом, некоторыми слугами и особо доверенными телохранителями? Зря ли внутренняя жизнь Цитадели составляла самую страшную тайну Города?
– А что известно о новом сотнике? – Дол откинулся в кресле. – Об этом Ночном Ястребе?
– Его зовут Рийс. Они с братом в детстве были заложниками во дворце. Из самых последних… из какой-то страны на севере. А так ничего предосудительного о нем не известно. Три года дрался на Голубом хребте и до сих пор жив. Прямо неуязвимый!
– А брат?
– Этого неуязвимым не назовешь: погиб. Зато Рийс, говорят, большой до женского пола охотник.
– В Первой Несокрушимой никаких женщин. И в отряде не поощряется.
– Старые ценности, – с одобрением проговорил Грязнуля. И добавил: – Его многие успели возненавидеть.
– Чего и следовало ожидать. Приглядись к нему как следует. Любой новенький должен стать для нас объектом самого пристального внимания. Во дворце сейчас… – Дол помолчал, подыскивая слова, – ощущение как перед грозой. Вроде как близкая опасность в воздухе висит…
– Похоже, никто толком не знает, почему Маллет так поступил. Даже как-то на него не похоже. Он же Винцерам двадцать лет верой и правдой… И вообще, Тысяча была им неизменно верна. А теперь? Может, поэтому и ощущение такое. Неуверенность, беспокойство…
Некоторое время он молча потягивал чай, глядя поверх чашки на Дола. Чувствовалось, готов сказать что-то еще. Дол вопросительно поднял брови.
– А еще у меня хорошие новости есть, – сообщил Грязнуля.
– В самом деле?
– Ты был прав: девчонка не может удержаться, чтобы не прийти на свою работу взглянуть. Ее видели в Джервейне, возле обсерватории: тоже своим витражом любовалась. Ее и проводили оттуда до самой двери. Бартелла, правда, дома не оказалось. Намечено его схватить сегодня утром.
– Отлично. – Дол потер руки, посмотрел, как поблескивали маленькие темные глаза Грязнули. – Что-то еще?
Коротышка кивнул:
– Я до позднего вечера ждал в укромном месте, пока не увидел, как он возвращается. Чтобы точно был дома, когда за ним придут сыщики из дворца…
– И?.. – спросил Дол.
– Я, оказывается, встречал его раньше.

* * * 

Лошади протопали копытами под Лепными воротами, и всадники выехали на равнину. Снег здесь был коням почти до бабок, к тому же его покрывал замерзший в ночи наст, так что копыта подкидывали в морозное небо хрустальные брызги. Рийс слышал у себя за спиной возгласы восторга: люди радовались, что вновь оказались в седлах, к тому же за пределами городских стен. Голова у сотника по-прежнему шла кругом, но и у него с каждым вздохом легчало на душе: воздух был полон прямо-таки алмазной свежести. Впереди до самых холмов вдалеке простирался девственный снег. Небо над головой блестело серебром.
Покинув Марцелла и выйдя из Цитадели, Рийс выбрал из своей сотни двадцать человек. Все они немедля отправились в конюшни. Здесь ему в первый раз пришлось употребить свою власть, чтобы вытребовать лошадей у старшего конюха, – похоже, это был единственный в Городе человек, который то ли не знал, то ли не желал знать о печальной судьбе Леопардов.
Себе Рийс взял крупного серого жеребца, которого, как сообщил смягчившийся конюший, звали Разлучником.
Этот самый Разлучник, судя по всему, стоял уже несколько дней. Он подыгрывал и горячился, тоже отзываясь на чистый воздух и сверкание снега. Рийс, с пеленок сидевший в седле, позволил огромному коню резвиться, сколько душе угодно. Когда тот вдруг поднялся в галоп и во весь дух понесся навстречу восходящему солнцу, Рийс пониже пригнулся к его шее и дал ему волю. Разлучник был далеко не жеребенком, но силы и резвости ему было не занимать. Несколько мгновений – и они далеко опередили отряд.
Рийс изо всех сил пытался что-то придумать…
Его неожиданное продвижение в предводители Тысячи оказалось весьма неоднозначным подарком судьбы. Оно здорово повысило его шансы на успех в качестве цареубийцы, однако играть роль незаметного заговорщика стало труднее. Поди прокрадись ночью по залам дворца: на него все время были устремлены взгляда. Каждый воин Тысячи теперь знал его в лицо. И почти каждый ненавидел.
В общем, пришлось выждать некоторое время после гибели женщин, прежде чем Рийс отважился как-то ночью вернуться в садик Петалины. Облачившись в плащ с капюшоном, он вновь спустился по лестнице с дворцовой стены. Кому, как не ему, было знать расписание стражи? Всего через час он оказался под инжирным деревом и уже шарил в нише за кирпичом в поисках записки. Его пальцы нащупали клочок бумаги, но прочесть его в темноватом садике он не сумел. Лишь выбравшись наверх, разобрал при лунном свете аккуратный почерк Амиты: бедняжка сообщала, как найти приготовленный сверток. Он нахмурился, но последовал ее указаниям и проник с тыла в покои Петалины. Выбрав подходящий момент, зажег фосфорную палочку и поднял над головой. Осиротевшие платья безжизненно висели вдоль стен. Даже воздух, где застоялся старый запах благовоний, навевал мысли о смерти. Рийсу начал мерещиться призрак Амиты, крадущейся сквозь потемки с платьем мертвой хозяйки на бесплотной руке…
Он прошел в другую комнату. Следуя указаниям записки, сунул руку под обувные коробки и вытащил потрепанную кожаную сумку. Внутри были свернутые бумаги. Рийс с облегчением покинул мрачные комнаты и выбрался обратно на воздух.
В тот день он отважился переслать с неграмотным солдатом записку в «Толстый пони», подписанную: «Для Сэми». А на следующее утро, сразу после рассвета, пришел туда сам, надеясь встретить Эвана. Дарию он сказал, что хочет навестить старого друга; помощник наверняка решил, что он отправился к шлюхе.
Грязная пивнушка в безрадостном утреннем свете была почти пустой. Единственный посетитель валялся под столом мертвецки пьяный, забежавшая собака вылизывала ему лицо. Хозяин сонно привалился к засаленной стойке и не шевелился. Рийсу показалось, что отсутствие посетителей только усугубило здешнюю вонь. Стараясь дышать ртом, он стал озираться. Где же Эван?
Тот обнаружился в уголке – сидел, сгорбившись и спрятав светлые волосы под капюшоном плаща.
– Выпьешь? – спросил Эван, когда его друг опустился на скамью напротив.
Рийс покосился на тошнотворную жидкость в кружке:
– Лучше удавлюсь…
– Ты у нас прямо не солдат, а кисейная барышня! – хмыкнул Эван.
Рийс выложил на стол принесенную сумку. Шутить у него настроения не было.
– Девчонка погибла, – коротко сообщил он. – Вот планы, которые она нашла. Я в них разобраться не смог, а у нее, кажется, получилось.
– Мы слышали, она погибла во время бунта Маллета. – Эван кивнул. – Кто ее убил?
– Я не… – Рийс было мотнул головой, но вынужден был впервые признать: – Похоже, Марцелл…
– Марцелл? – Эван так и уставился на него. – Почему?
– Я толком не знаю. В смысле, не знаю, он или нет. Слишком поздно подоспел. Там все были мертвы… кроме двоих Винцеров.
«Сплошь перемазанных кровью, – добавил он про себя. – Будто обливались ею…»
– Да с чего ему понадобилось? Он что, догадался, кто она была?
– Не знаю. Хотя нет, не думаю. Она… просто оказалась не в то время не в том месте. Прислуживала той шлюхе. Я даже не знаю, был ли Марцелл с ней знаком. – И Рийс понурил голову. – Девчонке просто не повезло…
– Я смотрю, ты у нас шпион еще тот! – Эван с некоторым облегчением хлопнул его по спине.
– Она была совсем девочка…
– Она была достаточно взрослой, – безразлично проговорил Эван, и Рийс невольно припомнил, как редко Эван Броглан сочувствовал раненым. – Знала небось, во что ввязывается.
– Нет. – Рийс покачал головой. – Не знала. – И тихо добавил: – Поверь, никто из вас понятия не имеет, во что вы ввязались…
Посреди заваленных снегом полей Рийс натянул повод Разлучника, и боевой конь перешел на рысь. Начинались предгорья, прозванные Лепным Проломом. Если сведения Марцелла верны, скоро отряду предстояло выйти на свою цель. Лепные ворота были самыми восточными. Они располагались дальше Райских, но в пределах видимости. Так что, если Сароан с сопровождающими держит путь к Райским воротам, им с ними не разминуться.
Рийс подождал, пока другие конники не нагонят его, после чего остановил Разлучника и обратился к подчиненным.
– По ту сторону Пролома, – сказал он, выдыхая в морозный воздух облачка́ пара, – находится всадница с шестью охранниками, едущая в Город. Нам приказано остановить их и всех убить. Вы займетесь ее спутниками, а женщину оставите мне.
Люди зашептались, кто-то сально хихикнул, но Рийс предпочел не услышать смешков. Всадники начали стаскивать вязаные шапочки и шарфы, взятые для защиты от холода, и надевать новенькие серебристые шлемы. Различив на их лицах гордость, Рийс посмотрел на свой собственный шлем, по-прежнему висевший на луке седла. Даже не примерял покамест… Он машинально стащил шапку, но передумал и оставил шлем висеть. Навряд ли понадобится.
Они поехали дальше, держа тесный строй. Поднявшись на самый верх Лепного Пролома, Рийс, как и предполагалось, увидел далеко впереди черные точки, пересекавшие равнинные земли между холмами и рекой.
– Пленных не брать! – рявкнул он, и земля загудела под копытами: всадники устремились вниз по склону.
Сароан и ее маленький отряд издалека заметили нападающих. Развернув коней, они помчались обратно – к берегу Керчеваля.
Поневоле наслаждаясь быстрой скачкой и морозным ветром в лицо, Рийс все подгонял могучего скакуна. Похоже, Сароан и ее охрана давно уже сели в седла и одолели немалый путь: у их лошадей не осталось сил на погоню. Рийс догнал беглецов на приличном расстоянии от реки и с налета полоснул заднего коня по крупу мечом. Животное жалобно заржало и сразу сбавило ход. Разлучник ловко обогнул его и продолжил погоню, будто читая мысли Рийса. Он должен был вперед всех добраться до Сароан.
Керчеваль, вспухшую от зимнего паводка, следовало пересекать осторожно, уж всяко не на полном скаку. Вот государыня блюстительница дала команду, телохранители стали придерживать коней и разворачиваться, готовясь дать бой. Сароан одна погнала коня в воду.
Разлучник во весь опор несся вперед. Ему наперерез устремились сразу двое, силясь оттереть его от реки. Жеребец подобрался, готовясь налететь на того, что был справа. Рийс, наоборот, наклонился влево и взмахом меча перерезал повод одному из противников, после чего возвратным движением рассек челюсть второму. Еще мгновение – и подоспели остальные Ночные Ястребы. Охранники Сароан бросились в безнадежный бой за свою госпожу и за себя.
Рийс заставил Разлучника обогнуть толчею и тоже погнал его в реку. Женщина на той стороне уже выбралась на мелководье. У Рийса по-прежнему не было никакого плана, он только знал, что должен настичь Сароан и каким-то образом ее защитить. В это время что-то просвистело мимо него. Брошенное копье ударило беглянку в спину и сшибло в снег. Рийс осадил Разлучника и свирепо оглянулся на солдата. Тот сиял от гордости, довольный собственной меткостью.
– Стой здесь! – приказал Рийс.
Разлучник добрался до глубины и поплыл. Рийс чувствовал, как ледяная вода поднималась все выше по его ногам до самого пояса. К тому времени, когда они выбрались на противоположный берег, зубы у него стучали от холода. Быстро спрыгнув наземь, он побежал к женщине. Сароан пыталась отползти прочь. На снегу за ней оставался кровавый след.
– Сароан, это я, Рийс… – начал он, но она не услышала. Он взял ее за плечо, пытаясь успокоить и остановить. – Это я, Рийс…
Глубокая рана выглядела смертельной, но женщина вывернулась из-под его ладони.
– Руки прочь! – с гримасой отвращения прохрипела она.
Рийс только вздохнул.
«Ну и баба! – подумал он. – Умирает, а все такая же вредная».
Он отошел на несколько шагов, сел в снег и сказал:
– Мне приказали тебя убить.
– Кто? – спросила она, с трудом поворачиваясь на бок. Изо рта у нее текла кровь. – Кто захотел моей смерти?
– Винцеры.
– Не верю! – выплюнула она.
– Можешь не верить, но это правда, – устало проговорил Рийс.
– Винцеры! – передразнила она, и он поразился глубине ее ненависти. – Ты, болван, не знаешь, о чем говоришь! Я сама – Винцер. В нашем семействе друг друга убивать не принято.
Он смотрел на нее и молчал, не зная, что и сказать.
– Ты дурак, Рийс. Я с самого начала это знала. Ты же мог предупредить меня и дать мне уйти…
– Если бы я позволил тебе бежать, они захотели бы выяснить почему, – ответил Рийс, давным-давно обдумавший среди прочего и эту возможность. – Рано или поздно я на допросе выложил бы все начистоту, после чего нашим замыслам пришел бы конец. А так хотя бы я выживу и со мной весь заговор.
– Ты мог бежать, спасая себя, меня и наш план…
Рийс промолчал.
– Ты и мою охрану поубивал? – спросила она.
– Это были храбрые ребята. Я сожалею об их гибели…
Рийс посмотрел на лошадей. Они вполне дружелюбно обнюхивались, прикрывая собой Рийса и Сароан от взглядов с другого берега. Он глянул между переступающими ногами: сражение, похоже, было завершено.
– У меня мало времени, – сказал он.
Она смотрела на него так же зло, но теперь он различал в ее глазах усталость, боль и осознание неудачи. Сколько раз он видел все это во взглядах умирающих врагов!
– Так кто тебе приказал? – спросила она, предвидя ответ и не желая верить ему.
– Марцелл.
– Значит, нас всех предали, – прошептала она.
Рийс не знал, что еще сказать, и просто сидел, время от времени поглядывая за реку. Двое конников въехали в воду, намереваясь переправиться к своему предводителю.
– Лежи смирно, – сказал он женщине. – Отдыхай, а я им скажу, что ты умерла.
Он знал, что с подобной раной, да в промокшей одежде, шансов выжить на холоде у нее никаких.
Тем не менее Сароан послушно закрыла глаза и опустила голову в снег.
– Мне жаль, – повторил Рийс.
Вернувшись в седло, он взял повод ее лошади и поднял Разлучника в рысь. Потом оглянулся. Пятнышко смятого тряпья в сплошной белизне… Снова пошел снег.
По пути назад в Город Рийс чувствовал, как внутри закипала черная злоба. Амита погибла ни за что ни про что, а теперь еще Сароан. Заговор внушал ему все меньше доверия. Он знал всего нескольких его участников, и вот уже двое из них были мертвы. А через пять дней во дворец вторгнется ударный отряд – и его собственные ребята будут стоять насмерть, чтобы не допустить их к императору. Он был согласен с Сароан только в одном: если кто и мог убить императора, так это Эриш. Но Эриш совершенно не ориентировался в дворцовых покоях. И, что гораздо важнее, понятия не имел о могуществе Винцеров. Рийсу до сих пор снились кошмары об увиденном в Малом оперном театре. Неужели Винцеры вправду сумели… как-то распылить, что ли, всех этих людей? В том числе возлюбленную Марцелла? На первый взгляд – сущая чепуха. Но та кровавая картина вновь повисала в хрустальном воздухе перед его мысленным взором, и другого объяснения не было. Каша из перемолотых человеческих тел, залепившая стены и потолок здания, ему вовсе не примерещилась. Значит…
«Боги! – думалось ему. – Во что ты скоро вляпаешься, Эриш?»
Когда они вновь подъехали к Лепным воротам, Рийс принял решение. Он не сумел спасти ни Амиту, ни Сароан. Но он сумеет сохранить жизнь Эришу, и Эвану Броглану, и своим людям… и, возможно, сотням солдат, хранящим верность Городу.
Не будет никакой попытки цареубийства, если к тому времени император будет уже мертв.
Значит, у Рийса было на это время до Пира призывания…

Часть шестая
Пир призывания

35

Боги вод и ветров были многочисленны и разнообразны. Общей у них была только одна черта – капризная переменчивость настроения. Древние предки горожан поклонялись четырем ветрам; нынешнее, менее набожное поколение молилось лишь богу северных ветров, чье постоянное присутствие не оставляло сомнений. Простонародье славило богов морей, рек и дождя, снега, молний и грома. Селяне, чья каждодневная деятельность полностью зависела от прихотей погоды, молились всем этим богам, равно как и низшим божествам тумана, мороза и благодатной утренней росы.
Элайджа лежал на дне лодки, беспомощный в схватке с морской болезнью, и взывал сразу ко всем. Временами ему казалось, будто он улавливал перемену в движении суденышка, некое ослабление качки, и его молитвы сразу делались горячее: он воображал, будто страдания подходят к концу. Но потом волны снова вздымались, и вместе с ними – его несчастный желудок, к настоящему времени уже совершенно пустой, если не считать нескольких с трудом сделанных глоточков воды.
Он провел нескончаемые дневные часы, уставившись в серые доски перед своим лицом. Суденышко, некогда бывшее рыбачьей лодкой, а ныне повышенное до звания военного корабля, неистребимо воняло рыбой. Элайдже даже казалось, он мог разглядеть отпечатки чешуек, присохших к доскам. Потом ему начинали мерещиться в них чьи-то лица…
Плавание длилось целых трое суток. Караван из четырех лодок путешествовал под покровом темноты, а днем прятался за островами и скалами, избегая встреч с кораблями Города. Лодка была широкая и низкобортная. Заметить такую можно только вблизи, зато кренило и раскачивало ее немилосердно. Из примерно полусотни солдат, взошедших на борт, море щадило лишь очень немногих. Элайджа весьма сомневался, что, оказавшись на берегу, сумеет хотя бы встать на ноги. А воинам нужно было еще и драться! В человеческих ли это силах?
– Попей, малыш, – сказал кто-то.
Несчастный Элайджа молча замотал головой.
– Пей! – Сильная рука приподняла его за шиворот, и в рот ему сунули горлышко бурдючка.
Отказываться было бессмысленно. Элайджа глотнул чуть-чуть воды, внятно отдававшей нестираными носками, и постарался удержать проглоченное в себе.
– Вот и молодец. – Ловчий бережно уложил его. – Терпи, недолго осталось.
Он всегда так говорил. Элайджа перестал верить ему еще два дня назад.
Здоровяк-северянин по своей воле взялся присматривать за парнишкой. Поил его, время от времени заставлял съесть немного вяленого мяса и хлеба. Сам Ловчий был совершенно нечувствителен к качке. Наоборот, наслаждался: день-деньской смотрел на серые волны, по-собачьи нюхая воздух. Нынче утром, пока лодка еще покачивалась на ночном приколе, Ловчий вдруг сдернул с себя одежду, вылез за борт и принялся плавать в море – просто так, без всякого смысла. Остальные солдаты орали и улюлюкали. Северянин влез обратно – с рыжих кос стекала вода, белую кожу от холода покрыл пятнами румянец – и застенчиво пробормотал: «Того… помылся чуток». Элайджа, однако, понял, что тот сделал это просто ради удовольствия, и даже сам немного духом воспрял.
– Смотри, – сказал Ловчий, указывая на восток. – Земля!
Но Элайджа и прежде видел землю, и провести его не удалось.
На некоторое время он уснул. Во сне он упорно лез на высокую скалу. Правда, скала была пряничная, так что иногда он останавливался поесть. Кто-то находившийся ниже знай гнал его вверх, но ему было необходимо погрызть немного пряника, хотя желудок был полон, а свиток планов, зажатый под мышкой, так и норовил выскользнуть…
Когда он проснулся, везде царила кромешная тьма. Элайджа почувствовал себя лучше, потому что лодка в самом деле стала меньше раскачиваться. Наверное, нашли укромное место и остановились на ночь. Суденышко скрипело и стонало, он слышал, как по ту сторону дощатого борта плескалась вода. Легкий снегопад, провожавший их от самого Адрасто, успел превратиться в неторопливый пронизывающий дождь. Одежда Элайджи промокла. Кругом раздавался храп, пахло человеческими телами, скученными на слишком малом пространстве. Рядом слышались приглушенные голоса.
– Как нога? – спрашивала Ловчего женщина.
– В порядке, – коротко ответил северянин.
Обсуждать изувеченную лодыжку ему явно не хотелось.
– Когда утром доберемся до берега, вперед особо не лезь, – сказала ему Индаро, старшая на борту. – За три дня плавания у тебя там небось все подвижность утратило. Если сразу натолкнемся на сопротивление, в первых рядах тебе делать нечего!
Северянин промолчал, но настолько красноречиво, что Индаро добавила:
– Еще успеешь подраться.
– Мне что, так при сопляке нянькой и состоять? – хмуро спросил он.
Индаро помялась. Элайджа знал, что она совсем не то имела в виду.
– Нет, – сказала она. – Я и так двух телохранителей к Элайдже приставила. Тебе лучше держаться позади, потому что в первых рядах ты будешь помехой, пока ногу как следует не разработаешь. – И деловито добавила: – Это приказ!
Встретив Индаро в Старой Горе, Элайджа поначалу слегка ее боялся. Он никогда прежде не имел дела с воительницами. В Чертогах ему попадались только шлюхи и старые грымзы. Те все время улыбались: одни – чтобы завлечь, другие – заискивающе. Индаро улыбалась редко, зато между темными бровями залегли глубокие вертикальные складки. Элайджа на всякий случай старался поменьше попадаться ей на глаза. Но на следующий день после той первой встречи она сама подошла к нему и сдержанно поведала о своем свидании с Эмли и Бартеллом в Чертогах, уже после потопа. Очень подробно, не упуская ни единой детали, рассказала ему о сестре. А потом еще раз, когда он попросил. Он знал, что, по крайней мере, некоторое время после разлуки Эм была еще жива, но впервые видел кого-то, кто с ней говорил, пусть и восемь лет назад. Он с жадным вниманием впитывал каждое слово…
В свою очередь Элайджа рассказал Индаро, как познакомился с Рубином. Она, как выяснилось, знала, что ее брат поселился где-то в Чертогах, поэтому и сама там оказалась. Но за два года, проведенных в сточных подземельях, отыскать брата ей не удалось. Как хотелось Элайдже рассказать ей о судьбе Рубина! Увы, он и сам этого не знал…
Потом Старой Горы достигла весть о гибели Амиты, а еще через несколько дней прибыл сверток ветхих бумаг, содержавших планы дворца и сточных тоннелей. За этот сверток девушка заплатила своей жизнью. Элайдже никто не мог объяснить, как погибла его верная подруга. Сам он помнил ее бесстрашие и знал только одно: она пожертвовала собой, чтобы у него появился шанс преуспеть. Элайджа много ночей оплакивал гибель Амиты, а днем бился вместе с Индаро над добытыми планами, мысленно воссоздавая прочные каменные стены, тоннели и водоводы из выцветших линий на ломкой бумаге, разостланной перед ними на столе.
Индаро поразила и даже устрашила его своими познаниями о Чертогах, но он все равно с трудом мог представить себе, чтобы подобная женщина там в самом деле жила. Она объяснила ему, что разведала лишь небольшую часть Чертогов, находящуюся под южным крылом дворца. Ту, где располагалась Библиотека Безмолвия, чертог Назирающих, и еще кое-что под южной частью Города. Элайджа, со своей стороны, держался проторенных подземными жителями путей и пересекал большие пространства Чертогов, но как следует не знал ничего, кроме окрестностей чертога Голубого Света. А он, как выяснилось, залегал под Великой библиотекой, то есть был для них бесполезен. О пещерах под Цитаделью не знал никто из них. И даже не слышал, чтобы хоть кто-то там побывал.
В одно прекрасное утро к ним присоединился коренастый светловолосый солдат по имени Гаррет. Он прибыл в Старую Гору вместе с Индаро и Феллом и, в отличие от большинства солдат, был грамотен. Гаррет довольно долго слушал их и помалкивал, а потом заявил:
– Вот чего я не понимаю. Вы говорите, что чертог Назирающих, который сообщается с дворцом наверху, залило водой. Значит, и остальные чертоги, всё, на что мы тут смотрим… – он обвел рукой планы, – тоже затоплено?
– Все гораздо сложней, – коротко ответила Индаро.
На этом она замолчала, и дальше растолковывал уже Элайджа:
– Джил запускал внутрь разведчиков. Со стороны Выступающего берега. Это там, где я когда-то выбрался из Чертогов. Они нашли кого-то, по-прежнему обитающего там. Тот рассказал, что наводнения и наносной мусор забили некоторые тоннели. Поэтому ранее затопленное вышло из-под воды, а там, где прежде было сухо, все залито.
– А не мог бы этот житель и ко дворцу нас проводить?
– Не думаю. Трудно объяснить, на что это похоже – там, внизу… Понимаешь, каждый день в Чертогах – это борьба за жизнь. Все смотрят под ноги, хотят сокровище найти, как это у нас называлось… или оглядываются через плечо, боясь нападения. Есть места, куда жители никогда не суются, поскольку там или слишком опасно, или дозорные все время ходят. Жители, они… им плевать на мир наверху.
– Но должны же быть разведаны пути к спасению? На случай потопа?
– Путь свой в каждом поселении. Вроде как в чертоге Голубого Света, где жили мы с сестренкой. Но все эти пути выводят в Город – по сточным колодцам с лесенками, через которые прежде работники спускались. Мы эти колодцы верхними лазами называли. Через них в Чертоги и свежий воздух попадает. Только я не слыхал, чтобы хоть один верхний лаз вел во дворец. Да и на планах ни одного нет. А дворец стерегут так, что муха не пролетит. По крайней мере, сейчас. Индаро вот утверждает, что когда-то существовал проход из дворца к темницам Гата и оттуда – в Город, с выходом где-то в Линдо.
– Темницы Гата? – переспросил Гаррет.
– Древнейшие темницы Города, – пояснила Индаро. – Они расположены под Щитом. Дворцовые подземелья, скорее всего, затоплены, а вот темницы Гата, может, и нет…
– От Щита до дворца путь неблизкий… – заметил Гаррет.
– Под землей он еще дольше. И есть большая вероятность, что эта часть затоплена.
Индаро и Элайджа переглянулись.
– Поэтому мы отказались от этой мысли, – добавила женщина. – Пытаемся найти проход непосредственно под Цитаделью. Связник Джила утверждает, что он там есть, хотя на попавших к нам планах ничего похожего обнаружить не удалось.
– А если его там все же нет?
– Тогда у нас ничего не получится, и Феллу с Брогланом придется управляться без нас, – хмуро ответила она.
От воспоминаний Элайджу отвлекло неожиданное движение, покачнувшее лодку. Юноша приподнялся и сел. Было холодно, все тело затекло. Кругом разливалось сумеречное сияние рассвета, но на востоке виднелась лишь смутная тень большого утеса. После трех суток вынужденного безделья солдаты радостно упаковывали мешки, застегивали доспехи, на ходу что-то жевали. Элайджа посмотрел через планшир на скалистый берег, куда уже причалила передовая лодка, нагруженная припасами. Поклажу вовсю перетаскивали на сушу: бухты веревок, оружие, съестное и воду, лекарские принадлежности и целые коробки удивительных фонариков, которые им недавно показал Джил.
Команда Элайджи должна была пристать следующей. Вот бросили веревки солдатам на берегу. Лодку потащили к скалам, где в трещины и разломы уже были забиты импровизированные причальные сваи. Элайджа видел, как Индаро первой перепрыгнула на берег. Она несла на спине небольшой вещевой мешок и высоко держала пояс с оружием. За нею через планшир попрыгали и остальные.
– Элайджа! – Гаррет, ставший одним из его телохранителей, махал ему рукой.
Элайджа кое-как поднялся.
– Да оградят тебя твои боги, мальчик, – сказал Ловчий.
Элайджа оглянулся и кивнул ему. В сердце свил гнездо страх. Он никогда не думал, что будет мяться и медлить, покидая эту лодку.
Но сейчас ему предстояло вновь войти в сточные подземелья…

* * * 

Бартелл больше не молился богам. Совсем недавно он еще верил, что солдат, принявших доблестную смерть на поле брани, примут в Каменных Садах боги льда и огня. Но теперь вера угасла.
Он снова угодил в каменный застенок, и над ним нависла угроза пыток и медленной смерти. К тому же он скорбел о людях, которых невольно предал. Он пытался закрыть око разума, но оно никак не смыкалось, безжалостно показывая ему, как тащат прочь Эм, а она плачет и отбивается. Потом появлялись его маленькие сыновья – они на прощание махали ему руками из садика, залитого солнечным светом, и беременная жена устало улыбались вслед: он снова покидал семью, ведомый честолюбием воителя. Призраки прошлого крепко держали его в бесплотных объятиях и, сколько бы он ни молил их о прощении, не желали его оставлять.
Старческое тело было одной сплошной болью. После той колотой раны и пожара он так и не восстановил былого здоровья. Долгий путь подземными коридорами в эту камеру стал для него пыткой. К тому же, отбиваясь от похитителей, он сломал два пальца на левой руке, а потом так и не набрался мужества, чтобы вправить и перевязать их. Разум, потрясенный ужасом перед будущим и горем прошлого, готов был ему изменить. Бартелла оставили одного в большой камере, предназначенной для множества узников. Скользкий каменный пол был слегка наклонным, в нижней части помещения стояла вода. Он выбрал самый сухой уголок и скорчился там, баюкая сломанную кисть и пытаясь не обращать внимания на перестук крысиных коготков в темноте.
Покамест главной пыткой для него была неизвестность. Его бросили в тюрьму и не сказали за что. Видят боги, возможных причин было немало. Почем знать, не оказался ли раскрыт заговор Фелла Эрона Ли и его, Бартелла, участие в нем? Или кто-то дознался, кто он на самом деле такой? А может, и то и другое? Или его «замели» просто за сокрытие возраста Эмли? Пока его вели сюда нескончаемыми коридорами, он пытался заговорить с молчаливыми стражниками: спрашивал, за что его взяли, предлагал все свое достояние за возможность переговорить с законником… Сперва они пропускали его слова мимо ушей, потом дали в ухо, сбив с ног.
А самое ужасное – он не знал, какая судьба постигла Эм. В самом лучшем случае с ней поступят как с уклонистом – отправят в учебный лагерь, а потом на войну. Мысль о том, что нежную, тонко чувствующую Эмли заставят надеть доспехи, сунут в руку меч и пошлют убивать вражеских солдат, сама по себе была пыткой. Но этот вариант был наиболее безобидным. Худшее, что могло произойти, – они догадаются о ее роли в заговоре против императора. Или установят, что она дочь полководца Шаскары. Если так, то он даже не решался вообразить ее будущность. Бартелл раз за разом твердил себе утешительную сказочку: вот уж Броглан узнает, что их схватили, и поспешит ей на помощь, как тогда, во время пожара. Он же умница, и смелости ему не занимать, а сколько у него друзей! Но ко времени того предутреннего нападения Барт уже много дней не видел Эвана. И даже не знал, в Городе тот или нет.
Потом Бартелл задумывался, а не бросили ли его тут умирать. Может, его заточили без пищи и воды, обрекая на жестокую, но довольно скорую смерть? Предатель-разум отчасти даже надеялся, что так оно и есть: новых пыток он уж точно не выдержит. Однако Бартелл знал, что в покое его не оставят. Тогда вряд ли его потащили бы в такую даль через подвалы, когда могли с легкостью убить еще дома. Нет, его посадили сюда с какой-то целью, и была эта цель темной и страшной…
Теперь он проклинал себя за честолюбие и гордыню: с какой легкостью всколыхнулись они, подогретые первым же упоминанием о намерениях Фелла Эрона Ли! Ему сказали: только ты можешь спасти Город! И он, в своем старческом слабоумии, повелся на это. Забыл обет, данный когда-то в глубине подземных Чертогов, – сберечь Эмли. Положить себе ее благополучие первейшей жизненной целью. И что? Как только замаячила возможность вновь стать Шаскарой, победоносным полководцем во главе обожающих его войск, он тотчас обо всем позабыл.
Стоило подумать об этом, и безжалостная память с готовностью дешевого театра вновь разыграла перед ним одну и ту же сцену. Эмли, одетой лишь в тонкую ночную рубашку, связали руки и закинули ее, плачущую, в тележку, словно тушку овцы на колоду мясника. Теперь Бартелл даже не знал, видел это в действительности или то был просто кошмарный сон. Ему самому так врезали по голове, что теперь там обитала в основном боль, а мысли помещались с трудом. Едва помнилось, как его запихнули в темную карету без окон. Бартелл сидел с закрытыми глазами, время от времени плотнее сжимая веки, будто пытался сомкнуть внутреннее око. Но двое маленьких мальчиков все махали ему, и устало улыбалась жена… Потом лица сыновей начинали искажаться, сменяясь рожицами злобных демонов, а мягкие губы Марты раскрывались, выпуская змеиное раздвоенное жало. У Бартелла вырвался стон…
Что-то шевельнулось возле его ступни. Нога непроизвольно дернулась. Он, конечно, слышал, как узников, бывало, заживо сжирали крысы. Мужество оставило его, и он неслышно заплакал во мраке.

* * * 

Индаро выпрыгнула на берег. Скала под ногами была восхитительно надежной и прочной. Она застегнула на бедрах пояс с мечом и огляделась. Прямо впереди, только пересечь заваленную битым камнем площадку, зияло устье пещеры – довольно низкое, но очень широкое. Темный провал в скальной стене, извергавший наружу мутную реку. Воняло так, что Индаро поневоле сморщила нос и невесело усмехнулась. Она-то считала, что та часть ее жизни навсегда быльем поросла…
Делалось все светлей. Подняв голову, она видела над собой утесы Выступающего берега, темные на фоне серого неба. Где-то там, наверху, совсем недалеко, стоял дом ее отца… Сейчас Индаро была ближе к отцу, чем за все минувшие годы. Но некоторым и очень печальным образом она явственно понимала: больше она никогда не увидит его.
Решительно отставив эту мысль, она повернулась в сторону моря и проследила, как покидали лодку последние из ее людей. Неуклюже хромающий Ловчий замыкал. Считая северянина, Гаррета и Элайджу, в отряде Индаро было пятьдесят пять человек, в основном петрасси и одризийцы. Изящные темнокожие петрасси имели репутацию молчаливых и безжалостных убийц. Одризийцы, более светловолосые и светлокожие, отличались шумным и неистовым нравом. Они и в лодке без конца подшучивали и хохмили, не ведая ни морской болезни, ни, похоже, страха. Индаро поневоле вспоминалось, как совсем недавно она всех этих людей воспринимала просто как синекожих, то есть врагов. А теперь ей предстояло их в битву вести!
Среди них не было женщин-солдат, так что за время морского путешествия она не раз ловила на себе любопытные взгляды. Еще в Старой Горе Индаро задавалась вопросом, доверят ли ей возглавить отряд, но Фелл настоял, и Джил Райядо самым благородным образом уступил.
Последний раз Индаро видела Фелла Эрона Ли три дня назад у Райских ворот. Он попрощался с нею суровым кивком и в одиночку поехал к воротам. А она с остальными, развернувшись, обогнула стену и направилась на север, к порту Адрасто. Им предстояло вновь встретиться в Цитадели дворца, если это окажется возможно, в полдень Пира призывания. То есть завтра. Индаро отдавала себе отчет, что их вылазка имела целью убийство императора и прекращение войны. Во всяком случае, на это посягал Фелл. Ее замысел был скромнее – увидеть Фелла еще раз. Сделать все ради его спасения. Если для этого ей придется самой убить императора, ну что ж, значит, так тому и быть. Она пройдет сквозь Каменные Сады и сразится с каждым когда-либо жившим воителем, если это поможет спасти Фелла.
Из пещеры выходили разведчики, высланные вперед, лезли через валуны на северном берегу реки. Вот они что-то сказали Джилу, и тот кивнул. Потом он махнул рукой Индаро, и та подбежала.
– Похоже, впереди чисто, – доложил он. – Никаких огней, никаких признаков обитателей или стражи.
– Элайджа говорил, в его время этот выход не охранялся, – кивнула Индаро.
– Тем не менее я не могу этому не удивляться, – задумчиво ответил Джил. – В последние месяцы горожане просто помешались на безопасности. Я отчасти ждал, скажем так, комитета по торжественной встрече…
– Может, еще дождемся. Немного подальше.
– В любом случае новости добрые, – усмехнулся Джил. – Что ж, идем…
Оба понимали: вполне возможно, пещера не охранялась просто потому, что не имела выхода в Город. Только обсуждать это было бессмысленно.
Главный по припасам и его люди уже вскрывали ящики, полные стеклянных светильников. Индаро впервые увидела такие в Старой Горе. Они были высокие, с узкой трубкой для отвода дыма и жара. В нижнюю часть заливалось горючее масло. В зажженном состоянии светильники сильно разогревались, поэтому стеклянную часть заключали в клеточку из дерева и металла: хочешь – подвешивай, хочешь – ставь на любую плоскую поверхность. За годы, проведенные в Чертогах, Индаро привыкла всюду таскать с собой пылающий факел – опасный, вонючий да еще и склонный гаснуть в самый неподходящий момент. Эти же светильники были маленькими и легкими и вдобавок не нуждались в креплениях во время привалов.
Но самым замечательным было то, что горел такой светильник вполне определенное время, позволяя отмерять срок пребывания под землей. Некоторые светильники были зажжены на рассвете. Старшего по хозяйству с двоими помощниками уже назначили хранителями времени, чтобы не пропустить самого важного события – завтрашнего полудня.
Не менее важным Индаро считала и то, что в случае боя светильники можно будет использовать как оружие.
Вновь обернувшись навстречу солнечному свету, она увидела возле устья пещеры Элайджу. С парня можно было ваять аллегорию Нерешительности. Она подошла к нему, осторожно ступая по острым камням. Бледное лицо, вытаращенные глаза… Казалось, он даже не заметил ее. Индаро снова задумалась, насколько он будет надежен как проводник и не придется ли его на руках нести. Такой вот луч света в темном царстве сточных тоннелей.
– Элайджа, – окликнула она, глядя на него сверху вниз и испытывая жалость, смешанную с раздражением, – ты хорошо себя чувствуешь?
Он кивнул, но с места не двинулся. Индаро посмотрела на Гаррета и кивнула в сторону пещерных глубин.
– Пошли, – по обыкновению, жизнерадостно сказал солдат и похлопал Элайджу по спине. – Как войдем, небось враз полегчает.
«Благодарение богам, что послали нам Гаррета с его непосредственностью», – подумала Индаро.
Оставив Элайджу, она повернулась к отряду. Он получил название «Рассвет», и она должна была идти первой, сопровождаемая Элайджей и двоими его телохранителями: Гарретом и воином-петрасси по имени Нандо. Все были в легких доспехах, поскольку предстояло то ползать, то лазить. У всех, помимо излюбленного оружия, имелся непромокаемый мешок, а каждый третий держал фонарик.
Когда все вошли в темноту пещеры, Индаро очень остро почувствовала, с какой скоростью разлетится весть об их появлении. Если, конечно, здесь по-прежнему кто-то живет.
У Элайджи в заплечном мешке лежали срисованные планы, но заговорщики столько времени потратили на их изучение, что Индаро помнила все наизусть. Путь предстояло выбирать по обстоятельствам, но она лелеяла надежду, что хотя бы первые несколько лиг они смогут идти берегом реки вверх по течению, то есть на восток. Там, где русло уйдет на юг, они свернут на север. Надобно думать, в тех местах по-прежнему пролегает великий канал, отмеченный на одних картах как Дикая Канава, а на других – как Темные Воды. Некогда его русло располагалось непосредственно под дворцом, предоставляя им (они с Элайджей так решили) наилучшую возможность попасть в Цитадель. Это, конечно, в предположении, что все тоннели и водоводы окажутся незагроможденными, незалитыми и хоть как-то, но проходимыми. Если они натолкнутся на затопленное место или завал, придется искать обходной путь.
На то, чтобы преодолеть извилистыми подземельями семь лиг по прямой, у них было около полутора суток. Срок поджимал…
Джил, Мэйсон и Фелл были заметно обескуражены новостью о пленении Бартелла. Сперва погибла Амита, потом – Сароан, а теперь еще и вот это… Старик был не то чтобы жизненно важен для осуществления цареубийства, однако планы Фелла предполагали, что Шаскара возглавит свои прежние войска, Вторую Несокрушимую и Четвертую Имперскую, которые Сароан успела перевести в Город незадолго до своей смерти. Ведь Городу как-то нужно будет оправиться после гибели императора и спокойно и мирно жить дальше…
Индаро полагала, что в тюрьме старику будет безопаснее. Если, конечно, его там не начали уже пытать. Согласно предварительному плану он должен был вместе с Феллом войти во дворец и бросить императору вызов.
«Когда… то есть если… у них все получится и Бессмертный умрет, – думала Индаро, – мы тут же спустимся в подземелья, отыщем Шаскару и с почестями выведем его на свободу!»
Бросив последний взгляд на светлеющие небеса, Индаро вступила под сень каменного козырька и неохотно вдохнула вонючий воздух пещер. Их лодки причалили на левом, северном берегу реки. Решение об этом было принято несколькими днями раньше; в том, что реку удастся пересечь выше по течению, уверенности не было. Элайджа рассказывал о мосте у деревни разбойников, но почем знать, на месте ли он еще?
Северный берег не обещал легкой дороги. Вдоль южного мягкой равниной тянулись грязевые наносы, насколько можно было видеть в потемках. Северный был куда круче. Индаро скоро оставила попытки идти во весь рост – натянула перчатки и пробиралась дальше на четвереньках. Она вполне представляла, какими глазами смотрели на ее зад подчиненные, и это ранило ее гордость: хорошенькое начало командования! Они переговаривались на своем языке – не хотелось думать, что они обсуждали…
Спустя некоторое время берег стал поровнее, сделалось возможно выпрямиться. Вскинув правую руку, Индаро остановила отряд и устремила взор в восточную сторону. Ничего невозможно было разглядеть. Опустив фонарь, Индаро поморгала, стараясь приучить глаза к темноте. И наконец-то увидела то, о чем рассказывал Элайджа – слабенькие лучи дневного света, пробивавшиеся с невидимого потолка подземного зала. Стали различимы домики, лепившиеся один к другому по ту сторону реки. Индаро повернулась к Элайдже. Тот кивнул.
Эти лучи света являли собой загадку. Они проникали уж точно не с самого верха: утес был слишком высок. Значит, отверстия устроили под углом прямо в обрыве. Но кто их проделал и зачем? Наверняка не ради того, чтобы освещать эти убогие хижины. Надо думать, сначала были эти световые продухи, а поселение в их призрачном мерцании возникло и разрослось уже потом. И община там обитала весьма странная. До моря два шага – почему не построиться снаружи, хотя бы под прикрытием каменного свеса? Почему эти люди решили поселиться именно здесь, среди вонючих отмелей разлившихся стоков?
Индаро только пожала плечами: ее это совершенно не касалось.
В деревне не было заметно никакого движения. А ведь Элайджа рассказывал, что раньше жизнь тут так и кипела. Теперь домишки и шалаши выглядели покинутыми и пустыми. Только крысы целыми стаями перетекали по буграм отмели, сами струясь, точно вода, да жужжали неискоренимые мухи…
Индаро подняла светильник и отправилась дальше. По мере углубления в темноту воздух делался все удушливей и плотней. Становилось трудно дышать полной грудью. Ноги вязли в грязи, приходилось бороться за каждый шаг. Люди у нее за спиной глухо бранились. Элайджа поспевал проворней других, ведь он был здесь самым маленьким и легким.
– И вот так всю дорогу вдоль берега? – спросила Индаро.
Он пожал плечами – едва различимое движение в темноте:
– Следует предположить, что чем дальше от реки, тем легче будет идти.
Еще через два часа (судя по уровню масла в светильниках) впереди показался деревянный мост, что вел к поселению. Индаро подняла фонарик повыше.
– Вот и хорошо, что мы по южному берегу не пошли, – сказал Джил, подошедший сзади.
Индаро кивнула. Мост был сломан, доски местами свисали и полоскались в воде, уцелевшие выглядели гнилыми. Кошки да крысы могли бы здесь перебежать, но скользкие, обросшие плесенью балки выдержать веса человека уже не могли.
– Может, поэтому деревню и забросили? – предположила она. – Такой мост поди почини!
– Где тот ход, которым вы проникали отсюда в Чертоги? – спросил Джил у Элайджи.
– Вон там. – Юноша вытянул руку. – Прямо на восток от входа в пещеру. Этим путем мы как раз туда попадем. – Он посмотрел за реку. – Знать бы, что с ними сталось…
– Либо утонули при очередном наводнении, либо дозорные Города разогнали. – Индаро пожала плечами. – Наверняка все мертвы!
Ей показалось, что при этих словах на лице Элайджи мелькнула тень улыбки.
– Вот бы Амите рассказать, – прошептал он.

36

Эмли медленно возвращалась к действительности. Она лежала на узкой кровати, ей было тепло под толстым зимним плащом. Внизу, в пекарне, ставшей в последние три дня ее убежищем, гремели противни, раздавались громкие распоряжения и жалобы: пекарь с женой готовили хлебы. Привычные мирные звуки… Эмли поворочалась немного и снова заснула.
Когда она снова проснулась, дождь, всю ночь гремевший по черепице, успел прекратиться. Девушка открыла глаза и увидела, как грязное окошко трогают розовые пальцы рассвета. Чердачную комнату заливал теплый свет. Эмли со вздохом высунула нос из-под плаща. В Городе царила зима, но с наступлением дня, когда внизу разжигали печи, на чердаке становилось тепло.
Несмотря на все случившееся, Эмли впервые за много недель чувствовала себя в безопасности.
Она приподняла голову, вытянула шею. На другой кровати лежал Эван. Он распластался на животе, зарывшись лицом в подушку. Одна рука закинута за голову, другая свесилась на пол, касаясь досок. Эмли видела его полинявший красный камзол и светлые волосы, стоявшие торчком. Спал он, по своему обыкновению, мертвецки.
Когда-то он объяснил ей, что воин способен спать в любых мало-мальски подходящих условиях, но при необходимости тотчас просыпаться в немедленной готовности к действию. Эмли перевернулась в постели и нащупала на пыльном полу камешек, вытащенный накануне из башмачка. Подняла и запустила им в спящего солдата. Камешек щелкнул его по белобрысой макушке, но Эван не пошевелился. Девушка улыбнулась.
– Все время тебе приходится меня спасать… – сказала она ему, когда он разыскал ее среди бочонков на задах гостиницы «Ясные звезды», где у них было оговоренное место встречи на случай беды.
– Причем в последний момент, – пробурчал он сердито.
Она поняла: он был зол на себя за то, что не подоспел помешать пленению Бартелла.
– Там было шестеро солдат, – попыталась она утешить его. – Куда против них в одиночку! Если бы и тебя схватили, совсем была бы беда.
Он наградил ее долгим взглядом, смысл которого она не особенно поняла, после чего сказал:
– Ты, девочка, верно, с воинами не много дела имела?
Она замотала головой. Помимо отца, он был первым, с кем она познакомилась.
Дворцовые солдаты явились брать Бартелла перед рассветом.
Эм с отцом прятались в заброшенной конюшне. Прежде здесь стояло конное подразделение, а теперь забредали разве что влюбленные парочки, которые кувыркались в подгнившей соломе прямо под беглецами, тихо сидевшими наверху. Эван снабжал Барта с дочерью едой и кое-какой одеждой. Эм очень хотелось выйти наружу, хотя отец не проявлял никакого желания покидать обжитый чердак. Со времени ранения он словно бы враз постарел, память все больше подводила его, ноги дрожали. Временами Эмли замечала, как он смотрел вдаль, шевеля губами, будто разговаривал с невидимым собеседником. Она знала: некогда он был знаменитым полководцем. Она и теперь считала его великим человеком. Но в то, что однажды он вновь возглавит войска, верилось плохо.
Тем злосчастным утром Эмли проснулась спозаранку и спустилась с чердака, чтобы в уединении переодеться. И вдруг расслышала зловещий звук: по ту сторону дощатой стены кто-то вытаскивал из ножен меч. А Бартелл еще спал наверху.
– Отец! – завопила она. – Они здесь! – И помчалась к лестнице наверх.
Но не успела: дверь конюшни распахнулась, и к ней ринулись двое с мечами наголо. Эмли повернулась и бросилась на зады, к черному ходу, но и оттуда уже спешили люди, да не двое, а четверо. Оказавшись в ловушке, она обежала один из денников и отодвинула доску, которую в самый первый день показал ей Эван. В дыру смог бы протиснуться худощавый мужчина, но, в ужасе оглянувшись, она увидела, что они и не пытаются гнаться за ней. Тогда Эмли поняла, что солдатам нужна не она. Им был нужен Бартелл. То есть не Бартелл, а Шаскара, знаменитый некогда полководец…
Эван показывал им не только эту дыру, но и путь к спасению: нужно было спуститься по веревке, пропущенной в древний блок. Тот выглядел заржавленным и бесполезным, но на самом деле был хорошо смазан и готов к немедленной работе. Вот только воспользоваться им Бартелл так и не смог. Он, наверное, проснулся-то оттого, что ему приставили к горлу меч.
Обмирая от ужаса при мысли, что солдаты сейчас убьют его прямо на месте, Эм наблюдала из-за дальнего угла и увидела, как старика закидывают в черную карету. По крайней мере, он был пока жив! Она бежала за этой каретой, рокотавшей колесами по спящим улицам, но та направилась в самое страшное место – к боковым воротам Алого дворца. Увидев это, Эмли сползла по стене наземь и расплакалась, впервые с самого детства чувствуя себя брошенной и одинокой. Так плохо ей, кажется, еще никогда не бывало.
Потом она поднялась, вытерла слезы и поплелась к «Ясным звездам», где ее в конце концов и разыскал Эван.
Теперь она лежала на боку и смотрела на него, спящего. Завтра наступит день, которого он так дожидался, – Пир призывания, и он присоединится к мятежному военачальнику, о котором Эмли была премного наслышана – к Феллу Эрону Ли. Он войдет во дворец и убьет императора. С ними должен был пойти и Барт… В глубине души Эм даже радовалась, что теперь ему не придется участвовать в самоубийственном, по его же словам, предприятии. Эван, помнится, жизнерадостно соглашался с ним, но это было не повод отступать – ни для старого, ни для молодого.
Еще она замечала, насколько по-разному Эван вел себя с отцом и с нею самой. С Бартеллом он был полностью в своей тарелке, даже хохмил иногда и подшучивал над стариком, думая таким образом подстегнуть Барта к дальнейшим действиям, но как-то так, что Эм ни разу не усомнилась в его глубоком почтении. Он не всегда выбирал слова, развлекая Бартелла историями о военных деятелях, которых они оба знали, о памятным обоим сражениях. Эмли порой не могла понять смысла его шуток.
С нею, особенно когда они оставались наедине, он был очень серьезен и неизменно учтив. Он оказывал ей уважение, которое она, кажется, не слишком заслуживала. Когда она пыталась поддразнить его так же, как порой дразнила Бартелла, он вежливо улыбался – и не отвечал. Однажды она спросила, есть ли у него дети. Вот тогда-то он наградил ее долгим неизъяснимым взглядом и наконец отрицательно мотнул головой.
Почему-то она стала часто думать о нем. Когда он был рядом, она чувствовала себя в безопасности и была почти счастлива, несмотря на постоянное беспокойство об отце.
Сегодня они последний день проведут вместе. Вечером, после наступления темноты, он отведет ее в дом, куда она наймется служанкой. По словам Эвана, хозяин дома – добрый старик, библиотекарь, нуждавшийся в уборщице и кухарке. Она получит новое имя, и ей ничто не будет грозить.
Эмли пришла в ужас. Прежде она отказывалась принимать слова о «самоубийственном предприятии» совершенно всерьез.
– Разве ты не вернешься? – спросила она.
– Если мы останемся живы, – сказал он, глядя ей в глаза и словно проверяя, поняла ли она, – я вернусь за тобой, как только смогу. Может, это случится не сразу, так что запасайся терпением. И – да, мы можем и не вернуться совсем. На этот случай имей в виду другого солдата, его зовут Рийс. Я уже рассказывал тебе, как его отыскать. Если он уцелеет, он придет за тобой и проследит, чтобы у тебя все было хорошо…
Он замолчал. Она пристально смотрела на него.
– Если, – добавил он, – через три-четыре дня никто так и не придет, стало быть, дело не выгорело и мы все сложили голову…
– А мой отец? Что с ним теперь будет?
– Полагаю, отвели в тюремные подземелья. Я его разыщу.
– Подземелья? – переспросила она, и в потемках памяти что-то зашевелилось.
– Сразу его не убьют. Если бы хотели, они могли бы это сделать еще в конюшне. А завтра во дворце поднимется такой тарарам, что про старика никто и не вспомнит. Если все получится, я его вытащу, даю слово.
– Мы так тебе обязаны… – просто ответила она.
Эван передернул плечами, словно это не имело никакого значения.
«Какой же он храбрый!» – подумала Эмили.
Вот бы знать, было ли в его жизни время, когда он был напуган или встревожен? Понимает ли этот воин, что она постоянно испытывает? Навряд ли…
Эмли тихо лежала, смотрела на спящего и пыталась силой желания заставить время течь как можно медленней.
За окном снова пошел дождь…

* * * 

Барта схватили на рассвете, и с тех пор у него во рту не было ни крошки. Некоторое время спустя в желудке начались спазмы. Он стойко переносил их, пытался не обращать внимания и временами даже засыпал на мокрых и холодных камнях. Что угодно, только бы не думать…
Но когда его, совсем как когда-то, начала мучить жажда, старый солдат оставил свое первоначальное намерение сдаться и умереть. Барт зашевелился и медленно сел. Оттянул полу рубашки и оторвал полоску, чтобы соорудить повязку.
Боль в сломанных пальцах, когда он начал вправлять кости, оказалась едва выносимой. Барт долго сидел, обливаясь потом, тяжело дыша и пытаясь унять дурноту. Потом, опираясь на здоровую руку, подполз к двери и ощупал ее в темноте. Она очень плотно примыкала к полу: пальца не подсунешь. И чувствовалось, что камеру затапливало, причем не однажды. Отставив эту мысль, Барт отыскал местечко, где размокшее дерево подгнило и стало почти как губка, и принялся колупать дерево пальцами. Результат был жалкий – только заноз насажал. Требовалось какое-то орудие. Барт принялся методично обшаривать пол, сперва сухую его часть, потом, с неохотой, затопленную. Мусора там было полно, но весь гнилой и осклизлый. Еще он нашел узкую трубу, по которой прежде в камеру втекала и вытекала вода, но теперь труба была наглухо закупорена строительным раствором.
Он был близок к отчаянию, когда его ищущие пальцы нашарили нечто твердое. Бартелл вытащил находку и долго вертел так и этак, пытаясь понять, что же это такое. Вещица была металлической, тонкой, словно булавка, и длиной примерно с его большой палец. Она казалась пугающе ненадежной, но ничего лучшего у него все равно не было.
Он кое-как дотащился до двери и снова начал колупать дерево.
За работой Бартелл постепенно сообразил, что находился вовсе не в темницах Гата, как решил поначалу. Те жуткие застенки предназначались для узников, которых нужно было содержать живыми для последующих пыток или каких-то иных императорских целей. Чтобы не умирали прежде времени, их пускай впроголодь, но кормили. Соответственно, все двери в нижней части были усилены металлом и оснащены окошечками, чтобы передавать еду.
В отличие от тамошних эта камера, куда легко было набить хоть сотню заключенных, представляла собой либо «забывайку», где запертого узника, в соответствии с названием, попросту забывали, либо место для временного содержания. Бартеллу доводилось слышать, что основные дворцовые подземелья оказались под водой, но тюрьма здесь была далеко не единственная. И далеко не все он знал досконально.
На время Барт счастливо дал волю воображению: вот из сточных подземелий врываются солдаты Фелла, находят эту камеру, освобождают его и он вместе с ними идет на штурм, бежит по тоннелям, вламывается в Цитадель. Ловит императора и приговаривает его, молящего и плачущего, к смерти…
Сидя в кромешной тьме и скребя крохотной булавкой толстую деревянную дверь, он вдруг ощутил, как оставляют его последние крохи мужества. Барт опустил голову и некоторое время сидел неподвижно, отдавшись беспомощному отчаянию. Потом встряхнулся и снова начал скрести…
Его камеры не достигало ни звука. Никаких отдаленных воплей, стонов и плача, выкрикиваемых приказов или шепота – лишь собственное хриплое дыхание да временами зловещее бульканье из трубы в дальнем углу. Ну и конечно, беготня и царапанье крыс. Поэтому Бартелл издалека расслышал тяжелый топот сапог и замер, напряженно прислушиваясь. Когда шаги сделались громче, Барт отполз прочь от двери.
Когда она отворилась, внутрь хлынул свет, показавшийся ему ослепительным. Он прикрыл локтем глаза и съежился, ожидая грубого обращения и побоев. Однако ничего не произошло. Что-то негромко плюхнулось на пол, снова бухнула дверь – и шаги стали удаляться.
Бартелл пошарил на полу и поднял мягкую тряпицу с чем-то твердым внутри. Печенье. Он живо сунул подарок за пазуху, пока не добрались крысы. Еще нашелся бурдючок с водой. Бартелл напился, с благодарностью понимая, что его решено было держать живым. Вот только зачем?
Когда он вновь принялся за работу, его руки двигались в два раза быстрей…

* * * 

После полудня Эван спустился в пекарню и принес свежую буханку. Они с Эм сидели по кроватям и жевали теплый ароматный хлеб. За едой Эван рассказывал о битве, где он сражался вместе с ее отцом, хотя, по его словам, Бартелл был полководцем, а он – грязным рядовым. История, как у него водилось, была насквозь героическая и невообразимо смешная. Эм жадно впитывала каждое слово, глядя на него большими глазами и приоткрыв рот в предчувствии очередного витка приключений. Она знала, что все это было выдумкой, по крайней мере отчасти, но какая разница? Она так любила слушать его… И знала, как нравилось ему ее развлекать.
Эван громко хохотал, завершая рассказ, и она в восторге смеялась с ним вместе, хотя так и не поняла, в чем суть.
Потом он откинулся к стене и забросил в рот последние крошки хлеба, подобранные с рубашки.
– Откуда ты родом? – спросила она, не желая расставаться с атмосферой дружеской близости.
Она заметила, как веселье тотчас погасло в его глазах. Он прищурился… однако и напряжение тотчас рассеялось. Кажется, он просто привык с неизменным подозрением относиться к вопросам.
– Я родился в другой стране… далеко на северо-западе. Тамошний народ называет ее Галлией, но в Городе она больше известна как Страна туманов.
– Там красиво? – спросила Эм.
Сама она не помнила иной жизни, кроме как среди стен из камня или кирпича. Она покосилась в замызганное окно. Дождь хлестал по кирпичной стене на расстоянии вытянутой руки.
– Я покинул ее маленьким ребенком. – Эван покачал головой. – Не успел почти ничего запомнить. Иногда… – он помолчал, вглядываясь в прошлое, – вроде бы вспоминаю голубое озеро и водопад. Но возможно, мне просто рассказывали об этом.
– Ты сюда с родителями приехал? – спросила она.
Ей всегда нравилось слушать о чьих-то матерях и отцах, о том, как семьи дружно жили все вместе.
– Нет. – Он поискал на груди еще крошек. – Меня привезли как заложника. Таких тогда было много – сыновей королей дальних стран и племенных вождей, союзников Города. Нас собрали сюда, чтобы наставлять в искусстве войны, а еще чтобы наши отцы вели себя смирно. Я приехал самым последним и был моложе всех. То есть мы вдвоем с братом…
– Где он теперь?
– Умер.
– А звали его как?
– Конор.
– У меня тоже брат есть, – сказала она. – Элайджа. Ты бывал когда-нибудь дома? Видел родителей?
– Нет.
– Что с ними сталось?
– Они умерли.
Его лицо было печально, но Эм ощутила некое странное удовлетворение: сиротство вроде как сближало их еще больше.
– Почему ты оказался последним? – спросила она, обдумав его слова. – Император счел слишком жестоким вот так забирать маленьких мальчиков из семей?
Она в самом деле считала подобное верхом жестокости, не понимая, что сама в детстве перенесла страдания, ему вовсе неведомые.
– Нет. – Эван улыбнулся. Как видно, доброе настроение вернулось к нему. – Вряд ли император осознал ошибочность своих поступков и ужаснулся. Просто союзники кончились, больше не с кого стало брать дань. Армии Города всех уничтожили.
– Вот прямо всех-всех?
– Ну, где-нибудь за морями, наверное, есть места, где Города не боятся. Но во всех известных пределах, на сотни лиг кругом, царит разруха и смерть. У Города больше нет союзников, только враги, да и тех он скоро добьет.
О таком она ни с кем раньше не говорила, потому что Бартелл о политике, как он это называл, рассуждать отказывался, а бедняга Обтрепа, второй постоянный спутник последних лет ее жизни, вообще плохо представлял творившееся за стенами. И Эм чувствовала себя необыкновенно взрослой, обсуждая подобные материи с воином Города.
Она помедлила, боясь обидеть его, но все-таки тихонько спросила:
– Однако ты ведь солдат… Ты во всем этом участвовал…
Сперва она думала, что он не ответит. Но наконец он посмотрел на нее и проговорил:
– Ты большие стаи птиц видела? Осенью? Они кружатся в небе, как дым, и поворачиваются все вдруг, разом? Видела, как это бывает? – Дождался, чтобы она кивнула, и сказал: – Ты видела хоть раз, чтобы одна птица отбилась от стаи и полетела в другую сторону? Правильно, не видела, потому что такая птица останется одна и непременно погибнет. Вот и солдаты – как такие птицы. Каждый делает то же, что все, иначе смерть. А когда каждый день сражаешься, только чтобы остаться в живых и друзей своих уберечь, тебе уже не до размышлений, правильным ли делом ты занимаешься.
Она слушала затаив дыхание, боясь прервать нить его мысли.
– Нужно, чтобы случилось что-нибудь важное… значительное… ценное… чтобы ты понял свое заблуждение и вышел на правильную дорогу.
– И у тебя… случилось такое?
– Встретил кое-кого, – сказал он, сосредоточенно разглядывая свои руки.
Эм стала ждать, но он, похоже, ничего объяснять не собирался. Наверное, имел в виду Фелла Эрона Ли, геройского воина, чья завтрашняя удача должна была вылепить их судьбы… Лицо у задумавшегося Эвана было какое-то беззащитное. Он куда-то уплыл и больше не думал о ней. Грязные светлые волосы, в их первую встречу остриженные коротко, по-солдатски, за несколько месяцев успели отрасти, завитки свисали на шею. На чисто выбритом лице виднелись следы шрамов. Она вспомнила клеймо в виде буквы «С», выжженное у него на руке, и ощутила почти болезненное напряжение внизу живота. Поднявшись, она подошла к нему и села рядом. Обхватила руками поперек груди, уткнулась лицом ему в шею. От него пахло потом, хлебом, он источал такой… мужской запах, от которого у нее сердце понеслось вскачь.
Она ощутила, как он напрягся всем телом. Потом осторожно выпутался из ее рук, взял за плечи, поднял и усадил обратно на ее кровать.
– Надо бы нам с тобой… это самое, – сказала она намеренно небрежно, словно на прогулку под дождем его приглашала.
– Нет, – сказал он. – Не надо.
– Почему?
– Ты слишком молода.
Но Эмли, выросшая в Чертогах, прекрасно знала обо всех сторонах человеческих отношений. И еще знала, что маленькой девочкой быть давно перестала. Об этом попросту криком кричало все ее тело.
– Не слишком, – решительно заявила она, этак «многоопытно» улыбнулась и вроде бы заметила искорку нерешительности в его взгляде.
– А еще ты дочка Шаскары. Он мне яйца отрежет и подвесит к ожерелью из моих пальцев и ушей… – Он улыбнулся ей, и она поняла, что колебание было мимолетным. Потом он вдруг поднялся. – Я должен уйти. Вернусь еще засветло. – И вышел за дверь, прежде чем она рот успела открыть.
Снаружи лило как из ведра. На чердаке было так темно, что Эм никак не могла определить: еще день или уже вечер? Она ждала, скучая и беспокоясь, так и этак вертя в уме случившееся утром: свою попытку сближения и то, как она была воспринята. Пробовала думать о своей новой жизни в качестве домоправительницы у библиотекаря, но ничего толком не могла вообразить, ведь если эта жизнь вправду начнется, значит отец будет мертв, и с ним Эван.
Когда он вернулся, на чердаке горели две сальные свечки, а по углам царила темнота. Эван принес свой потертый пояс с мечом и сверток одежды. Все это он бросил на пол, раздался стук – металл звякнул о металл, и Эм поняла: там было еще оружие, наверное ножи. Эван готовился к бою, и пойти с ним она не могла.
Она вновь лежала под теплым зимним плащом. Пекарня давно закрылась, в комнате быстро холодало. Эван мельком посмотрел на девушку – без всякого выражения. Оставалось только гадать, о чем он думал. Подняв руки к голове, она вытянула ленту из волос и рассыпала их по плечам. Заглянула Эвану в глаза и, удерживая его взгляд, сбросила плащ и нагишом выбралась из постели. Подошла к нему и остановилась напротив. Ее соски касались его груди. Он не шевелился… Она обвила руками его шею, потом приподнялась на цыпочки и поцеловала. Он был гораздо выше ее, ей пришлось заставить его наклонить голову. Какое-то мгновение казалось, что он готов снова оттолкнуть ее, но потом его губы смягчились. Поцелуй был долгим, она почувствовала, как его тело налилось жаром… нечто твердое коснулось ее…
Он поднял девушку на руки и бережно уложил на свою постель.

37

Рийс нисколько не сомневался, что гулкое буханье его сердца было внятно для всякого, кто, подобно ему, крался полуночными переходами Цитадели.
Всю свою солдатскую жизнь он смотрел в лица врагов с седла боевого коня. И бросался на них с громким кличем, одетый в броню и отчасти прикрытый мощным телом скакуна. Он привык действовать открыто, о чем бы ни шла речь. Глубокая тишина, царившая кругом, давила на него куда сильнее, чем тьма и общее ощущение ужаса, господствовавшее в императорском укреплении.
Двое стражей у двери Цитадели не слишком задержали его. Завидев новоиспеченного сотника телохранителей, оба заученно вытянулись, глядя в пространство перед собой. Он шагнул между ними, дружески поздоровался… после чего двумя мгновенными ударами длинного ножа рассек горло одному и крутанулся навстречу второму. Тот и меча толком поднять не успел – клинок вошел ему в глаз.
«Вот так просто», – подумал Рийс.
Ребята слишком долго торчали на этом посту и чуть с ума не сходили от скуки. Когда вообще бывало, чтобы на охранников нападали здесь, в самом сердце дворца? Да ни в жисть…
Он призадумался, стоило ли прятать тела. Мертвый стражник возле двери – лучший способ вызвать тревогу. В итоге он затащил обоих в темный угол под лестницей. Может, хоть немного времени удастся выиграть.
И вот теперь он спешил незнакомыми коридорами, каждый миг ожидая шумного переполоха. А еще понятия не имел, насколько велика Цитадель и где в ней находится император. Если только он и вправду здесь жил…
«Будь я императором, где бы я поселился?» – спрашивал он себя.
Ответ был очевиден: на самом верху. Ни один император в здравом уме не стал бы жить в подвальных глубинах, рядом со зловонными, да еще и подтопленными тоннелями. Так что всякий раз, когда возникал выбор, Рийс шел вверх. Правда, выбор предоставлялся редко. Цитадель как будто намеренно направляла пришельца вниз. Коридоры оказывались наклонными и кончались если не тупиковыми проходами, так темными лестницами, уводившими опять-таки вниз. Примерно через час бестолковых блужданий он оказался определенно ниже того уровня, где начал путь.
Проскользнув в никем не охраняемые двери, Рийс оказался в огромном пустом зале. Здесь горело множество факелов, но воздух оставался сырым и холодным. Помещение было круглым и не только высоким, но и, так сказать, глубоким: вдоль стен вилась широкая лестница, спускавшаяся к далекому полу. Стоя на самом верху, Рийс посмотрел вниз. Судя по всему, единственный выход был именно там, где по полу будто стлался зябкий туман. Рийс замотал головой. Спускаться туда ему до смерти не хотелось. Он тихо вышел тем же путем, которым вошел.
Он-то думал, придется прятаться от слуг и уворачиваться от солдат, примерно как раньше, когда он незаметно следовал за Амитой во время ее ночных вылазок. Однако Цитадель выглядела совершенно безлюдной. Нигде ни звука – только предательски громкий стук его сердца да еще дыхание, тревожившее неподвижный воздух. Рийс часто останавливался, вслушиваясь, не шевелится ли вблизи что-нибудь живое. Спустя некоторое время он поймал себя на том, что стал ждать звуков жизни с нетерпеливой надеждой.
Он двигался узким и опять-таки сырым коридором. Здесь пахло несвежим мясом и застоявшейся водой. «Подходящее местечко для мертвецов», – сказал он себе и вдруг осознал, что жутко боится. Борясь с отчетливым побуждением удрать, он вытащил меч. Скрежет металла и ощущение жесткой кожи в ладони ободрили и воодушевили его.
А потом он услышал посторонний звук. Неторопливый такой, мягкий, скользящий. Он раздавался где-то дальше по коридору, где в промежутках между стенными факелами залегла кромешная тьма.
Поняв, что невольно затаил дыхание, Рийс заставил себя потихоньку выдохнуть. Потом шагнул вперед с мечом наготове.
Его глаза различили в темноте неподвижную тень, и он испытал облегчение. Гулон! Рийс перевел дух и почувствовал, как рассеивается судорожное напряжение. У него на пути стоял всего лишь гулон. Время от времени он встречал гулонов на улицах Города. Этот, правда, был очень крупным, гораздо крупней всех, каких он видел прежде. Морда зверя находилась почти на уровне его плеча. А на шее красовался широкий золотой ошейник. Словно у комнатной собачки какой…
Гулон взирал на него жутковато-разумными, почти человеческими глазами. Длинные ресницы, казалось, подрагивали в сыром воздухе. Зверь не двигался с места.
– Брысь! – чуть не со смешком сказал ему Рийс. Поднял меч и сделал еще шаг вперед, хотя настоящего намерения обижать животное у него не было. – Брысь с дороги, паршивец!
Гулон стоял на прежнем месте, нимало не впечатленный угрозой. Рийс было решил протолкнуться мимо него, но задумался: а вдруг цапнет? Зубы-то у гулонов есть – или как? Может, проще убить настырную тварь, да и дело с концом? Однако зря убивать не хотелось, и он стоял в нерешительности. Гулон рассматривал его золотыми глазами, странно похожими на человеческие.
Потом зверь приоткрыл пасть и издал негромкий звук, похожий на младенческий плач. Его дыхание отдавало вонью сточных тоннелей. Рийс содрогнулся. Он опустил руку с мечом и все же решился проскочить мимо гулона. Сделал шаг к стене… Зверь одновременно с ним подался в ту же сторону.
Рийс усмехнулся. Поиграть со мной хочешь? Ну что ж, поиграем…
И тут гулона точно с цепи спустили. С невероятным проворством он рванулся вперед – и его челюсти сомкнулись у Рийса на горле…

* * * 

В пещерах глубоко под Цитаделью полчища крыс прекращали вечный поиск еды и разбегались в разные стороны, пропуская отряд вторжения. Люди медленно продвигались вперед. Хотя дорога сделалась более ровной и твердой, люди все равно были вынуждены идти по щиколотку в скользкой грязи. Солдаты изо всех сил осторожничали: по правую руку текла целая река густой жижи. Запах стоял совершенно невыносимый. Наделенные крепкими желудками, не подверженные морской болезни, смеявшиеся в плавании над товарищами – теперь страдали в свой черед. Едва ли не каждый вынужден был останавливаться и блевать прямо рядом с тропой.
Они несли с собой порядочное количество воды. Индаро загодя предупредила, что путь будет долгим, как бы нутро опасно не пересохло.
Устало переставляя ноги, она двигалась замыкающей. Неожиданно солдаты притихли, и отряд постепенно остановился. Индаро тоже посмотрела вперед. Сердце упало.
Здесь русло потока делало изгиб к югу. Соответственно, половодья нанесли с внешней стороны изгиба громадную кучу всякого мусора. Поди разбери, долго ли все это здесь провалялось – час или год. И поди перелезь. Ничего не получится.
Индаро посмотрела на другой берег потока, в этом месте недостижимый. Он был удобным и плоским – шагай не хочу.
«Надо было там пойти», – подумала Индаро.
Джил прокашлялся.
– Вперед никак, и реку перейти не получится, – проговорил он устало. – Придется вернуться.
– В смысле, куда, господин? – спросил солдат-петрасси.
– Элайджа? – Джил обернулся к юному проводнику.
– Разных путей очень много. Мы думали, здесь будет удобней всего, но ошиблись. После каждого ливня все в корне меняется. Придется попытать другую тропинку!
– Это должно было рано или поздно случиться. – Индаро напустила на себя такой вид, словно подобная неудача вполне входила в их план. – Вот поэтому мы столько времени на дорогу и отвели.
Один за другим воины стали поворачивать обратно.
– Осторожнее! – предостерег Джил. – Под ноги не забывайте смотреть!
С невидимого потолка на голову постоянно капала вода. Грязь, вконец расквашенная ногами, на обратном пути стала еще более скользкой. Джил знал из опыта: когда приходится возвращаться, всегда невольно спешишь, пытаясь нагнать время. Еще не хватало начать терять воинов прежде сражения!
Времени у них действительно хватало, но Индаро едва не пала духом из-за задержки. Как же ей недоставало верной Дун! В сражениях подруга отличалась редкостным упорством. Теперь, когда ее не было рядом, Индаро чувствовала себя так, словно с ее левого бока сняли доспехи. Покинув Старую Гору, они перво-наперво поехали на ту равнину, где Дун умерла на руках у Фелла. Сообща они похоронили ее, уложив лицом навстречу рассвету. Джил и его люди наблюдали в молчании. Индаро привычно произнесла священные слова, поручая Дун богам льда и огня, а про себя еще и Адуаре, богине павших воительниц; обе подруги ей поклонялись. И вот теперь, шагая сточными подземельями, Индаро мечтала, как однажды ясным днем, когда война будет окончена, она прискачет – возможно, вместе с Феллом – на маленький южный хутор, где, если им повезет, еще живет матушка Дун, и расскажут ей о мужестве дочери, отдавшей ради Города свою жизнь.
Глаза Индаро обожгли слезы. Она поспешно утерла их.
Немного приотстав, она дождалась Ловчего. Дополнительные лиги, которые приходилось преодолевать, наверняка были для него пыткой. Индаро пристроилась к нему. От нее не укрылось, что он отвязал палку, которую вначале приторочил к своему мешку, и вовсю пользовался ею, давая отдых правой ноге.
– Скоро остановку сделаем, – сказала Индаро, понимая, что́ ему хотелось бы услышать. – Думается, Джил объявит привал, когда вернемся к развилке.
– Женщина, ты чего добиваешься? – мрачно пробурчал он, глядя под ноги. – Назад к лодкам меня отослать хочешь? Дулю! Я лучше сдохну в этой вонючей жопе вашего Города, чем позволю меня беречь, как какую-нибудь… бабу!
Индаро усмехнулась. Он подумал и сердито заулыбался в ответ, сообразив, что сморозил.
– Вообще-то, я собиралась сказать, что перевяжу тебе ногу потуже, если это поможет.
– Спасибо, обойдусь, – ворчливо поблагодарил северянин. – Лучше Гаррета попрошу. Из тебя мамаша, как из волчьей обезьяны… – Индаро подняла брови, и он объяснил: – Они пожирают свою молодь, когда приходится туго.
– Я не всех ем. – Индаро улыбнулась. – Только молоденьких, которые понежнее.
Некоторое время они шагали в дружелюбном молчании. Индаро сама чувствовала, что по-дурацки привязалась к рыжему северянину. Впрочем, она понимала: если «вилы к горлу» и по-другому не получится – хромого бросят в темных тоннелях. Неведомо почему она вдруг вспомнила Броглана, чью роль в заговоре так до конца себе и не уяснила. Вот бы его сюда, с его откровенностью и неистребимым чувством юмора… Неужели и он приуныл бы в бесконечной тьме подземных Чертогов?
Когда наконец они оказались у прогнившего мостика и вдалеке снова замерцал мутный дневной свет, Джил скомандовал остановиться, и отряд расположился на скальном выступе отдыхать. Солдаты отхлебывали из фляг, стряхивали комья грязи с сапог. Джил подозвал к себе Элайджу с Индаро.
– Куда теперь? – спросил он.
Элайджа извлек из заплечного мешка планы и уже вытаскивал тонкие непрочные листы из непромокаемого чехла.
– Вот сюда! – сказал он, прижимая пальцем бумагу. – Этим путем мы достигнем Дикой Канавы, а по ней и дворца.
– Я смотрю, тут должно быть местами затоплено… – нахмурился Джил.
– Мы постараемся пройти как можно дальше, а достигнем воды – переберемся повыше.
– Индаро, а ты что думаешь?
– Думается, лучше выбрать сомнительный путь, чем заведомо непроходимый. – Она посмотрела на карту. – Дикая Канава пролегает высоко, ее самые сильные наводнения лишь чуть-чуть переполняют. А ведь целых три дня дождь лил. Нам нужна самая сухая тропка, чтобы добраться туда.
– Элайджа? – Джил посмотрел на юношу.
– Если верить планам… – тот, судя по всему, колебался, – достичь Канавы можно множеством способов. Там, где предлагает Индаро, проход очень узок. Узкую щель затопит скорее, чем широкий тоннель. Думаю, нам сюда. – И он решительно указал линию на карте. – Я уверен, что помню, как здесь пройти.
Индаро такой уверенности не испытывала. В том, что Элайджа действительно хорошо знал Чертоги, приходилось верить ему на слово. И чем дальше, тем меньше доверия он ей внушал как проводник. Она снова вгляделась в карту, пытаясь уложить в голове путь к Дикой Канаве. Чувство направления до сих пор никогда ее не подводило. Она знала, что Канава располагалась на северо-востоке. Если они будут примерно держаться этого курса, то рано или поздно, что называется, упрутся. И Индаро неохотно кивнула.
Они снова двинулись в путь. Казалось, он привел их прямиком в преисподнюю. Очень скоро тоннели стали узкими и крутыми. Джил снова шел впереди, Элайджа с охранниками держался посредине, Индаро с Ловчим замыкали шествие. Под ногами бежала вода, доходившая временами до пояса; Индаро обратила внимание, что она была относительно чистой, но зато очень холодной. Вымокшие люди быстро озябли. Светильники начали гаснуть, их с трудом удавалось снова зажечь. Индаро поймала себя на том, что тоскует по мерцающему факелу в руке. С факелами все же было как-то надежней…
Следуя в тылах медленно продвигавшегося отряда, Индаро с Ловчим были вынуждены подолгу дожидаться, пока остальные не перелезут очередное препятствие. Иногда – в весьма неудобных местах. Каждый раз передовые предупреждали об этом, но все равно торчать в холодной воде по часу и более, пока двести человек не протиснутся сквозь узкую трещину или не влезут снизу вверх по вертикальному колодцу, было тяжеловато. Прежде, живя под землей, Индаро в основном держалась проторенных путей через верхние Чертоги. Она ходила там, подняв над головой факел и держась за рукоять меча, а крысы и жители боязливо убирались с дороги. Зарываться в полузатопленные тоннели, подобно слепому кроту, ей доселе не доводилось.
Она знала, что Ловчему приходилось еще тяжелей. Ему недоставало ее гибкости, к тому же мощные плечи едва пролезали в узкие лазы. Перед очередной сомнительной дырой Индаро оценивающе приглядывалась: «Как-то он справится? Не придется ли оставить его одного в темноте?»
В конце концов Индаро уже готова была решить – все, больше не выдержу. Протиснувшись через длинный шкуродер, она вывалилась в просторный зал, где посредине бежала вода. Судя по тому, как ощущалось давление воздуха, они находились в широком верхнем тоннеле. Индаро сразу предположила, что они все-таки достигли Дикой Канавы. Солдаты отдыхали на берегу, поджидая последних. Когда Ловчий выполз наружу, его встретили нестройным приветственным кликом.
Джил кивнул Индаро, потом возвысил голос, перекрывая рев воды.
– Молодцы! – сказал он. – Сейчас мы перекусим и часа два отдохнем, потом двинемся вперед. Дальше должно быть проще…
Элайджа сел рядом с Индаро и застенчиво улыбнулся Ловчему.
– Сюда мы и должны были выйти? – спросил его тот.
– Карта не показывает щелей и трещин, в которые мы пролезали. – Элайджа нахмурился. – Но я думаю, что это и есть Дикая Канава, а значит, направление верное.
– Меня только удивляет, – заметила Индаро, – что в таком важном водосливе вода настолько низко стоит. К тому времени, как мы полезли в пещеры, дождь лил уже несколько дней.
– Мне тоже казалось, что в тоннелях будет до потолка. – Элайджа кивнул. – Между тем вода нас ни разу не остановила.
Они снова разложили карты и принялись их рассматривать в тусклом свете фонарей.
– Если я прав, мы вот здесь, – сказал Элайджа, прижав палец к карте.
– Тогда мы довольно близко к дворцу. – Индаро всмотрелась. – Канава под него не заходит, но пролегает недалеко.
Лицо Элайджи казалось бледно-серым и просвечивающим, как вода. Индаро только дивилась тому, как сумел столько всего выдержать такой хрупкий мальчишка. Ей было очень страшно за него. И за Ловчего. «Хорошенький я военачальник, – попрекнула она себя. – Беспокоюсь за своих солдат, хотя должна быть сосредоточена на задании. А задание у меня – выручить Фелла и вытащить всех благополучно наружу. Чтобы Элайджа, Ловчий, Гаррет и герой Шаскара смогли найти каждый свою дорогу домой».
Домой… Когда она думала об этом, память больше не подсовывала ей видений отцовской усадьбы на Выступающем берегу. Это она утратила давным-давно. Дом – это безопасность, надежная и основательная. Чтобы ложиться спать без меча под рукой. И еще там должен быть Фелл. Глубоко в сердце она уже знала: сперва она спасет Фелла, а потом Фелл отведет ее в тот самый дом, где бы он ни находился…
Они продолжили путь отдохнувшими и повеселевшими, зная, что цель близка.
Однако довольно скоро Джил скомандовал остановку и поднял руку, призывая к молчанию. Склонил голову набок и стал слушать. Солдаты стояли тихо, пытаясь разобрать, что такое померещилось Джилу сквозь рев воды. Индаро показалось, что она тоже это услышала. Этакое кряхтение и стоны – так поскрипывают бревна дома под ударами урагана. Потом Джил опасливо двинулся вперед. Индаро пошла рядом с ним, держа фонарик высоко над головой.
Потом все разом остановились. Несколько мгновений Индаро не могла взять в толк, что же предстало ее глазам. Потом сердце прыгнуло в самое горло.
Тоннель впереди был перекрыт почти наглухо. В нем скопилась чудовищная пробка из разного рода мусора и обломков. Лишь с одной стороны вытекал ручеек. Индаро увидела здоровенное бревно – похоже, при жизни это был большой дуб, – намертво заклиненное в узком месте тоннеля. Вокруг него запруда и наросла. Ветки, сучья, обломки металла и дерева от разрушенных зданий, куски мертвых тел… По ту сторону скопилась вода. В тоннеле эхом отдавался жуткий стон плотины, подвергавшейся немыслимому давлению.
Пока они стояли и смотрели, пригвожденные ужасом, пробка шевельнулась… сдвинулась… Индаро явственно увидела, как гнулось запирающее бревно. Вот сейчас оно высвободится – и полетит прямо в нее, а за ним черной водяной стеной последует смерть…
– Назад! – заорал Джил.
Солдаты мигом развернулись и кинулись обратно. Индаро едва сумела заставить себя встать спиной к скрипящему ужасу. Как будто отвести от него глаза означало дать свободу чудовищной силе запертой воды.
Отряд торопился как мог. Все отчетливо понимали опасность, но ни один не поддался панике, никто не сорвался и не побежал. Джил с Элайджей переговаривались на ходу. Элайджа бросал взгляды по сторонам, ища хоть какой-нибудь запасной выход. Индаро все казалось: чем дальше они уходили, тем громче становился стонущий треск за спиной. Она упорно говорила себе: это лишь эхо, играющее в тоннеле.
Хотя было ясно: прорвись вода – и у них будут считаные мгновения, чтобы спастись. Потом их сметет, точно жучков, угодивших в уличный водосток…

* * * 

Наверху время близилось к полудню. Возможно, где-то в другом месте мир купался в солнечных лучах, но над Городом дневной свет заслоняли тяжелые грозовые тучи. Всю страну поливал дождь.
На севере, где лежал скалистый берег Малого моря, мокли полевые укрепления двух крупнейших армий, еще сражавшихся на бесконечной войне. Третья Имперская горожан противостояла Одризийским Волкам. Пир призывания станет первым за полтора года, когда они не схлестнутся в рукопашной.
На западе лило над Выступающим берегом, где одинокая лодка дожидалась раненых или отставших солдат, могущих выйти из пещер. Лодке предстояло качаться на прибрежных волнах еще сутки, после чего порожняком вернуться в Адрасто.
На юге мокли армии петрасси, удерживавшие леса и горы южных владений Города, а с ними и две дамбы, расположенные много выше уровня городских улиц. Вода за ними стояла очень высоко и мало-помалу подтачивала слабеющие основания насыпей.
А далеко на востоке дождь шел над цитаделью Старой Горы. Теперь там было пусто. Лишь маленькие смуглые женщины весело отплясывали под ливнем, славя свою богиню – ту, что давала изобилие землям и омывала лицо мира от крови, пролитой людьми.
Когда день начал клониться к вечеру, в Городе воцарилась ранняя полутьма.
В мглистом сумраке Эмли бежала вдоль широкого ливневого слива. Серая вода была ей по щиколотку, тонкие кожаные башмачки громко шлепали. Гнавшиеся за нею солдаты производили в десять раз больше шума, но необъяснимым образом ей все равно хотелось бежать как можно тише, на цыпочках. Остановившись, она прислонилась к мокрой стене и, тяжело дыша, стала выслушивать шаги преследователей. Никого! Топот смолк, только журчала вода, вливавшаяся в тоннель. Эмли оглянулась. Подземный коридор казался бесконечным. Факела у нее не было, но узорчатые металлические решетки на потолке через равные промежутки впускали лучи бледного света: было видно, как плескала и брызгала падавшая сверху вода. Из темноты выступали ряды каменных арок, уходившие вдаль.
И ни души…
Эмли запрокинула голову. Решетка была сущим кружевом из цветов и зверей. Такая чудесная работа – и прикрывает сточные люки. Может, она уже забралась под Алый дворец?
Приятно было сознавать, что годы не ослабили ее способность угадывать направление под землей.
С потолка сочился дневной свет, манящий и недостижимый. Мокрый, грязный и меркнущий. Ходу туда все равно не было. Сколько ни прыгай, до решетки не дотянуться.
Делать нечего, Эмли двинулась дальше – быстрым шагом, чтобы не угнались отягощенные доспехами солдаты. Тоннель пролегал по прямой. Не было ни развилок, ни боковых ходов, где она могла бы спрятаться. Коридор неотвратимо уводил вниз, и это начинало тревожить.
Дом своего нового хозяина она покинула вчера, рано поутру. Она оставила записку доброму старику, но чувство вины за то, что пренебрегла его гостеприимством, никуда не делось. Ничего: вот кончится этот день, и она вернется к нему, чтобы принести извинения. Горбатый библиотекарь производил впечатление очень приличного человека.
Бросив в его доме все свои вещи, она надела теплые штаны. Они были ей велики, и пришлось туго перетянуть их в поясе. Еще она закуталась в несколько рубашек и шерстяных кофт. Какой бы холод ни царил наверху, под землей будет теплее.
Пребывая под защитой Бартелла, Эм вела жизнь домоседки и совсем не знала городских улиц. Отправившись на рассвете искать памятную водоотводную штольню, она едва не заблудилась. Когда наконец та была обнаружена, у Эмли вырвался вздох облегчения. Осмотревшись – не видит ли кто? – она пригнулась и вошла. Как же все здесь, под землей, было ей знакомо! Девушка уверенно ступала по родному, можно сказать, дому, зная, что это – в последний раз.
Потом везение кончилось: она напоролась на дозор, как-то очень тихо тащившийся по тоннелю. Наверное, уставшие после долгой смены солдаты направлялись в казарму. Они заметили друг друга одновременно – и вся шестерка с азартным гиканьем устремилась в погоню. Эмли понимала, что ее ловили совершенно не в связи с заговором, даже не потому, что приняли за подземельную жительницу. Солдаты просто увидели девку. Поймают – туго придется. Чего доброго, и в живых не оставят.
Потолок становился все ниже, дневной свет скудел. Эм старалась не поддаться подступающей панике. Оказавшись в полной темноте, она пропадет – во всех смыслах этого слова. Будет брести ощупью, пока не утонет в темном колодце или не сорвется с предательского карниза… или, доведенная до полного отчаяния, даже обрадуется нашедшим ее солдатам.
Потом она заметила пятно света, возникшее на мокром полу, и вновь остановилась. Подняла голову и увидела распахнутый зев вертикальной шахты наружу. Ширины она была такой, что пролез бы и толстяк. Оттуда и сочился далекий жемчужный свет. Оглядевшись, Эмли заметила на стенке прочный железный прут – быть может, нижнюю скобу лесенки. Быстро сняла с пояса тонкую веревку, похищенную у библиотекаря, вытащила опять-таки уворованный нож и привязала к концу шнура. Поглубже вздохнула, успокоилась. И метнула нож, целясь в скобу.
Нож отскочил и со стуком упал обратно на пол.
Вот тут Эмли и услышала звук, которого опасалась: далекое клацанье подкованных сапог по каменному полу. И голоса солдатни, вовсе не думавшей отказываться от погони.
Эмли снова бросила нож. В этот раз он даже не долетел до скобы. Девушка подобрала его и попробовала в третий раз. Нож перевалился через прут и вроде бы надежно застрял в щели между скобой и стенкой. Затаив дыхание, Эмли осторожно натянула веревку – и та вывалилась, нож упал, крепко стукнув ее по лицу повыше левого глаза. Забыв всякую осторожность, Эмли запрокинула голову и завопила в голос. Звук странно и жутковато заметался между стенами, породил волны в черной воде под ногами и рассеялся в нечистом воздухе подземелья.
Смахнув со лба кровь, Эмли сделала еще попытку. Снова попала – и нож опять засел в той же щели. Эмли перевела дух и слегка пошевелила веревку. Нож сдвинулся и аккуратно провалился за скобу – прямо в ее подставленную ладонь. Она живо развязала веревку и взяла ее за оба конца. Годы возни с увесистыми кусками стекла дали кое-какую силу ее рукам и плечам – она без особого труда подтянулась и влезла наверх. Она не ошиблась: в колодце была старая лестница. Несколько мгновений – и Эмли вскарабкалась повыше, втянула за собой веревку и прижалась к стене.
Очень скоро прямо под ней тяжело протопал дозор. Ни один солдат не додумался поднять голову. Шлепанье сапог по воде начало удаляться…
Эмли посмотрела вверх. Вот теперь у нее был выбор. После нескольких часов в тоннеле, где она чувствовала себя крысой, попавшей в трубу, она могла выбирать, как ей поступить. Спуститься и продолжить искать тюремные подземелья, надеясь, что дозорные ей больше не попадутся? Вылезти и попробовать пробраться через дворец?
Она очень переживала за Бартелла, но сумела убедить себя, что путь наверх наиболее приемлем.
Вертикальный лаз был очень старым, стены – неровными. Можно было найти опору ногам и рукам, но камни грозили вот-вот обвалиться. Ход оказался наклонным, что облегчало подъем, зато был слишком широким. По-паучьи растопырив руки и ноги, Эмли с трудом пробиралась к далекому свету. Конечности начали дрожать от усилия, но ход постепенно сужался, подниматься сделалось легче.
Наконец она достигла перекрестка, где сходились сразу три трубы. Упершись ногами в одну стену, а спиной – в противоположную, Эмли дала отдых рукам. От усталости щипало глаза, она то и дело смаргивала кровь, сочившуюся из раны на лбу. Отсюда можно было продолжить подъем или выбрать один из боковых тоннелей. Оба выглядели одинаково мрачными. Везде текла вода. Эмли осторожно ополоснула в одном из ручейков грязные пальцы, после чего сунула их в рот. Так и есть – дождевая. Она подставила ладони и напилась.
В итоге девушка выбрала трубу по правую руку: она пила воду оттуда, и труба как бы заслужила ее доверие. Доводов весомее все равно не было.
Тоннель быстро сузился, продвигаться по нему стало трудней. Зато поток дождевой воды усилился: Эмли пришлось отворачивать лицо, чтобы не захлебнуться. Руки и ноги просто криком кричали, но она продолжала двигаться.
«Ползи! – понукала она себя. – Ползи! Ты уже почти добралась!»
Дневной свет становится все различимей…
И вдруг погас.
Она застыла на месте и на какое-то время перестала думать. Потом всхлипнула, по щекам потекли слезы, немедленно смытые потоком воды. Руки и ноги лихорадочно заскребли по стенам. Эмли ползла вверх, не думая, подгоняемая только страхом.
За шумом воды стал различим некий звук. Она узнала его, этот рокот, сопровождаемый скрипом и скрежетом. Свет возник снова. Эмли подняла голову. Оказывается, она выбралась на самый верх, на уровень улицы. Прямо над ней находилась металлическая, с простым рисунком решетка чуть пошире ее собственных плеч. За ней просматривалось хмурое небо. Звук произвела отъехавшая телега. Должно быть, она ненадолго остановилась над люком, перекрыв свет.
Эмли подалась еще немного наверх, вытянула руки над головой, покрепче уперлась ступнями и коленями в стенки. Осторожно потрогала решетку кончиками пальцев… потом толкнула. Крышка люка не пошевелилась. Эмли подобралась еще ближе, налегла крепче… Решетка не сдвинулась и на волосок.
Из внешнего мира донесся новый звук, да еще какой: небо над Городом разорвал громовой раскат. Ледяной дождь хлынул пуще, струи воды залили обращенное кверху лицо девушки. Она захлебнулась, закашлялась и поспешно опустила голову, пряча лицо. Дышать удавалось с трудом.
Просунув пальцы между толстыми прутьями, она попробовала привлечь чье-нибудь внимание.
– Помогите! – закричала она. Пусть хватают, ей было все равно. – Помогите!
Совершенно неожиданно решетку буквально смела внешняя сила. Протянулась жесткая рука и сгребла ее запястье. Как пробку из бутылки, Эмли вытащили из слива и поставили на ноги. Она заморгала на свет, выкашливая воду.
– Ты что там делал, паренек? – дружелюбно осведомился избавитель.
Это был бородатый здоровяк с всклокоченной шевелюрой, но, по крайней мере, не солдат. Мокрые волосы Эмли прилипли к голове, вот он в меркнущем свете и посчитал ее за мальчишку.
– Прятался… прятался от злого хозяина, господин, – выдавила она, виновато потупившись.
– Там, внизу? Да ты утонуть мог, дурень! Хозяин-то твой кто?
Эмли принялась лихорадочно соображать.
– Кузнец… – пробормотала она, надеясь, что мужик удовлетворится ответом.
Кажется, она угадала. Здоровяк неодобрительно крякнул.
– Старик Орен, он такой… Вот гад ползучий! – И очень по-доброму добавил: – Ты уж потерпи, малыш. Так от него все равно не спрячешься. И из дворца стало не выбраться – все ворота заперты.
Эм благодарно кивнула, повернулась и побежала туда, где уже залегли непроглядные тени. У нее точно крылья выросли. Она проникла во дворец!

38

С некоторых пор пальцы у Бартелла стали очень неловкими. А теперь еще и занемели от холода до такой степени, что он едва чувствовал булавку, которой ковырял дверь. Время от времени старик прерывал работу и подносил руки к губам – удостовериться, что маленький кусочек металла еще там. Казалось, булавка отдавала мертвечиной. Барт невольно спрашивал себя: сколько жизней обрело свой конец в этом подвале?
Между тем его длительные усилия увенчались успехом: внизу двери образовалась дырочка, достаточная, чтобы просунуть указательный палец. Зацепившись им, Бартелл попытался раскачать дверь. Тронутые гнилью доски вроде бы чуть-чуть сдвинулись. Он снова принялся за работу, стараясь расширить дыру. Трудился он по-прежнему одной рукой, не решаясь пустить в ход вторую, со сломанными пальцами, хотя они больше и не болели. Было время, когда к этому сроку его кости уже начинали подживать. Старость, старость! Он не мог пойти на то, чтобы разбередить их. Пусть отдохнут еще хотя бы денек… И Бартелл продолжал действовать одной рукой, неуклюже опираясь на локоть.
Как обычно, его мысли постепенно обратились к прошлому. Ко дням его славы, к битвам в Кулденской пустоши и на полях Петраса, где он вел в бой десятки тысяч солдат. Тогда подле него скакал Фелл, и армии Города были непобедимы, и Шаскаре, казалось, принадлежал весь мир…
Когда несколькими неделями ранее он узнал от Броглана, что Фелл возглавил заговор цареубийц и ему, Бартеллу, нашлось в этом заговоре место, он пришел в восторг. Время и увечья вот уже восемь лет вынуждали его мириться с ролью старика Барта, любящего отца и скромного домохозяина. Снова возглавить армию! Взять в руки меч! Стать прежним! Он о подобном не смел даже мечтать.
У него были кое-какие сомнения насчет плана убийства, но он их отбросил. Он верил в Фелла. И в то, что Феллу удастся уничтожить императора. Если это вообще возможно, значит Фелл справится.
План был основан на присущем императору любопытстве. И на его гордости. Когда Шаскара знал его – знал как друга, – Бессмертный часто скучал и, соответственно, хватался за любую возможность развлечься. Ныне, постаревший и наверняка не слишком здоровый, он вел жизнь затворника. Конечно, ему захочется присмотреться к Феллу, который, по слухам, мог оказаться его сыном! Вероятно, император заподозрит обман, но вряд ли справится с искушением.
А вот что касается ударного отряда синих, который должен тайно просочиться Чертогами и схватиться с императорской Тысячей… Силы были очень уж неравны. И старый полководец хорошо понимал, что внезапность вряд ли сможет их уравнять.
В самом лучшем случае император будет убит, с ним, вероятно, погибнет Фелл, а Тысяча станет по-прежнему удерживать дворец. И тогда все будет зависеть от того, сумеет ли он повернуть две армии, Вторую Несокрушимую и Четвертую Имперскую, на службу новому императору. План Фелла предусматривал, что этим новым императором станет Марцелл. Однако Марцелл, поддерживаемый Тысячей, окажется вряд ли чем-то лучше Ареона. С точки зрения Барта, самый выгодный расклад был таким: Марцелл тоже гибнет, а трон получает его брат Рафаэл. Раф не очень-то ладит с Боазом, военачальником Тысячи. Значит, власть оказывается поделена натрое: Раф Винцер как законный престолонаследник, Боаз с Тысячей и Шаскара во главе армий.
Бартелл замерз с головы до пят и даже не сразу сообразил, что вода в каземате прибывала – медленно, но верно. Она уже добралась до его ягодиц, леденила пах. Ноги, занемевшие от долгого сидения на холодном полу, свело болезненной судорогой. Барт кое-как поднялся, опираясь на дверь, и постарался справиться с подступающей паникой. Потом начал ощупью обследовать камеру. Да, он не ошибся – в самом глубоком месте вода уже достигала коленей. Вода наползала бесшумно, и он, старый дурак, ничего не замечал, пока не промокли штаны. Бартелл приложил руку к нижней части двери и почувствовал течение. Вода поступала из коридора.
У него вырвался стон. До сих пор ему грозила смерть от пыток или от голода. Теперь прибавилась еще одна опасность…
Нагнувшись, он снова попытался расшатать дверь, но она не поддавалась. Он забарабанил кулаками по доскам и стал звать на помощь, впрочем без особой надежды, что его кто-то услышит, а если и услышит, то не обратит внимания.
Слегка успокоившись, он задумался: а не было ли подтопление ежедневным явлением? Быть может, подземная вода наступала и отступала, подчиняясь некоему природному ритму, так что за приливом вскоре наступит отлив? Сколько он вообще тут сидит – сутки, больше? Он не имел никакого понятия. А может, воду нарочно пускали сюда время от времени, чтобы уносила отходы? В этом случае она тоже должна была скоро схлынуть.
Вода добралась до пояса.
Бартелл вновь попытался отогнать страх. Он стал думать о временах, когда был свободен. Постарался вспомнить имена полководцев, чьи армии ему предстояло возглавить. Он полжизни знал предводителя Несокрушимой. Невысокий такой мужик, коренастый, с бородой клинышком, по имени… Барт прекрасно помнил его. Они лет тридцать вместе дрались, выпивали, резались в кости и ходили по бабам. У младшего полководца была ненавистная грымза-жена и три обожаемые дочери. Еще он какое-то время держал трехногого пса по кличке Шут. Тьфу ты, как же его самого-то звали?
Второй полководец, командовавший Четвертой Имперской, был… ну конечно – Констант Керр, дальний родственник Флавия. Бартелл его почти не знал. Император, помнится, называл его другом, но Констант принадлежал уже к младшему поколению.
Не самое выдающееся достижение памяти, но Бартелл воодушевился.
Однако его мысли, оставшись без контроля, тут же нашли себе новое русло, и вот уже он задумался об Эмли. Ее в самом деле схватили или ему показалось? Что с ней теперь будет?
Вода потихоньку ползла все выше по его груди. Он даже вздрогнул, когда она полилась за воротник. Он выпрямился и встал, как подобало старому солдату, навытяжку.
Он уже раз десять, не меньше, задумывался о том, а не погрузиться ли в эту воду. Откинуться, расслабиться и впустить ее в горло… Это будет быстрая смерть. И относительно безболезненная.
Но выработанная всей жизнью упрямая решимость, та самая, которая, будучи помножена на мужество и удачу, в свое время вывела его в главнокомандующие, удержала старого полководца от того, чтобы признать поражение. Задрав голову, он неглубоко дышал смрадным воздухом – и держался…

* * * 

Около тысячи лет назад каждый ребенок в Городе знал некое имя. Знал не хуже, чем имя самого императора, хотя принадлежало оно простолюдину, сыну земледельца, и притом чужестранцу. Имя Лазарида Лапифа казалось детям очень смешным, поэтому они его и запомнили, а вовсе не из-за того, что он был механиком.
В отличие от них взрослые знали, что Лазарид был самым важным человеком в Городе. Естественно, за вычетом Бессмертного.
В те дни, когда Город был моложе, не страдал таким неумеренным честолюбием и, соответственно, имел гораздо меньше врагов, императору заблагорассудилось обратить свою мысль к укреплению его основания. Он повелел устроить совершенно новую сеть тоннелей и сливов для сточных и дождевых вод, наложив ее на прежнюю, выстроенную шестью веками ранее и постепенно приходившую в негодность. Знатоки машин, зодчие и простые строители были призваны как изнутри Города, так и извне – состязаться за должность главного механика. Ее предыдущий обладатель был казнен: повешен, выпотрошен и четвертован – за некое то ли действительное, то ли выдуманное преступление против Бессмертного. Однако соревнование за место этого бедняги оказалось очень азартным.
Лазарид Лапиф был гением. В один прекрасный день он возник при дворе императора, в Алом дворце, словно из ниоткуда. На тот момент ему еще не исполнилось тридцати, и ни один из механиков и зодчих Города так и не сознался, что слышал когда-либо его имя. Тем не менее он прекрасно знал и Город, и все его службы, а подробные планы разработанной им сточной системы были до того хороши, что прочие предложения на их фоне стали казаться детскими каракулями.
Эти планы были еще и художественно исполнены. Нарисованные многоцветными чернилами на толстой сливочного цвета бумаге, они были проиллюстрированы сотнями крохотных изображений плотин, шлюзов, соединений труб и огромных накопительных пещер, а по краю – резвящихся собак, охотящихся кошек, рабочих, ученых, шлюх, моряков и даже механиков. Рисунки так очаровали императора, что он только ради них и отдал вожделенную должность Лазариду.
И молодой человек полностью оправдал высочайшее доверие. Он оказался еще и отменным зодчим, искусным математиком, астрономом и философом. Достаточно сказать, что и через тысячу лет его имя еще кое-кто помнил.
В его времена внутри Города было полно незастроенных участков: луга, парки, даже земледельческие угодья. Лазарид распорядился все это убрать, а затем выкопать глубокие и широкие котлованы, где и разместился, так сказать, костяк его новой системы: главнейшие водоводы, вроде Дикой Канавы, и очень сложно устроенные, оборудованные машинами запруды, вроде водосброса Садакка, ныне известного как Дробилка. Хотя за тысячу лет многие водохранилища и тоннели обвалились, водосброс Садакка оказался таким чудом механики, что преодолел всю эту бездну времени почти неповрежденным. И начал ломаться только потому, что последние сто лет все думали исключительно о войне и никто больше раз в полгода не останавливал Дробилку ради осмотра и необходимой починки.
Если бы Бартелл, сидя в Великой библиотеке, сопоставил два эти названия – водосброс Садакка и Дробилка, – он знал бы, что древний механизм был предназначен перемалывать любой крупный мусор, поступивший с верхних уровней системы, чтобы не засорял и не перекрывал нижние, самые старые и уязвимые тоннели. Когда оторвало и унесло первый цилиндр, этим было положено начало неотвратимой катастрофы. Нижние тоннели то и дело забивало, потом пробки выносило – и они скапливались опять. Так шли годы. Под тяжестью воды обрушивалось все больше проходов. Каждую осень и зиму нижние Чертоги затапливало так, что жители туда больше и не совались даже летом, справедливо считая их слишком ненадежными и опасными. А еще по всему Городу начал расти уровень подземных вод…
И настал момент, когда Дробилка готова была развалиться совсем. В ней недоставало уже доброй половины цилиндров, и получившиеся дыры забил мусор. Зимние дожди только добавили давления на изношенный механизм. Деревянные конструкции и старинный камень начали сдвигаться. То на волосок, то на палец…
К тому времени, когда древняя Дробилка рассыпалась окончательно, никто уже не помнил ее первоначального названия. И никто не заметил ее исчезновения…

* * * 

Глубоко под ней и на некотором расстоянии к западу Индаро со спутниками со всех ног удирали от гораздо меньшей беды. Они мчались вдоль Дикой Канавы, стараясь оказаться как можно дальше от поскрипывающей запруды, и отчаянно высматривали выход.
Вот кто-то из солдат остановился и вскинул фонарь.
– Сюда! – закричал он. – Сюда!
Выяснилось, что он заметил высокую и узкую выбоину в скале. В ее тени просматривалось что-то вроде выщербленной лестницы, круто уводившей наверх. Солдат первым ринулся в отверстие. Сперва товарищи видели его сапоги, потом они исчезли. Отряд сгрудился у подножия лестницы, люди пугливо оглядывались. Неужели обнаружился путь к спасению?
– Нет! – Элайджа схватил за руку Джила. – Этот проход не годится!
– Но ведь он ведет вверх? Прочь от потопа?
– Нет! – в отчаянии закричал юноша. – Я его видел на плане! Я знаю, куда он ведет! Сперва немного вверх, а потом вниз – в речку Пропадайку! Вот смотри… – И он опять вытащил карты.
Листы, успевшие намокнуть, перепачкались и слиплись между собой. Теряя драгоценные мгновения, Элайджа попытался разнять их. Солдаты нетерпеливо переминались.
– Он ведет вверх! – крикнул кто-то и полез в узкое отверстие. – Мне этого довольно!
Но Элайджа, подхватив бумаги, уже мчался по тоннелю дальше. Индаро оглянулась на Джила, тот кивнул. Оба побежали за юношей, и отряд последовал за ними. Стоны и скрипы становились все громче. Индаро нимало не сомневалась: вот-вот в Канаву хлынет погибельный вал.
– Сюда! – закричал Элайджа и, растянувшись на животе, юркнул в узкий лаз под стеной. – За мной, скорее!
Индаро с сомнением поглядела на темную дыру. Она для нее-то казалась узковатой, и как сюда протиснутся мужчины? Тот же Ловчий? Она судорожно пыталась вспомнить этот раздел карты. Не ошибся ли Элайджа? Память, скомканная страхом и отчаянной спешкой, упорно отказывалась служить. Пытаясь ни о чем не думать, Индаро упала на пол и ввинтилась в отверстие следом за Элайджей.
Ползти, держа перед собой фонарь, было трудно, но она двигалась так проворно, как только могла, ведь за ней ползли солдаты. Впереди дергались сапоги Элайджи – она то и дело замечала их в свете мечущегося огонька.
Через несколько шагов тоннель немного расширился и повернул кверху. Индаро сумела подобрать под себя ноги – карабкаться на четвереньках стало проще. Сзади что-то все время тыкалось в ее подошвы, значит за ней двигались люди. Продвижение было очень утомительным, к тому же она боялась, что светильник вот-вот погаснет. Ползти впотьмах, подобно слепому кроту, ощущая над собой чудовищный вес Города… с ума сойти можно!
Она ползла целую вечность, у нее уже болели все мышцы. Все, больше нет сил… И тут Индаро ощутила веяние ветерка и вскоре вывалилась из дыры на пол еще одного широкого тоннеля. Отползла, чтобы не мешать карабкавшемуся следом солдату, и поднялась во весь рост. Элайджа рассматривал огромный каменный мост через широкий водный поток. Мост выглядел очень древним и строился для реки намного больше. Юноша вытянул руку. Они разом подняли фонари. В мутном свете на другом берегу была едва различима внушительная каменная лестница вверх.
Впервые за много часов Индаро ощутила надежду.
Первая ступенька моста оказалась очень высока – как тут заберешься? Индаро переплела руки и подсадила Элайджу.
Из узенького хода один за другим возникали солдаты. Они без промедления лезли на мост, помогая друг другу одолевать ступени, предназначенные для великанов.
Переправилась уже большая половина отряда, в том числе и Джил Райядо, когда они услышали звук, которого с таким трепетом ожидали. Сквозь напластования камня докатилось рокотание далекого грома, и твердь под ногами содрогнулась. Солдаты, только выскакивавшие из хода, заторопились так, словно сама смерть хватала их за пятки. Вот еще десяток бросился к переправе.
Индаро с Элайджей достигли самого верха. Индаро догадалась, что где-то там, выше, этот тоннель сообщался с Дикой Канавой: уровень воды под мостом резко пошел вверх. Заклубилась пена, подбрасываемая незримыми течениями. Из отверстия спасительного хода появился еще один солдат… и следом за ним вырвался фонтан воды! Он, точно мошку, вынес человека; тот барахтался, бил руками и ногами. Потом выплывали только тела утонувших.
Индаро покачала головой: бывает же такое! Последний вышедший живым был не кто иной, как Ловчий. Солдаты подхватили калеку и затащили на первую ступеньку моста.
Потом раздались тревожные крики: из темноты тоннеля возник водяной вал. Вот он налетел и с громовым ударом обрушился на мост. Часть людей на нижних ступеньках тотчас смело. Иные, в том числе северянин, что есть силы вцепились в камень, ожидая, пока не спадет волна.
Индаро смотрела, как приближается вода. Сердце готово было выскочить. Доберется ли наводнение до верха моста? Однако им повезло: спустя несколько невыносимых мгновений вода стала постепенно уходить. Полуживые солдаты выныривали и устало лезли наверх.
Индаро вернулась вниз, к Ловчему. Тот сидел на краю моста, глядя в бурлящие волны.
– Дальше каменная лестница, – присаживаясь рядом, сообщила она. – Хоть взберемся повыше!
– Хорошо, – сказал он. – А то малость поднадоело земляным червяком прикидываться.
Индаро хотела рассказать ему, до чего она рада, что он уцелел, но не могла найти слов.
Помощник Джила пересчитал всех по головам и мрачно объявил:
– Мы потеряли сорок два человека.

* * * 

– Некоторые сорвались. – Ловчий поднял голову. – Побежали за другими на те ступеньки.
– Тяжко, наверное, было стоять и дожидаться, пока не пролезут все остальные. – Индаро тряхнула головой.
– Угу, – согласился Ловчий. – Ожидание достает хуже всего.
Джил успел посоветоваться с солдатом, отвечавшим за время.
– Двухчасовой отдых! – объявил он. – Ешьте, если можете…
Он оглядел отряд:
– Я намерен выслать разведчиков. Есть добровольцы? – И указал на лестницу.
Индаро лежала на древних камнях, разглядывая глубокие борозды, протянувшиеся вдоль всего моста. Что их протерло? Уж точно не колеса телег – никакая лошадь не взобралась бы по тем ступеням. Вода? Поперек течения реки? Вряд ли. Индаро пожала плечами и перестала думать об этом. Борозда пришлась как раз впору ее спине. Она улеглась в нее и попыталась как следует расслабиться. До чего хорошо, что какое-то время не нужно будет ни бежать, ни ползти!
Она смотрела вверх, где, невидимый в темноте, изгибался потолок тоннеля. Тысячи раз она лежала вот так в перерывах между боями, но в те времена над ней всегда было небо, и она размышляла о звездах и луне, утешалась привычным рисунком созвездий, их безмятежностью, отстраненностью от людских дел…
Здесь не было ни звезд, ни луны. Индаро попыталась представить, что на самом деле они там есть и прикрывают их облака, а вовсе не гигантские напластования камня и земли.
Ее всегда занимало, почему луна прогоняет с небес звезды? Когда Индаро была ребенком, наставники внушали ей, что луна – божество… или его колесница… или символ божества… А звезды, согласно общему убеждению, представляли собой души людей, умерших на земле. Когда луна являлась в полном величии, звезды удалялись с небес – не то в страхе, не то из почтения. Однако маленькая Индаро очень пристально наблюдала за звездами и заметила, что их число не менялось. Между тем люди умирали все время. Так почему же звезд не становится больше? Это беспокоило ее. Но, по-видимому, ответа не знал никто.
Когда много лет назад Индаро спасла архивестница, ей пришлось многому учиться заново. Тогда-то и выяснилось, что звезды были всего лишь обломками скал, закинутыми в небо взрывами, случившимися на земле. Такое объяснение выглядело разумным. Ладно, но почему все-таки эти обломки с появлением луны пропадали из виду? Вот ведь как: удовлетворительный ответ на один вопрос только порождал следующий.
Кажется, именно так и была устроена жизнь…
Индаро перестала думать об этом и заснула.
…Фелл Эрон Ли шел к ней через комнату с высокими потолками, полную света. Ветерок развевал легкие занавеси, а вдалеке слышалось жужжание насекомых под послеполуденным солнцем. Фелл был в парадном доспехе из алой кожи, отделанном золотом. Индаро никогда на нем такого не видела. Он выглядел таким молодым, кожа просто сияла здоровьем, шаг был упругим и энергичным… Но чем ближе он подходил, тем отчетливее она видела, какие тусклые, старческие у него глаза, какой страх в них застыл… Она протянула к нему руки, ей хотелось унять его боль, душевную и телесную, чтобы он снова стал собой. Ведь она единственная способна ему помочь.
Фелл смотрел на нее. Но потом его взгляд сместился на что-то у нее за спиной – и от его лица отхлынула вся кровь. Он остановился…
Индаро не стала оглядываться, она шагнула вперед.
– Смотри на меня! – сказала она и сама не услышала своего голоса. – На меня, а не на него!
Но взгляд Фелла так и прикипел к чему-то у нее за спиной. Она сделала еще шаг, хотя и понимала, что зря.
– Смотри на меня, а не на него!
Из глаз Фелла побежали кровавые слезы. Они стекали по лицу и капали на алую кожу. Потом изо рта вырвался кровавый поток, тело задрожало, как в лихорадке…
А потом его грудь взорвалась…
…Индаро проснулась, как всегда, когда этот кошмар становился невыносимым. Сердце колотилось у горла, пальцы отчаянно цеплялись за камень. Кругом было тихо и темно, только похрапывали спящие солдаты да глухо ревела вдалеке вода. Элайджа, лежавший рядом, повернул голову и посмотрел на нее.
– Это просто страшный сон, – сказал он.
Индаро откинулась навзничь и снова заснула, на сей раз без сновидений.

* * * 

Когда вода начала отступать, Бартелл сперва принял это за игру воображения. Однако потом течение вполне ощутимо зашевелило его одежду – вода вправду уходила из камеры, оставив его мокрым, озябшим и жалким, но живым. Вот когда он обратил благодарственное слово к богам льда и огня: они не раз ввергали его в тяжкие испытания, но всегда оказывали милость.
Когда окоченевшее тело начало слушаться, Бартелл нагнулся и запустил три пальца в дыру под дверью. Рванул изо всех сил, и на сей раз она определенно шевельнулась. Он вновь уселся в ту же неудобную позу, перехватил получше и потянул. Колено отозвалось жестокой болью, перед глазами заплясали цветные огоньки. Бартелл застонал от непомерного усилия, и его стону отозвалась дверь. Потом раздался громкий треск – прогнившее дерево не выдержало. Вертикальная доска оторвалась, образовав дыру высотой по колено. Она была недостаточно широка, чтобы в нее проползти, но теперь старик мог как следует взяться за соседние доски. Снова потребовалась вся его сила, он ободрал правую ладонь о зазубрины дерева, но в конце концов лаз получился вполне подходящий.
За пределами камеры царила такая же тьма. Журчала вода, омывая лодыжки. Бартелл попытался определиться, что где. В левую сторону коридор повышался, в правую – понижался. Вода быстро бежала по камню. Из книг Великой библиотеки он знал, что темницы были построены во время правления императора Садакка, известного своими строительными достижениями; в то же время вокруг старой твердыни, Цитадели, и был воздвигнут Алый дворец. Если верить хроникам, даже в те времена темницы в плохую погоду подтапливало. Бартелл помнил, как позабавило его сердитое письмо полководца, возглавлявшего дворцовую стражу: тот жаловался, что во время сильных дождей влага проникает во все камеры и заливает помещения для стражи, расположенные в самом низу.
Все чувства повелевали Барту двигаться вверх, но он решил довериться прочитанному когда-то и пошел вниз, то есть вправо, вслед за водой и, как он надеялся, к выходу.
Он вздохнул на ходу. Ну и чудеса! Память подсунула ему несколько строк, прочитанных годы назад. А вспомнить, как звали старинного друга, – хоть тресни…
Бартелл медленно шаркал, ведя одной рукой по стене, а другую вытянув перед собой. Обездоленное зрение жаждало хоть проблеска света, притом что умом он понимал: если стражники явятся проверять, живы ли заключенные, тут ему и конец. Он попробовал пошевелить левой рукой. Пальцы вроде бы зажили, но как-то они себя покажут в бою?
Когда под ноги попалась ступенька вниз, он споткнулся и едва не упал. Дальше двигался осторожней. Ступеньки были отлогими, вода становилась все глубже. Он успел испугаться, что не сумеет выбраться, что выход слишком глубоко залило. Однако вода продолжала спадать, он спускался, но она не становилась глубже. Потом под ногами снова оказался плоский камень. А потом… до слуха донеслись голоса. Разговаривали так близко, что он до смерти перепугался.
– Какое нам дело? – спросил резкий голос. – Все равно им не жить. Если утопли, это их, считай, помиловали…
– Да я это так… к слову, – проворчал другой голос, более низкий.
– Чего от нас вообще хотели? – спросил первый. – Чтобы мы сами захлебнулись, их вытаскивая? Не, сынок, такая служба не для меня! Спасибо и на том, что сами-то выскочили…
Второй пробормотал что-то, чего Барт уже не расслышал. Он замер, соображая, как быть. Металл звякнул о металл.
– Ты куда, дурень? Если они потонули, еще не хватало мертвяков вытаскивать! Оставим-ка их следующей смене…
Второй, по-видимому, согласился. Некоторое время царила тишина, потом ноздрей Барта коснулся упоительный запах. Табак! Он стал по чуть-чуть продвигаться, пока наконец не различил отсветы впереди. Он продолжал идти, стараясь не плеснуть водой. Достигнув угла, осторожно выглянул.
На перекрестке трех коридоров покуривали трубки двое стражников. Они сидели за столиком, задрав повыше ноги в сапогах, чтобы не мочить. На столе лежала коврига хлеба и стоял кувшин. У Барта от такого зрелища заурчало в животе.
Стражники выглядели немолодыми, но Бартелл не надеялся справиться с ними даже поодиночке, какое там пойти одному против двоих. Не выманить ли одного, произведя какой-нибудь звук, но кто сказал, что они не пойдут выяснять оба сразу? Вдобавок он безоружен. Мечей при стражниках Барт не видел, но на столе, прямо под рукой, виднелись тяжелые дубинки.
Пока он решал, как поступить, тот стражник, что сидел к нему лицом, со вздохом поднялся, отошел к стене и расстегнул штаны. Теперь оба находились к Барту спиной, и он решил действовать. По-прежнему избегая всплесков, он стал подбираться к сидевшему. Половина пути уже была позади, когда мочившийся, похоже, что-то услышал. Он обернулся – и заорал.
Барт бросился к столу и попытался схватить дубинку. Сидевший повернулся и вскочил – все это одним движением. Барт врезался в него, промазал по оружию, и оба свалились на залитый водой пол. Барт оказался сверху и что есть мочи врезал противнику в челюсть. Удар оказался метким, но силы не хватило. Стражник освободился, поднялся на колени, схватил дубинку и замахнулся, целясь Барту в голову. Тому ничего не оставалось, кроме как вскинуть руку и втянуть голову в плечи.
– Эй, погоди! – остановил товарища второй. Он преспокойно поправлял штаны. – Нам его убивать не к чему!
– Что-то ты его от потопа выручать не спешил… – Сбитый поднялся, потирая челюсть.
– Утонуть – одно дело. Кто будет оспаривать волю богов! А вот проломленный череп – совсем другой коленкор.
– Но он мне врезал! – пожаловался второй.
– Да из него же песок сыплется, – хмыкнул первый. – Ты хоть погляди на него! Жаль, нету у нас права из милости его пришибить. Лучше ему было бы утонуть, бедолаге.
Но Бартелл уже не слушал, о чем они говорили. За спиной первого стражника во мраке наметилось движение. Из тьмы возник и начал подкрадываться худенький паренек, вооруженный чем-то вроде короткой дубинки.
Второй стражник тоже его увидел.
– Дарик! – завопил он.
Первый повернул голову – прямо навстречу летящему с размаху куску дерева. Удар был не слишком силен, зато попал куда надо: нос стражника буквально взорвался брызгами крови. Он хотел схватить парнишку, но тот увернулся и, хорошенько размахнувшись, что есть мочи врезал ему еще раз – по уху. Стражник свалился.
Его товарищ устремился на выручку, но Бартелл сгреб его за шею и за плечо, оттаскивая назад. Стражник попытался стряхнуть его, ударил по голове, но Барт висел как клещ. К нему подскочил мальчик, вдвоем они прижали стражника к полу и не давали поднять лицо из воды, пока не перестал отбиваться.
Потом паренек вскочил, перебежал к первому и надавал как следует дубинкой по голове – просто для верности.
– Отец! – Повернувшись к Бартеллу, он улыбнулся.
Бартелл заморгал, понимая, что все-таки лишился рассудка.
– Эмли? – прошептал он.

39

Было не то чтобы темно, но и никоим образом не светло. Какие-то густые серые сумерки, подсвеченные угрюмыми отблесками со стен ямы.
Гулон оказался очень сильным. Гораздо сильней Рийса. Глубоко всадив зубы ему в шею, он тащил и тащил его вниз по бессчетным ступенькам. И наконец приволок в свое логово – поганое место смерти и страха. Он даже приступил к трапезе. Прижал беспомощную жертву к полу весом своей туши и принялся лакать кровь, вытекавшую из ран. На какое-то время Рийс потерял сознание. Потом медленно выплыл из темноты забытья, открыл глаза и застонал.
Набрав побольше воздуху в грудь, он призвал последние остатки сил и закричал как мог громче. В этом крике он выплеснул весь свой ужас, всю боль – и гулон наконец оставил его. Соскользнул с распластанного тела и убрался на другую сторону пещеры.
Рийс потерял очень много крови, но, пожалуй, смог бы встать – при условии, что эта тварь будет держаться подальше. Он начал подтягивать руку, надеясь на нее опереться, но с ужасом разглядел на запястье железо и понял, что прикован к стене. Кто-то надел на него цепи, пока он валялся без чувств.
– Не нужно биться, – сказал тихий голос. – Здесь ты умрешь, солдат.
Рийс попробовал повернуть голову и вскрикнул, потревожив раны на шее. Они вновь начали кровоточить.
У входа в логово стоял император. Его белая рубашка, казалось, освещала мрачный подвал. Светлая борода была аккуратно подстрижена. Он улыбался Рийсу, но у черных глаз был взгляд мертвеца.
– Не подпускай его ко мне, – взмолился Рийс.
Если чудище снова к нему подойдет, он лишится рассудка. Он с ужасом смотрел на гулона. Тот лежал прямо в воде рядом с трупом какого-то старика и по-кошачьи терся о мертвую плоть.
– Дейдоро! – позвал император.
Гулон сразу повернул голову и посмотрел на него. Потом оскалил длинные желтые клыки.
– У него… – проговорил Рийс, пытаясь хоть как-то угодить Бессмертному, только чтобы тот не напустил на него жуткую тварь. – У него есть имя?
– Мы привезли их с собой, – сказал император, слегка улыбаясь, словно предавался милым воспоминаниям в обществе хорошего друга. – Сперва их было много, но постепенно почти все вымерли. Здешний климат им не очень подходит. Некоторые скрестились с лисами и собаками. Их потомки, впавшие в ничтожество, живут в грязных закоулках и сточных тоннелях.
– А… Дейдоро? – Рийс выплюнул вонючую жижу.
– О, Дейдоро у нас особенный. Он из первоначальных… или отражение первоначального, что, по сути, одно и то же. Это любимец императора. Посмотри только на эту преданность… – Он указал рукой.
Рийс присмотрелся… и на него накатил новый приступ отвращения: тело, валявшееся на подтопленном полу, оказалось еще живым. Просто человек в лохмотьях был немыслимо стар: как говорится, столько не живут. Вот шевельнулась костлявая рука… погладила мех гулона… Рийс заморгал, пытаясь стряхнуть с ресниц прилипшую грязь. Было похоже, что старик привязан к стене логова длинной полосой мокрой ткани.
Боль и страх на мгновение отпустили, и Рийс внятно подумал: «Да кто ж тут император-то?»
– Тебе, впрочем, нет особого дела до гулонов и их истории, – перебил его мысли светловолосый. – Сперва ты расскажешь мне все, что тебе известно о клейменных и их заговоре. Не то напущу Дейдоро! Времени у нас в достатке, а гулон по-прежнему голоден…

* * * 

Подземная река, вроде бы притихшая под мостом, снова начала подниматься. Джил Райядо погнал отряд вверх.
Древние каменные ступени были весьма крутыми. Бессчетные прошедшие здесь ноги отполировали их до гладкости, а бегущие ручьи сделали лестницу скользкой. Индаро поднималась быстро, но осторожно. Ступеней оказалось более двухсот. Когда они выбрались наверх, выяснилось, что путь впереди только один: сперва коридором, потом через зал, заставленный множеством колонн. Вот откуда, оказывается, поступала вода! Она щедро лилась с потолка, проникая сквозь трещины. Местами она вырывалась словно бы под огромным давлением. Казалось, потолок постепенно проседал, грозя рухнуть прямо на голову. Многие колонны успели потрескаться и развалиться.
Солдаты быстрым шагом пересекли зал, беспокойно поглядывая на потолок. Индаро тоже поспешила убраться вон. У выхода, где начиналась еще одна лестница, она нагнала Джила и Элайджу.
– Вода со всех сторон, – сказала она. – Вода всегда течет вниз. Как такое может быть, что она еще держится наверху?
– Могу только высказать догадку. – Элайджа покачал головой. – Мне думается, все сточное хозяйство Города постепенно разваливается. Когда размывает очередную запруду, вода устремляется наружу и вниз. А когда обрушивается тоннель, вода начинает копиться, пока не отыщет обходной путь. Думается, наносная пробка, которую мы видели… та, рухнувшая… была не единственной. Похоже, первой развалилась дамба где-то наверху. Помните, перед самым разрушением затора мы слышали, как ревела вода? Мне кажется, это наверху что-то прорвалось, тогда наша пробка и вылетела. – Он нахмурился. – Точно не скажу, но мне сдается, что на верхних уровнях подземелий в этой части Города уже некоторое время стояла вода, но теперь она частично освободилась и уходит в глубину.
– Это значит, что чертог Назирающих может оказаться проходимым? – с надеждой предположила Индаро.
Ей очень хотелось выйти наконец в ту часть Чертогов, которую она знала.
– Ну-у… может, – с сомнением протянул Элайджа.
– Так мы под Цитаделью сейчас? – спросил Джил.
– Думаю, да. Или очень близко.
– Тогда будем придерживаться плана. Где-то должен быть ход из подземелий внутрь Цитадели, и мы должны им воспользоваться, хотя бы для этого пришлось подниматься по трубе нужника. Вот если с этим не получится, тогда пойдем искать чертог Назирающих.
Ловчий, подошедший к ним во время разговора, внезапно вытащил нож и метнул. Нож пригвоздил крысу, бежавшую наверх по ступенькам.
– Крысаки! – пробормотал он. – Ненавижу.
Потом извлек нож и вытер его о сальную шкурку грызуна.
– Вы, кстати, заметили, что крыс стало больше? – спросил Джил. – Мы за целых полдня не видели почти ни одной. А теперь они повсюду! Это же знак – мы близки к цели!
– Крысы предпочитают держаться поблизости от людей, – сказала Индаро, провожая взглядом стайку, голов в десять, проворно перескакивающую наверх по ступеням.
Джил отдал команду. Солдаты стали пристегивать нагрудники и надевать шлемы. Стрелки́ вытаскивали из промасленных мешочков тетивы и снаряжали луки.
Теперь, когда путь наверх ничто не преграждало, Элайджу отправили в середину отряда. Вперед выдвинулись воины в доспехах, с мечами наготове.
Наверху второй лестницы они вновь оказались у входа в лабиринт.
Наконец-то им попалась деревянная дверь, глубоко утопленная в замшелую стену. Крепкая, прошитая заклепками, она выглядела так, словно ее не открывали уже лет сто. Когда-то в ней была железная ручка, но ее давно съела ржавчина. Джил взялся за деревянную пробку, торчавшую в отверстии для ручки, но и та легко подалась, оставшись у него в руке. Бросив ее, он сунул руку в дырку и потянул. Дверь отворилась, шаркнув по камню. За ней была караулка. Небольшая, квадратная, оборудованная с двух сторон стойками для оружия. В одной стене виднелись вделанные кандалы. Истлевшие стулья и стол готовы были рассыпаться. Тихо ступая, солдаты пересекли стражницкую и оказались у следующей двери. Эта выглядела новее. И было похоже, что ею пользовались недавно.
Индаро преисполнилась смутных сомнений. И это – ход в Цитадель? После целого дня безнадежных трудов и потопов в тоннелях… как-то подозрительно просто. Она вытащила меч.
Джил взялся за ручку внутренней двери. В караульной воцарилась тишина, все затаили дыхание.
– Если там неприятель, можно не особенно и скрываться, – хмуро улыбнулся Джил.
Осторожно открыв дверь, он выглянул наружу, потом вышел, и за ним последовало все воинство. Они оказались в коридоре, высоком и длинном, но узком. По одну сторону – каменная стена, по другую – деревянная. Солдаты пробирались вперед, выстроившись в затылок. Сквозь мириады трещин в деревянной стене пробивался свет, яркий и жесткий. Индаро вдруг сообразила, что они находятся за облицовкой стены большой комнаты. Прямо как крысы, снующие в перекрытиях! Джил, похоже, пришел к такому же выводу. Он остановился, призвал всех к молчанию и шепнул:
– Мы в Цитадели?
Элайджа уверенно кивнул.
– Вот то, ради чего мы пробирались сюда, – тихо обратился Джил к отряду. – По моим прикидкам, близится полдень Пира призывания… Примиритесь со своими богами, ибо мы вряд ли увидим завтрашний день! – Он оглядел своих солдат. – Помните, чего ради мы здесь. Мы должны перебить столько тысячников, сколько сумеем, чтобы дать Феллу время. О вашей жертве никогда не узнают, о вашем мужестве не сложат легенд. Просто держитесь! Оставайтесь в живых как можно дольше. Убейте их всех!
– Что ж, приступим, – проворчал Ловчий.
Джил посмотрел на него, усмехнулся. Потом поднял меч и вдарил рукоятью в деревянную стенку. Посыпались щепки, хлынул свет. Следуя примеру предводителя, солдаты крушили непрочную облицовку и выскакивали в просторное, ярко освещенное помещение.
Индаро огляделась. В покое совсем не было мебели, зато на стенах виднелись фрески, изображавшие небо и облака. В высокие окна вливался солнечный свет. Индаро просто не могла им налюбоваться. Она не видела солнца уже несколько недель.
Джил помедлил, не зная, куда направиться, и оглянулся, ища взглядом Элайджу. Но ничего сказать не успел – в зал вбежал солдат-горожанин. При виде вооруженных вторженцев он резко остановился, открыл рот для крика и тут же упал, пронзенный несколькими стрелами. Лучники-петрасси отметили его смерть восторженными криками.
Однако тут появился второй солдат и заорал:
– Они здесь! Здесь!
Его тоже убили, но издали послышался шум бегущих ног. В зал хлынули солдаты Города. Индаро увидела черную с серебром форму: Тысяча! Императорские телохранители были свежими, полными сил – и жаждали крови.
Он сказал: «Они здесь». Стало быть, пришельцев ждали…
Где-то в отдалении начал подавать голос тревожный гонг.
Индаро отбила секущий удар и сделала ответный выпад. Ее клинок скользнул по нагруднику. Она чуть не потеряла равновесие, но увернулась, когда меч свистнул снова. Издав оглушительный вопль, Индаро вогнала лезвие солдату в пах, туда, где сходились две пластины доспехов. Солдат свалился, обливаясь кровью. Индаро отступила назад и оглянулась в поисках Элайджи. Он пластался по стене, пытаясь скрыться там, откуда все они вылезли. Его прикрывали Гаррет и солдат-петрасси Нандо. На глазах у Индаро Нандо получил мечом в живот. Воительница метнулась вперед и рубанула нападавшего по шее. Ее меч скользнул по доспехам, но солдат отвлекся от Нандо. Гаррет мигом вогнал ему нож в лицо чуть выше нащечника.
Некоторое время вторженцы благополучно держались, но защитники дворца все прибывали. В конце концов их набилось столько, что ударному отряду противостоял строй глубиной в два-три человека. Джил свалился, получив резаную рану в бедро. Индаро пробилась к нему в толкотне и припала на колени.
– Мне Фелла надо найти, – сказала она.
– Возьми с собой Элайджу, – задыхаясь, проговорил он. Его нога сильно кровоточила. – И Гаррета с Ловчим… Постарайтесь пройти чертогом Назирающих. А мы пока их займем…
Она кивнула. И, больше не тратя слов, лишь похлопала по плечу. Потом стала пробираться вдоль стены, позади схватки. Она велела Элайдже с Гарретом уходить, и те послушались, но Ловчий лишь мотнул головой.
– И ты вот так оставишь этих храбрецов умирать? – бросил он упрямо. Насадил противника на меч и остановился передохнуть.
– Я здесь ради Фелла, а не ради Джила Райядо! – в ярости выкрикнула она, перекрывая шум боя, и схватила северянина за камзол на груди. – Наше присутствие здесь погоды не сделает! Мы не смеем погибнуть, пока не исполним то, зачем пришли!
Ловчий увернулся от нацеленного в голову удара. Индаро прыгнула вперед и пырнула нападавшего. Снова ее меч отскочил от доспеха, но горожанин задохнулся, его согнуло, и тогда Индаро перехватила меч двумя руками и вогнала поверх лат – через отверстие для шеи прямо в сердце. Оставила затупившийся меч торчать в теле и схватила выпавший клинок неприятеля. Снова повернулась к Ловчему, и на сей раз тот кивнул.
– Ну ладно, шут с тобой, – уступил он неохотно. – А я только собрался позабавиться… – И захромал следом за ней.
Индаро перебежала вдоль стены и вновь оказалась в стражницкой.
– Элайджа, – велела она, – веди нас в чертог Назирающих!
Юноша кивнул и бегом устремился наружу.

* * * 

Дол Салида был не особенно набожен. Это, впрочем, не мешало ему перед лицом смерти обращаться к солдатским богам. Сидя в лагере пленных, он принимал участие в ритуалах, отправляемых более истово верующими. Сам же он полагал, что судьба каждого определяется еще в момент зачатия и в дальнейшем не может быть изменена, а значит, без толку просить у богов мирских богатств или вымаливать спасение. Боги, считал Дол, либо равнодушны к людским мольбам, либо вовсе не существуют. Результат один и тот же.
Но когда Дол только начал служить в коннице – шестнадцатилетний, жадно тянущийся ко всем благам и удовольствиям подлунного мира, – он однажды присутствовал на ритуале поклонения богине вызывания Рарате Лучезарной. Его туда пригласила девушка, на которую он желал произвести впечатление; вся ее семья ревностно чтила богиню зимы. Пир призывания долженствовал отмечать рождение Рараты в человеческом облике. Его справляли в первый день зимы, когда великие семейства призывались для подношения даров божественному ребенку. Дол, к некоторому своему удивлению, наслаждался песнями и танцами, сопровождавшими обряд. Ну и конечно, горячими пряными винами, которые там подавались. С тех пор он по возможности посещал праздник каждый год.
Когда он оказался вхож в Алый дворец, участие в ритуале приобрело особый смысл, ибо Пир призывания был исключительно важен для великих семейств. Поэтому любой, кто искал их, особенно Винцеров, расположения, просто не мог себе позволить его пропустить.
Так и вышло, что Дол, хромая, направлялся к башне Рараты, находившейся в западном крыле. Как вдруг издалека донеслось низкое уханье гонга. Тревога во дворце!
Почти тотчас же мимо Дола пронеслась целая сотня тысячников. Лязгали доспехи, латные башмаки высекали искры из мостовой. Дол шарахнулся к стене, чтобы его не сшибли с ног.
– Что случилось?
– Вторжение! – прокричали в ответ.
– Где?
Но телохранители уже умчались. Дол последовал за ними. Похоже, сведения, которые он передал куда следует, оказались верны. Теперь ему хотелось посмотреть, чем все это кончится.
Воины мчались прочь от западного крыла – в самую середину дворца. Дол не мог угнаться за ними и скоро потерял их из виду. Потом он услышал слаженный топот, спустился на два этажа и увидел еще одну сотню, направлявшуюся к Цитадели. Это были Псы войны под командованием Леоны Фарр Дюлак, женщины с грубым лицом и ярко-рыжими волосами.
– Где вторженцы? – обратился к ней Дол, но она и головы не повернула.
За ними тоже было трудновато угнаться, но по пути к дверям Цитадели Дол не слишком отстал. Внутри зеленых стен он никогда еще не бывал, но вошел без малейших сомнений и начал в изумлении озираться. Он был премного наслышан о здешних красотах: покои, мол, там сплошь из золота и драгоценных камней, а полы и вовсе хрустальные, – но сам в это не верил. Когда он думал о Цитадели, ему виделся образ, навеянный ее репутацией как места смерти и ужаса: голый камень, холодный металл… И что? Он шагал анфиладами пышных комнат, уставленных изысканной мебелью. Резное дерево, позолота, переливчатые занавеси, изваяния мускулистых красавцев…
Солдаты бежали мимо него, топча мягкие ковры. Следом за ними Дол спустился еще на два этажа. Теперь он отчетливо слышал лязг и грохот оружия, треск лат и невольно задался вопросом: насколько Цитадель углублена в землю и почему сюда еще не добрались подземные воды?
В противоположную сторону, прочь от сражения, несли раненых. Дол посмотрел на это и в самый первый раз задумался, не разумно ли было бы носить с собой нечто посущественней старой трости с серебряным набалдашником?
Наконец он увидел высокий проход, за которым виднелись небесно-голубые стены зала, разрисованные белыми облачками. Здесь-то синекожие и вели неравный бой с солдатами Тысячи. Глядя на них, Дол спросил себя, как вообще такой крохотный отряд, полсотни человек, если не меньше, еще мог отбиваться. Синие держались в углу, укрываясь за валом тел – мертвых и умирающих. Многоопытный Дол сразу понял, что за этим валом добить оборонявшихся будет не так-то просто. Крови прольется еще немало, пока свалится самый последний.
Внезапно ощутив присутствие за спиной, Дол обернулся и увидел братьев Винцер. Он поспешно прижался к стене. Двое мужчин прошагали мимо, даже не посмотрев на него. Битва тотчас же начала спотыкаться. Потом воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием усталых бойцов да стонами раненых. Дол заметил, как иные из Тысячи заулыбались с видом явного облегчения, так, словно битва была уже выиграна. Кое-кто даже убрал оружие.
Марцелл перемолвился с Леоной, потом оценивающе оглядел синих, приготовившихся к последней схватке.
– Джил Райядо! – проговорил он, по обыкновению, дружеским тоном. – Вот уж не ожидал тебя тут увидеть!
Поднялся рослый худой боец, с глубокой раной от меча.
– В самом деле, Марцелл? – отозвался он не менее дружелюбно. – Помнится, в нашу последнюю встречу я пообещал, что мы увидимся в твоем Городе.
– Если память не подводит меня, ты сказал «на руинах твоего Города», – вежливо уточнил Марцелл и огляделся. – Это, пожалуй, не самый великолепный среди тысячи залов Алого дворца. Изваяния тут изяществом не отличались, а уж фрески и вовсе подмастерья намалевали. Тем не менее руиной я бы его не назвал, – закончил он с несколько неуклюжим юмором.
– Не тяни кота за хвост. – Райядо вздохнул. – Я сюда драться пришел, а не болтовню твою слушать.
– Ты сюда пришел умирать, – поправил Марцелл.
Райядо передернул плечами.
– А еще, – сказал Марцелл, – этот отвлекающий маневр никого не сбил с толку. Ваш убийца либо уже мертв, либо мечтает о смерти. Умирая здесь, ты и твои люди ничего не добьетесь, да и нам своих воинов терять неохота. Бросай меч, Джил, и я обещаю, что мои солдаты не тронут никого из твоих.
– Я тебе не верю.
– Я истинную правду тебе говорю. – Марцелл улыбнулся. – И уверяю, сам ты в любом случае из дворца живым не выйдешь.
Долу стало даже жаль предводителя синекожих. Он не мог с уверенностью сказать, какой выбор сделал бы на его месте. Сдался на возможные пытки и верную смерть, в слабенькой надежде спасти своих подчиненных? Или остался погибать вместе с ними? В последнем случае все выглядело бы так, что страх перед пытками – а кто их не боится! – перевесил заботу об их жизнях.
– Не хотите обсудить мое предложение между собой? – подсказал Марцелл. – Может, проголосуете? Я слышал, в вашей стране многие вопросы решаются народным голосованием.
Дол видел: Марцелл от души веселился.
Райядо что-то сказал воину рядом. Потом проковылял вперед и неловко перелез через завал из человеческой плоти.
– Кто выдал нас? – спросил он.
– Вообще-то, это называется разведкой. Вы, похоже, такого и слова-то не знаете.
– Тогда мне не о чем больше с тобой разговаривать.
– Да ладно, мы оба знаем, что это не так, – жизнерадостно проговорил Марцелл и похлопал его по спине. – К исходу сегодняшнего дня ты будешь вываливать все, что когда-либо знал, всякому, кто удосужится слушать.
– Я хочу кое о чем попросить тебя.
– Валяй.
– Пусть мне будет позволено встретиться с императором.
– Это мы можем устроить. Бессмертный и сам захочет на тебя посмотреть. Сегодня у него выдался хлопотный день, но он все равно не откажется пообщаться.
И он велел Леоне с небольшим отрядом увести пленника.
Дол Салида гадал про себя, сдержит ли Марцелл данное слово, но выяснить это ему было не суждено. В этот момент Раф Винцер заметил его на пороге зала и кивнул, как бы признавая его роль в событиях дня, потом мотнул головой в сторону выхода. Дол послушно повернулся и захромал прочь, держа путь в западное крыло, где веселились во имя Рараты. Вскоре его обогнали воины, возвращавшиеся из зала. Надо думать, синих, оставшихся без вожака, перебили – быстро и уже без особых потерь.

* * * 

Вода поднималась на удивление быстро. Индаро даже не думала, что такое возможно. Они вчетвером спешили угрюмыми тоннелями, забирая все время на восток. Наконец-то Индаро начинала узнавать знакомые ориентиры! Где угол стены, где верх лестницы… Мимо, мимо! Она бежала вперед, проскакивая очередное место, а узнавание приходило потом. Про себя Индаро только диву давалась: каким образом Элайджа настолько уверенно знал, куда им идти?
Вскоре они уже вновь шлепали по щиколотку в воде.
– Эй! – окликнула она юношу. – Чертог Назирающих на этом уровне или как?
– Одним ниже. – Он покачал головой.
Потом покосился на ее лицо, на котором, как видно, отразилось сомнение в успехе задуманного, потому что он добавил:
– Помнишь, как неравномерно поднималась вода на нижних уровнях? Я думаю, здесь так же. Может статься, мы еще проникнем туда!
Они выбрались в сухой коридор. С высоких пьедесталов вдоль стен их недобрыми взглядами провожали забытые статуи. В дальнем конце обнаружилась лестница вниз. Элайджа быстро побежал по ступенькам. Индаро последовала за ним. Внизу воды оказалось по колено – и было видно, как она поднималась. Без малейших сомнений Элайджа устремился вперед по темному тоннелю – где вброд, а где и вплавь. Индаро подняла светильник над головой, пытаясь рассмотреть конец тоннеля, но напрасно. Помедлив, с колотящимся сердцем все-таки двинулась за Элайджей. После всего пережитого она хотела бы умереть с мечом в руке, а не утонуть, точно крыса в трубе.
Гаррет с Ловчим переглянулись, однако особого выбора не было. Если уж они доверились Элайдже с самого начала, надо было в таком же духе и продолжать.
Свод становился все ниже, пол ощутимо уходил из-под ног. Индаро поплыла. Удерживать фонарик над водой было непросто, а она еще и пыталась не слишком отставать от Элайджи, чтобы мальчик хоть видел, куда движется.
«А зачем ему видеть? – подумалось ей затем. – У него с этими катакомбами особая связь».
Наконец Элайджа был вынужден остановиться. Вода здесь достигала потолка. Индаро ощутила подступившую панику. Руки тряслись – то ли от холода, то ли от страха. Она подняла фонарик и невольно осветила Ловчего. Лицо у него было осунувшееся и измученное, под скулами залегли тени.
– Надо проплыть под аркой, – заявил Элайджа. – Возможно, там есть тоннель.
– Возможно, – эхом повторил Ловчий.
– Должна же эта арка куда-то вести! – гнул свое Элайджа. – Надо только продолжать ощупывать потолок, и мы рано или поздно выплывем в место повыше, в какой-нибудь зал или на лестницу. Света у нас, конечно, не будет, но теперь я доведу и вслепую!
В его голосе звучала такая уверенность, что Индаро невольно начала успокаиваться. Потом припомнила, что на самом-то деле Элайджа в чертоге Назирающих никогда не бывал. И замотала головой, силясь выкинуть из нее столь опасную мысль.
Элайджа кивнул ей, и она заметила лихорадочный блеск его глаз. А потом он нырнул в черную воду и пропал, лишь всплыло несколько маслянистых пузырей. Индаро передала светильник Гаррету и, прекратив о чем-либо думать, нырнула под затопленную арку. Все тело охватил ледяной холод. Она чувствовала над собой шершавый свод и, исполнившись слепой веры, забила ногами, следуя за Элайджей и надеясь, что тоннель окажется прямым и она не заблудится где-нибудь в боковых ходах. Она плыла и плыла, выставив одну руку вперед и держа другую над головой. В какой-то момент вытянутая рука ощутила рядом движение; оставалось надеяться, что это была ступня уплывающего вперед Элайджи. Индаро заставила себя припомнить, что в прошлый раз, когда она с таким же слепым доверием последовала за ним сквозь трещину в скале, им тоже было жутко, но в итоге они спаслись. Да, но там и свет был, и воздух… В груди начало невыносимо жечь, голова раскалывалась от боли, руки и ноги быстро слабели… появилось желание широко раскрыть рот и вдохнуть холодную воду… а с нею – спокойствие… умиротворение…
Ее схватили за руку. Она в последний раз кое-как взбрыкнула ногами, голова пробила поверхность. Индаро задышала – жадно, с болью, кашляя и отплевываясь. Элайджа продолжал тянуть ее за руку:
– Пропусти остальных!
Она неуклюже вскарабкалась на отлогий каменный уступ. Повернулась и зашарила в воде. Наткнулась на человеческую руку – и подле нее, задыхаясь, вынырнул Гаррет. Осталось выплыть еще одному.
– Ловчий? – окликнула она в темноту.
Ответа не было. Они стали ждать… Молча досчитав до ста, Индаро повернулась к Элайдже и приказала:
– Веди.
Держась за руки, они двинулись вперед в кромешной черноте. Будто слепцы, идущие за мальчиком-поводырем. В груди теснило. Невзирая на хромоту, Ловчий следовал за ней всюду, куда бы она ни позвала. Индаро знала: северяне не гнали своих женщин на войну. Она подозревала, что Ловчий с презрением относился к женщинам-солдатам. И все равно шел ведь за ней, и не жаловался, и дрался, точно демон, и под землю зарывался, как червь… чтобы наконец поплыть навстречу смерти в затопленных сточных тоннелях Города.
Она почувствовала, как стиснула ее руку ладонь Гаррета.
– Старина Ловчий… во где настоящий мужик был, – проговорил он. – Я-то думал, мы все поляжем, а он один будет стоять… вроде как Фелл!
Индаро поймала себя на том, что последние несколько часов совсем не вспоминала про Фелла. И заговорил о нем, что характерно, именно Гаррет. А ведь она ползла сквозь эти богами забытые дыры именно ради того, чтобы спасти Фелла. Гаррет, кажется, ждал обратного – что Фелл придет и спасет их, как это обычно и происходило. Индаро кашлянула раз-другой, потом закашлялась уже беспрерывно, чувствуя острую, пронизывающую боль в боку.
«Я что, ранена?» – подумала она.
Все тело болело буквально всюду и сплошь, поди разбери! Во время засады в том зале ей правда попало по боку мечом, но разбираться, дошел ли удар до живого, было недосуг. Потом Индаро оставила эту мысль. Какая, в сущности, разница? Она по-прежнему могла двигаться – вот все, что имело значение.
Элайджа, шедший впереди, приостановился. Потом выпустил руку Индаро и осторожно двинулся дальше. Судя по ощущению в воздухе, они выбрались в открытое помещение, – должно быть, Элайджа боялся впотьмах свалиться в какой-нибудь колодец. Было слышно, как всюду под напором вырывается вода. Индаро почувствовала потребность как можно скорее убраться из этого места. Лучше уж собственной рукой горло себе перерезать, чем еще раз вслепую плыть по тоннелям!
– Где они? – спросила она Элайджу, постаравшись, чтобы голос остался спокойным.
Он не ответил. Индаро слышала, как он медленно передвигался поблизости, что-то ощупывая. Она выпустила руку Гаррета и направилась влево, переступая со всей мыслимой осторожностью, чтобы не поставить ногу прямиком в пустоту. Потом рука ощутила ободряющую шершавость каменной стены. Индаро пробежалась по ней пальцами. Вот колонна, выступающая из стены… На самом верху – резное изображение… Индаро нетерпеливо ощупала навершие каменного столба. Гладкая голова, выпуклые глаза, острый клюв… Орел! Сердце сразу заколотилось чаще. Она отмерила широкий шаг вдоль стены. Точно! Еще столб, еще одна изваянная птица… Перед мысленным взором тотчас предстало и найденное изображение, и еще десяток таких же – каменная стража круглого помещения, залитого ярким факельным светом… Назирающие птицы!
– Мы дошли! – торжествуя, закричала она. – Дошли! Элайджа, ты был прав! Это чертог Назирающих!

40

На сей раз Рийса допрашивал какой-то юнец. Паренек лет четырнадцати устроился на ступеньках, опрятно поставив ноги в сапожках повыше уровня грязной воды. Он хотел знать о планах врагов и в особенности про Фелла Эрона Ли. Рийс судорожно вываливал все, что только в голову приходило: о малолетних заложниках, императорском судилище и добровольном клеймении, – так, точно поток слов мог оградить его от гулона. А тот по-прежнему наблюдал за ним, свернувшись рядом со старцем.
Умалчивал Рийс только о том, что знал насчет вторжения. И похоронил на самом потаенном дне памяти имя Шаскары…

* * * 

– Куда теперь? – с облегчением спросил Элайджа.
Индаро задумалась. В чертог Назирающих вело два прохода. Судя по всему, они ввалились через тот, которым некогда принесли старика Бартелла и сестренку Элайджи. Сейчас они с Элайджей прошли через врата, и сами того не заметив.
– Сюда. – Вытянув руку, Индаро взяла юношу за рукав.
Вторая дверь, низенькая, располагалась на дальнем конце чертога. Индаро ощупью двигалась к ней, находя и узнавая по очереди каждую птицу. Сова… чайка в полете… певчая пичуга с распахнутым клювом… Потом коридор… И вот уже они стояли у подножия винтовой лестницы, по которой она когда-то уверенно пробегала по десять раз на дню. Да. Когда-то давно…
Мечтая увидеть хоть самомалейший проблеск света, Индаро вперед всех поспешила вверх по ступеням. Еще арка, еще пролет лестницы, шире и выше… Здесь Индаро спохватилась, умерила свой восторг и остановилась подождать мужчин. Доносились их опасливые шаги по мокрому и скользкому камню.
– Элайджа? – спросила она в темноту.
– Здесь.
– Сейчас мы выйдем в Библиотеку Безмолвия, – сказала Индаро и тут же мысленно поправилась: «Если только дверь не перекрыли с той стороны, спасаясь от подъема воды». – Поэтому держитесь за мной. Чего доброго, там нас ждут…
Нащупав заветную ручку, она налегла на дверь. Та, покоробленная сыростью и временем, поддавалась очень неохотно. Делать нечего, Индаро подозвала Гаррета с Элайджей. Втроем они кое-как вытолкнули створку, так чтобы через образовавшуюся щель можно было протиснуться. По ту сторону царила точно такая же темнота и стояла та же тишина. Индаро прислушалась, каждая жилка в ней готова была зазвенеть, точно струна. Ее слуха достигало только отдаленное журчание воды. В остальном – глухая влажная тишина.
– Погодите… – прошептала она.
Выставила руки и пошла вперед, чтобы вскоре оказаться между высокими полками, забитыми книгами. Тотчас вспомнилось: да, та маленькая дверь была в самом дальнем углу за стеллажами, спрятанная в недрах библиотеки. Индаро уже увереннее двинулась дальше. Ее правая рука нащупала колонну. Примерно на уровне головы в ней торчала скоба с погашенным факелом. Он отсырел, но сохранялась надежда его зажечь. С факелом в руке Индаро вернулась к друзьям. Под ногами скользили и хлюпали размокшие книги, валявшиеся прямо в воде.
– Свет надо зажечь, – сказала Индаро.
Некоторое время царила тишина, только слышно было, как кто-то шарил по карманам. Наконец чиркнула фосфорная палочка, которую Гаррет каким-то образом уберег от воды, вспыхнул огонек. Индаро поднесла к нему факел. Какой-то миг все боялись, что не примется, но наконец пламя уверенно загорелось. С отвычки его свет больно резал глаза, но сразу стало веселей на душе.
– Погодите, – повторила Индаро.
И уже с полной уверенностью прошлась по библиотеке. Воспоминания так и нахлынули. Вот она стоит здесь в день горького расставания с архивестницей. А вот, несколько раньше, смотрит, как девчушка-оборвыш ест вволю в первый раз за много недель…
Открыв главную входную дверь, Индаро выглянула наружу. Потом высунулась уже с факелом и осмотрела тянувшийся в обе стороны коридор. Никого! Она тихо подозвала остальных.
Каменные и отделанные мрамором коридоры Алого дворца освещались лишь посредством высоко расположенных окон. Те неохотно пропускали дневной свет, оставляя полы тонуть в полутьме. Чувствуя себя насекомыми, суетящимися у подножия стен, лазутчики пробирались в направлении Цитадели. Временами навстречу попадались то слуги, то стражники, но в огромном дворце легко было укрыться – подворачивалась то пустая комната, то затемненная арка… Когда на пути встречалась очередная дверь, Индаро прислушивалась и очень осторожно ее открывала. Потом она поманила друзей в какой-то проход. Они оказались в просторной, изысканно и богато обставленной комнате. Толстые ковры, занавеси, мягкая обивка мебели… Воздух был сырым и холодным, комната выглядела заброшенной.
– Думаю, это покои для чужеземных гостей, – с изумлением оглядываясь кругом, сказал Элайджа.
– Тут хоть год прячься, никому и в голову не придет заглянуть, – проговорил Гаррет. И повернулся к Индаро. – Что мы тут позабыли?
Она повела плечами, покрутила шеей, стараясь снять напряжение.
– Что до меня, – сказала она, – если уж придется сегодня помирать, как-то не хочется выглядеть при этом точно крыса, вылезшая из дерьма.
Подергав разные двери, выходившие в главный покой, она наконец обнаружила комнату для мытья. Белокаменная ванна, углубленная в пол, хрустальные чаши, расшитые полотенца… А в углу ручной насос, тоже весь изукрашенный. Индаро улыбнулась и прикрыла дверь, отгораживаясь от мужчин. Сбросила одежду и наконец-то осмотрела рану в боку. Оттуда еще сочилась кровь, но в целом ничего страшного. Правда, края раны выглядели воспаленными. Индаро как могла промыла ее, потом вымылась целиком. Ополоснула грязную одежду, отжала и не без труда натянула, вздрагивая от прикосновения мокрой ткани. В последнюю очередь вымыла голову, насухо вытерла волосы полотенцем и связала на затылке, чтобы не лезли в лицо.
Заметив на мраморном столике ручное зеркальце из слоновой кости и золота, Индаро взяла его и посмотрела на свое отражение. Горячечный блеск глаз, скулы, заострившиеся, точно ножи, замогильная бледность… Положив зеркальце, она снова умылась, старательно растирая лицо. Потом посмотрела еще раз. Теперь на запавших щеках наблюдался нездоровый румянец. То бишь лучше не стало ничуть.
«Выгляжу точно мертвец на третьи сутки, приготовленный для погребения», – подумала она.
Индаро погладила пальцами тыльную сторону зеркальца. Цветы, птицы… Такой прелестной вещицы она, пожалуй, никогда еще не видела. Хотелось забрать зеркальце себе, но Индаро передумала и, присев на пол, наоборот, выпотрошила свой мешок. Ни еды, ни питья. И лекарский припас не выдержал погружений в грязную воду. Не говоря уже о замурзанных обрывках бумаги с заметками о местах жительства погибших солдат, которые она копила годами в надежде когда-нибудь принести последнее утешение братьям и матерям. Теперь на них ничего нельзя было разобрать. С самого дна мешка Индаро вытащила острый нож в кожаных ножнах. Оставила мешок истекать сыростью на великолепный ковер и вернулась в главную комнату.
Элайджа с Гарретом валялись на роскошных диванах, марая их грязью с мокрой одежды. Элайджа, похоже, крепко заснул. Индаро поиграла с мыслью: а не уйти ли потихоньку, так и оставив его здесь? В этой комнате его действительно если и найдут, то очень не скоро. И будет шанс незаметно выскользнуть вон, когда все успокоится. Если только это вообще когда-нибудь произойдет.
– Они знали, что мы на подходе, – проговорил Гаррет и протянул ей кусочек вяленой говядины.
Индаро взяла и стала жевать. Вкус был омерзительным, но она давно привыкла к нему. Силы придает, и ладно. Она запила мясо водой из его же фляжки. Отвечать на сказанное было бессмысленно: Гаррет прав.
– Вот бы знать, что поделывает старина Брог… – вдруг задумчиво проговорил он.
– Он с Феллом. – Индаро посмотрела на него.
Иногда она задавалась вопросом: замечает ли Гаррет происходящее вокруг? Может, таков и есть идеальный воин? Скажи ему драться – и он будет драться, не испытывая сомнений и не задавая вопросов.
– Вот и я о том же, – проговорил он.
Тут до нее дошло, что этот парень был по-своему деликатен. Он не стал напрямую упоминать о задании Фелла, опасаясь, как бы она не расплакалась. Это некоторым образом подбодрило Индаро. Она улыбнулась Гаррету. Потом растолкала Элайджу.
– Мы должны помочь Феллу с Брогланом убить императора и уйти живыми, – сказала она. – Если Бессмертному уже известно, что Фелл здесь, а ему, наверно, известно…
– Совершенно не обязательно, – вставил Элайджа. – Тот, кто предупредил о нас Тысячу, про Фелла мог и не знать. Или знать, но по какой-то причине никому не сказать. То, что некоторая часть Тысячи занялась нашим уничтожением, сработало на наш план. За этим мы и пришли.
Индаро такой уверенности не испытывала.
– Император же не дурак. – Она покачала головой. – Сообразит небось, что прибытие его предполагаемого сына как раз в день нашей вылазки – не совпадение.
– Почем нам знать, что он вообще такое – император, – задумчиво пробормотал Элайджа.
Индаро задумалась о том, насколько он был прав. Потом кивнула, пытаясь добиться ясности в мыслях. Вряд ли стоило упоминать, что кого-то из воинов, одризийцев и петрасси, так или иначе отставших от основного отряда, могли схватить и они заговорили под пытками.
– В любом случае ничто не изменилось, – сказала она. – Держимся первоначального плана. Постараемся добраться до Цитадели, найти Фелла с Брогланом… а может, и императора. Превосходство в числе не на нашей стороне, так что скрытность и тишина… – Индаро посмотрела на Элайджу. – Ты можешь идти с нами или не идти, ты не воин. Выбирай.
– Я не был воином и тогда, когда собрался сюда. Теперь мне нет дороги назад! – И он покосился на дверь, через которую они вошли. – Нет уж, лучше пускай убьют, а под землю я больше не полезу! А кроме того, вода-то поднимается. Путь, которым мы следовали, наверняка уже перекрыт. Так что я с вами. Глядишь, еще пригожусь…
Индаро повернулась к Гаррету. Тот кивнул. Элайджа не понимал: решив идти с ними, он тем самым, возможно, выносил им приговор. Они же станут теперь защищать его, возможно ценой собственной жизни, потому что для них он успел стать своим. В лице у паренька не было ни кровинки, в глазах стояло отчаяние. Индаро знала, что он решился на эту вылазку, движимый лишь надеждой отыскать Эмли. А к этой цели они нисколько не приблизились.
– Если Эмли жива, мы найдем ее, – сказала воительница.
Оба знали, что обещание было, по сути, пустыми словами, но Элайджа бледно улыбнулся и кивнул.
– Тогда пошли, – сказала Индаро и кивнула на его вещмешок. – Это тебе больше не понадобится.
Ему явно не хотелось оставлять мешок, но она добавила:
– Карты теперь все равно бесполезны… Еда еще осталась?
Он помотал головой.
– Ну, идем.
Это было утро Пира призывания. Времени на поиски Фелла оставалось все меньше.

* * * 

Ритуалы призывания начались с танцев и песен. Дворцовые дети были разодеты в меха и шкуры – изображали диких зверей здешней земли. Ну, или тех, что здесь жили когда-то, до пришествия богов. Дол Салида не помнил в точности, каких именно. Он все думал об увиденном в Цитадели. Уже очень давно ему не случалось наблюдать за настоящим сражением – так, потасовки возле таверн да стычки уличных торговцев с отрядами самообороны. Нынешнее пробудило воспоминания, и весьма неприятные. Ему нисколько не хотелось снова стать молодым: пронзать сталью плоть, рубить сухожилия и купаться во вражьей крови.
«Старею», – подумал он.
Затем с удивлением понял, что сочувствует вторженцам. Как мужественно они сражались – обреченные на верную смерть, задавленные намного превосходящим противником…
А ведь все так вышло благодаря ему… Рано поутру он получил заметку от своей покровительницы, составленную на условном языке и сообщавшую, где произойдет нападение на дворец. Сперва он был озадачен: с чего бы ей пересылать такие сведения ему, вместо того чтобы поднять дворцовое начальство? Даже помедлил немного, соображая, кому бы сообщить. Самым очевидным выбором был Дашаул, отвечавший за безопасность дворца в тех областях, которые не касались Тысячи: очередность караулов возле ворот, обход стен, присмотр за темницами. В последнее время солдат стали чаще менять. Прежде эти обязанности месяцами несло одно и то же подразделение. А то и годами. Из-за этого у солдат притуплялось внимание, они уже не несли службу, а отбывали повинность. Теперь, в особенности после происшествия в Малом оперном театре, солдат меняли каждые несколько недель; иногда они приходили прямиком с поля боя. Не сменялись только стражники тюремных подземелий, поскольку там требовалось знать сложную систему тоннелей, а ее в один день не изучишь.
Дол весьма уважал Дашаула – худого, немногословного уроженца северных земель, лысого и с носом наподобие хищного клюва. Он понимал, что Дашаул будет ему признателен за жизненно важные сведения. Однако это совсем не то же самое, что личный доклад тем, к кому эти сведения в конце концов попадут. Поэтому Дол попросил о встрече с Винцерами – и удостоился аудиенции у Рафа рано поутру, еще прежде, чем этот важный господин покидал свои покои.
Раф и его жена Фиорентина обитали в северном крыле, на одном из верхних этажей с окнами в сторону моря.
Дол Салида вошел в приемную: тепло, светло, сладкий запах зимних роз… Рафаэл разговаривал с женой. Фиорентина жестом поприветствовала старого знакомого и удалилась в боковую дверь.
– Все время забываю, – сказал Раф, откидывая со лба черные волосы, еще влажные после умывания. – Ты же знаком с моей супругой?
Сказано было ровным голосом, но Долу пришлось объяснять.
– Мы дружили в детстве, – пробормотал он. – Я, конечно, был куда старше… И с госпожой Петалиной знаком… был. Куда лучше…
– Так что у тебя за сведения? – Раф натянул черный камзол и отряхнул плечи, явственно показывая: надо идти, времени на разговоры совсем нет.
«Ну и хорошо, – подумал Дол. – Мне много и не требуется».
– Враги разведали путь в Цитадель через сточные подземелья. Вторжение назначено на сегодня.
– Как удалось это узнать? – Рука Рафа остановилась.
– Я располагаю надежными источниками. Такими, которым доверяю.
Раф уставился на него. Дол ощущал давление этого взгляда, будто чужая рука шарила в его мозгу. Его поразил внезапный позыв немедленно выложить этому человеку все касавшееся его скрытой деятельности, имя покровительницы, тайные подозрения насчет старика Барта…
– Грязнуля, – поспешно выговорил он вслух. – Его зовут Грязнуля…
Эта ложь вроде бы ослабила страшное давление.
– Он старый солдат, много кого знает. Я у него не спрашиваю имен. Если каждый начинает направо и налево называть свои источники, они быстро пересыхают…
– Ты доверяешь этому человеку?
– Уверен, что ненадежных сведений он мне не предоставит.
– И ты веришь, что состоится нападение на дворец?
– Я знаю , что оно состоится.
– Стало быть, через сточную систему?
Дол кивнул.
– Значит, сегодня у тебя удачный день. И ты, и твой Грязнуля – вы оба станете богачами.
Дол чуть заметно улыбнулся. Богатство его не интересовало. У него было достаточно средств, чтобы содержать непритязательный домик и обеспечивать своей семье безбедную жизнь. По-настоящему его заботила лишь безопасность Города. А Раф, значит, считал, что им движет жадность, что он выполняет долг, рассчитывая на награду? Обидно…
Возможно, из-за этой обиды Дол упустил важную деталь. В последние дни он пришел к убеждению, что военный герой Шаскара, любимец армий, таинственным образом сбежавший из подземной темницы восемь лет назад, вернулся в те самые подземелья. Полководец был некоторым образом связан с намеченным вторжением. Возможно, даже руководил им.
Со своей стороны, Раф Винцер был не очень-то расположен делиться тем, что знал, ибо по ходу своей очень долгой жизни успел убедиться: сведения бывают куда ценней золота и бриллиантов. Поэтому он не стал рассказывать Долу Салиде – да и зачем бы ему? – что император согласился дать аудиенцию человеку, назвавшемуся Феллом Эроном Ли и бывшему, помимо прочего, некогда правой рукой того самого полководца Шаскары.
Невозможно стать мастером игры в уркват, не обладая сильной состязательной жилкой. Дол Салида устроил задержание старика Барта под предлогом того, что его взрослая дочь уклоняется от призыва, однако теперь начал подозревать, что старинный партнер по урквату вообще был не тем, кем его привыкли считать. Дол не питал никакой неприязни к воителю Шаскаре. Ему не было дела, насколько серьезным проступком тот рассердил императора. В конце концов, старый полководец верой и правдой служил Городу несколько десятилетий. Он был величайшим солдатом своего поколения, тут уж не поспоришь. Нет, чувства Дола Салиды были личного свойства. Он не мог простить старика Барта, который несколько лет водил его за нос, прикидываясь любящим отцом юной стекольщицы и ветераном из рядовых. Хоть Дол Салида и считал себя скромнейшим слугой Города, на деле он был человеком весьма гордым. И не собирался прощать того, кто его одурачил.
Так и вышло, что сложная смесь уязвленной гордости и любопытства побудила его утаить имя Шаскары. Оно так и не было произнесено. Вместо того чтобы доложить о нем Рафу, Дол Салида прихватил шедшего мимо солдата и отправился с ним в дворцовые темницы, чтобы лично изобличить опального полководца.

* * * 

Эмли с трудом продвигалась вперед. Одной рукой пытаясь поддерживать Барта, во второй она несла факел. Быстро идти никак не получалось. Девушку трясло от мысли, что в любой миг могли ворваться солдаты и схватить их, а то и вовсе убить.
Бартелл не открывал глаз, – казалось, все его силы уходили на то, чтобы хоть как-то переставлять ноги. Эм затравленно озиралась: куда прятаться, если кто-то все же нагрянет? Увы, они двигались сплошным каменным коридором, постепенно уводившим выше. Вниз, где находились темницы, Эм добралась легко. Потрясающая память девушки привела ее, словно по карте. Однако вода поднималась, а значит, той же дорогой выбраться уже нельзя. Пришлось двигаться неизведанными местами. Эмли только понимала, что они шли в правильном направлении: сквозь подземную вонь время от времени пробивались струйки свежего воздуха.
Эм терзалась жутким чувством вины: ей казалось, будто все случившееся с отцом произошло из-за нее. Она разматывала назад цепочку событий, приведших их сюда. Нападение на старую конюшню, где они прятались, бегство от пожара, появление Эвана, поджог Стеклянного дома, смерть несчастного Обтрепы, посещение архивестницы, стычка с сыном купца, кончившаяся утратой вуали… До этого она жила в блаженном неведении, уверенная, что Бартелл сумеет защитить ее от любых жизненных передряг. Думала ли она, что очень скоро сама станет его защитницей? Сил было слишком мало. Эмли чувствовала себя болезненно уязвимой.
Она весьма смутно представляла себе могущественные внешние обстоятельства, направлявшие их жизни. Знала одно: то, что полуживой Бартелл плелся из последних сил по вонючему тоннелю под Городом, было неправильно. Правильно – чтобы он возглавлял восстание против злого императора и чтобы герой Фелл Эрон Ли стоял с ним плечом к плечу…
Ей впервые хотелось, чтобы они с Бартеллом вновь оказались в Чертогах. Уж там-то она знала, как выживать, и наверняка спасла бы его. А вот выберутся они из этих коридоров – и она растеряется среди солнечного света. Она даже не знала, где они выйдут наружу – внутри дворца или за пределами. В любом случае необходимо найти убежище, и как можно скорей.
К Бартеллу вроде бы начали возвращаться силы. Он стал держаться прямей и уже меньше опирался на ее плечо. Потом даже попытался высвободиться из рук дочери.
– Я в порядке… – пробормотал он. – Пусти, девочка… Где мы?
– Не знаю, – честно ответила Эмли. – Но я чую свежий воздух. Значит, правильно идем.
– Какой день сегодня? – вдруг спросил он.
Эм замялась. Казалось, она удирала от дозорных самое меньшее неделю назад. Вряд ли она провела под землей более суток, только эти сутки выдались длинней целой жизни.
– Пир призывания, – наконец проговорила она.
– Полдень уже миновал?
– Не знаю.
– Нам надо попасть в казармы Четвертой Имперской. – Барт стал озираться, словно нужное здание должно было вот-вот появиться. – Они во дворце… Им заступать с полудня… Надо попасть туда, пока их не развели на посты!
– Мы эти казармы никогда не найдем… – только и сумела пробормотать Эм, в изумлении глядя на старика.
– Надо попытаться! – зарычал он в ответ.
– Нам надо спасаться! – настаивала она. – Надо выбраться отсюда и спрятаться!
На самом деле ей хотелось сказать совсем другое. «Куда тебе возглавлять армию! Ты же на ногах не стоишь! Они только посмеются, а то и убьют тебя за нахальство…» – вот что ей хотелось сказать.
Однако вслух она лишь повторила:
– Надо найти выход наружу. Потом залечь и ждать темноты. И тогда, может быть, мы доберемся…
– Куда, солдатик? – спросил Бартелл. Голос прозвучал жестко, да и в лице проявилось что-то от человека, водившего в бой войска. – Что бы сегодня ни произошло, я все равно не увижу, чем кончится дело. Я это печенками чую… Если Фелл убьет Ареона, в Городе воцарится хаос. Понадобится сильный человек, способный всех возглавить, такой, чтобы армии опять зашагали в ногу. Может, это будет Марцелл… Боаз… еще кто-то из полководцев… не знаю уж, кто там сейчас на какой должности. Может, даже и Фелл, если останется жив. Но пока все будет вариться, я в сторонку не отойду. Ты – другое дело. Оставайся здесь, для тебя тут вправду может быть безопасней. Ты у нас мастерица прятаться в темноте… – Прозвучало это почти как оскорбление. – Но что до меня, я пойду в Цитадель и вверю себя воле богов!
– Хорошо сказано, друг мой, – прозвучал голос.
Эмли так и попятилась: из темного тоннеля прямо к ним шел молодой солдат, рослый, мускулистый, вооруженный очень острым мечом. Говорил, однако, не он, а другой человек, шедший за ним, – старый, с глубоко посаженными глазами и большими белыми усами на жестком лице. Он хромал и опирался на палку.
– Вот уж не ожидал встретить тебя здесь, Дол Салида. – У Бартелла вырвался вздох. – Ты тоже вознамерился меня убить?
– Я еще не решил. Хотя для безобидного отца юной стекольщицы ты успел нажить многовато врагов. Так это и есть твоя дочь Эмли? Она-то почему здесь?
– Она – смелое дитя. Хотела спасти меня от пыток в застенках.
– Воистину смелое. – Дол Салида с одобрением кивнул.
– Так что ты намереваешься предпринять, Дол?
– А ты что, Шаскара?
– И давно ты знаешь, кто я такой?
– Ты неплохо дурачил меня, старый друг. Признаться, я в смущении, ведь сбор информации – мой хлеб, а я и понятия не имел, что каждую неделю режусь в уркват с предателем Города!
– Предатель или нет – это с какой стороны посмотреть.
– Отнюдь нет, дружище. – Дол Салида покачал головой. – Всякий причастный к заговору против императора – предатель. Все просто!
– Город гибнет, – сказал старый полководец. – Из-за того, что верх в нем взяло зло. А я обязан сперва Городу, Бессмертному же – лишь во-вторых.
– А ты вполне уверен, что не ослеплен жаждой отмщения? – спросил почти дружески Дол Салида, прохромав поближе. – Я способен это понять. Бессмертный весьма неласково с тобой обошелся. Но суть от этого не меняется: он – император, и мы должны повиноваться ему. Стало быть, ты – предатель, а предатели подлежат смерти. – И он сделал знак юному воину. Тот поднял меч.
– Только дочку мою не трогайте, – с отчаянием произнес Бартелл. – Пожалуйста.
– Я позабочусь, чтобы с ней все было хорошо. – Дол кивнул. – Это не ее битва.
– Нет, – выдохнула Эмли и приготовилась метнуться под меч.
На что ей жизнь, если не станет Бартелла?
Каково же было ее изумление, когда молодой солдат вдруг перевернул свой клинок и протянул его старому полководцу рукоятью вперед, припав на колено прямо на грязный пол:
– Государь Шаскара! Вот мой меч, вот моя жизнь! Приказывай!

41

Нужно спуститься еще на уровень, – сказал Элайджа.
Согласно картам, которые он теперь хранил в памяти, имелся только один вход в Цитадель. Несомненно, были и другие, но тратить время на их поиски они позволить себе не могли. Известный же вход располагался с западной стороны дворца; на большинстве планов он был отмечен как «Порфировые ворота». Незнакомое слово накрепко засело в памяти юноши. Он все гадал про себя, что бы оно могло значить.
Он вел Индаро и Гаррета по длинному коридору. Двигались бегом: было ясно, что их занесло на какой-то из главных путей передвижения по дворцу, а значит, в любой момент могло дойти до драки.
Заметив по левую руку вход на лестницу, Элайджа помчался вниз. Воины не отставали. Спустившись, они услышали топот марширующих ног, и в поле зрения появился отряд десятка в два солдат.
Деваться было некуда, оставалось только попятиться. Индаро живо загнала Элайджу наверх по ступенькам, сама же повернулась навстречу отряду. Гаррет встал рядом. Численный перевес был не на их стороне, но лестница попалась узкая – солдаты могли подниматься не более чем по двое. Индаро с Гарретом имели то преимущество, что находились выше и к тому же дрались с бешенством отчаяния. Первых двух противников они уложили без особых хлопот. Даже Элайджа быстро сообразил, что это были не закаленные в боях ветераны, а юнцы лет шестнадцати-семнадцати, то есть еще моложе его, – новобранцы, совсем недавно поставленные в строй. Чистенькие мундиры, блестящие сапоги и оружие…
– Это не Дикие Коты! – Гаррет вспрыгнул на ступеньку повыше.
Элайджа нервно покосился наверх и подумал: «Нельзя допустить, чтобы нам перекрыли отход!» Он увидел, как начальник переговорил с кем-то из солдат и тот убежал. Очень скоро по дворцу эхом разнеслись удары гонга. Элайджа побежал наверх, в направлении главного коридора. Глянул вправо-влево. Пока никого, но он знал: вот-вот появится подкрепление и насядет на них.
Ниже, на лестнице, Индаро рассекла горло очередному юнцу. Гаррет привел своего противника в беспомощное состояние ударом в пах.
– Бежим! – заорала она, и оба кинулись вверх по ступенькам.
Чтобы начать погоню, солдатам пришлось перелезать через тела убитых. Это дало беглецам еще несколько бесценных мгновений.
– Сюда! – Элайджа во всю прыть рванул по коридору, потом в переход и в другой коридор.
Тот кончился дверью; выбора не было – пришлось ее миновать.
Они оказались в величественном зале, украшенном каменными статуями. Всюду было полно книг. В противоположной стене виднелись три двери. Элайджа заколебался – какую предпочесть? Карты замелькали у него в голове: лабиринты тоннелей, ворот, лестниц, залов.
– Куда дальше? – задыхаясь, спросила Индаро.
Позади гудел гонг, слышались крики и топот бегущих ног.
Слишком поздно! Одна из дверей в дальней стене распахнулась навстречу, в зал хлынули воины в черном с серебром. Элайджа оглянулся. Из пройденного ими коридора спешили такие же. Юноша покрепче захлопнул дверь и попятился в угол. Индаро с Гарретом перевернули тяжелый дубовый стол и отступили за него.
Воины в черном ждали распоряжений.
– Брать живыми! – громко объявил их начальник, краснолицый здоровяк. – Приказ Марцелла!
Солдаты приблизились к беглецам с должным почтением: по четверо зараз. Один перепрыгнул стол – и был непосредственно в прыжке пронзен мечом Гаррета. Для этого Гаррету пришлось вытянуться вперед, и в этот момент на него напал второй солдат, нацеливший удар ему под поднятую руку. Гаррет качнулся вбок, меч с шорохом прошел мимо тела и воткнулся в горизонтально торчавшую ножку стола. Индаро отбила удар в шею, поднырнула под свирепый взмах клинка, метившего по голове. Первому нападавшему она ткнула мечом в глаз, но равновесия восстановить не успела – второй, огромный и рыжеволосый, проткнул ей бедро. Заливаясь кровью, она упала на колено. Потом вскочила и выпустила рыжему кишки.
Элайджа между тем убедился, что эти солдаты – не чета давешним юнцам. Они дрались ничуть не хуже Гаррета с Индаро и были, в отличие от них, свежими и полными сил.
«На сей раз нам не выжить, – подумал он, отскакивая туда и сюда за спинами друзей. – Сейчас нас схватят и потащат на пытки».
А ведь Индаро предлагала ему, дураку, остаться в той комнате. Смерти он не боялся. Пытки – совсем другое дело.
Элайджа прекрасно понимал, что двое его защитников продержатся считаные мгновения. Он бросился вперед. Никакого опыта обращения с оружием у него не было, но все-таки он подхватил меч, выпавший из мертвой руки.
Индаро тем временем убила еще одного воина. Казалось, рана только придала ей сил и быстроты. Она сражалась как одержимая. Свалила еще одного и разразилась пронзительным боевым кличем, от которого у Элайджи кровь в жилах застыла.
Единственной причиной, по которой их до сих пор не одолели, было удачное расположение перевернутого стола. Начальник воинов взревел, приказывая его оттащить. Но стоило кому-то из врагов схватиться за ножку стола, как Элайджа что есть силы рубанул его по руке, почти отделив кисть. Место раненого тотчас занял другой. Воодушевленный Элайджа бросился навстречу. Увы, на сей раз его меч бессильно скользнул по латам. Солдат схватил парнишку за горло и зло отшвырнул в угол.
Элайджа с размаху ударился о стену, сполз и остался лежать, корчась от боли. Потом недоуменно уставился на свою левую руку. Предплечье было согнуто под таким странным углом, что он даже не сразу признал собственную конечность. Боль распространилась из нее по всему телу, вырвав у него стон. Он ухватил сломанную руку здоровой, но от этого боль только усилилась. В глазах помутнело. Элайджа обмяк на полу, не в состоянии двигаться.
Потом раздался крик, кто-то отдал приказ, и сражение стихло. Элайджа со страхом поднял глаза. Почему они замерли? Что, все кончено? Вот расступились солдаты, и в комнату вошел человек. Элайджа увидел: он был одет как знатный вельможа и не имел при себе оружия. Уж не император ли это?
– Последние из предателей, – с удовлетворением сказал вошедший.
Он улыбался так, словно был чем-то очень доволен. Элайджа даже почувствовал, как успокаивается бешеный ритм сердца. То, что говорил вошедший, выглядело разумным.
«Предатели? – подумал Элайджа. – Кто тут предатели?»

* * * 

Индаро покосилась на Элайджу. Отметила опытным взглядом сломанную руку. Мальчишка он хрупкий: наверняка не сможет дальше идти. Надо бы ему сделать для руки косынку – уж это-то он, поди, знает? Потом она вспомнила: да это же его самый первый бой, прежде он сражений даже не видел. Откуда ему знать, что такое раны? Ладно, она потом о нем позаботится.
Она была очень спокойна. Каким тяжелым стал меч… Индаро опустила руку и увидела, что Гаррет сделал то же. Воины в черно-серебряной форме вытирали оружие и убирали его в ножны. Кто-то выводил наружу раненых товарищей, другие осматривали многочисленных убитых. Битва была кончена. Осталось навести порядок.
Человек, стоявший посредине, посмотрел на Гаррета:
– Как твое имя, солдат?
– Гаррет, – ответил тот, и взгляд черных глаз сместился дальше, не выказав интереса.
Индаро почувствовала, что должна немедленно что-то сделать, что-то сказать. Имелась некая причина, по которой они здесь оказались, но она ее не помнила.
– Я – Индаро Керр Гильом, – хрипло выдавила она. Голос звучал точно заржавевший от долгого молчания. – А ты кто?
Его брови поползли вверх.
– Марцелл Винцер, – сказал он. После чего добавил: – Не сестра ли ты Рубину?
Она кивнула, больше не пытаясь завести разговор. Как здорово: этот человек знал Рубина. Может, даже встречал его. Бой кончился, она была очень спокойна и испытывала благодарность к этому человеку, решившему все прекратить. Из-за чего дрались? Она не могла вспомнить. Посмотрела на мертвых и умирающих и решила: не иначе из-за какой-нибудь чепухи…
– Значит, это твой отец затеял вашу обреченную вылазку! Я-то думал, он от подобного уже отказался…
Индаро нахмурилась.
– Нет, – сказала она и подумала, что он был кругом не прав. Желая объяснить ему его заблуждение, она уже собралась рассказать все как есть про Мэйсона и Джила Райядо, про Фелла и полководца Шаскару, но тут в комнату вбежал солдат:
– Государь!
Марцелл повернулся к нему. Индаро заморгала и потерла глаза. Потом перехватила меч – медленно, словно пробуждаясь ото сна.
– Бессмертный! – крикнул солдат. – На него напали! В зале Императоров!
Вельможа тотчас направился к выходу из зала.
– Марцелл! – окликнул начальник солдат. – Этих троих куда, на допрос?
– Нет. – Вельможа приостановился. – Просто отпустить. – И вышел.
Воинство в черном и серебре потянулось за ним. Индаро смотрела, как закрывается за ними дверь. Когда с той стороны стукнул засов, она озадаченно повернулась к Гаррету…

Часть седьмая
Вуаль Гулона

42

Последняя армия петрасси расположилась южнее Города, в предгорьях величественного хребта под названием Стена Богов. Если бы военачальники надумали скрыть двадцатитысячное воинство от постороннего глаза, они бы вполне в том преуспели, ибо после полугода на одном месте, да большей частью под проливными дождями, армейская стоянка практически слилась с окружающей местностью. Серо-бурые точки людей, палаток, лошадей и припасов почти невозможно вычленить среди земляных осыпей, скал и кустарника. Некогда здешние холмы стояли роскошно одетые дубравами и буковыми рощами, но вечный голод Города давно уничтожил весь лес, оставив где почти непроходимые заросли кустов и подлеска, где голые камни. Малиновый орел, беспечно паривший среди дождевых туч, мог бы и не заметить войско, разбившее лагерь на склонах. Другое дело, он наверняка услышал бы шум, производимый двадцатитысячным скопищем, даже в ночи.
И конечно, орел наверняка уловил бы запахи. Между передовыми порядками окопавшейся армии и южными равнинами Города валялись тысячи истлевающих тел – немые и страшные свидетельства усилий Города, стремившегося отвоевать у петрасси жизненно важные территории. Однако захватчики, невзирая на тяжкие потери, с угрюмым упорством отстаивали занятое. Так что армии Города, выдохшиеся и отчаявшиеся, были вынуждены отойти назад, под прикрытие каменных стен.
Время близилось к полудню. Утро занялось, по обыкновению, хмурое и дождливое. В срединной части лагеря в палате сидел человек и писал при свете фонаря. Хейден Ткач, предводитель последней великой армии, противостоявшей Городу, ежедневно сочинял письма жене. Порой – совсем короткие, торопливые; простые записки, долженствовавшие лишь показать, что он еще жив. Но зачастую, вот как сегодня, он использовал выдавшееся время, чтобы поведать милой Анне о событиях предыдущего дня, о сплетнях среди молодых военачальников и даже о развертывании войск; он особо заботился о том, чтобы письмо, написанное сегодня, не отправлялось раньше завтрашнего утра. Еще не хватало, чтобы жене сообщили о его гибели, а следом прибыло жизнерадостное послание, отосланное накануне!
На лист толстой писчей бумаги шлепнулась крупная капля, и Хейден выругался. Снял очки, посмотрел вверх и выругался снова. Материал, из которого был сделан шатер, оказался до того крепким, что наверху благополучно собралось целое озерко дождевой воды, а матерчатый потолок провис самым угрожающим образом. Полководец встал, взял свой меч, убранный в ножны и пристегнутый к поясу, и подпер рукоятью ткань потолка, чтобы разогнать воду. Снаружи тотчас послышались возмущенные голоса, ругань… Хейден улыбнулся, настроение сразу улучшилось. Вновь сев к столу, он поставил подпись, привычно увенчал ее росчерком и поднес письмо к теплу фонаря – просушить.
Шевельнулся входной клапан шатра. Широко улыбаясь, вошел брат полководца.
– Молодец, – похвалил Мэйсон. – Ты насквозь промочил Пьетера Арендта с подручными.
Они улыбнулись. Две семьи связывала долгая история, полная соперничества.
– Многовато у него развелось подручных, – сказал Хейден.
Мэйсон закашлялся.
– Тут, внутри, воздух дурной, – пожаловался он. – Светильник коптит.
Хейден только буркнул в ответ. Мэйсон подошел к столику в стороне и налил вина. Отпил хороший глоток, чтобы промочить горло, сел на складной матерчатый стул, поудобнее вытянул ноги и стал смотреть, как его брат сворачивает и запечатывает письмо.
Дождавшись, чтобы Джил Райядо уехал с Феллом и прочими из Старой Горы, Мэйсон Ткач собрал свои небогатые пожитки, сел в седло и в одиночку направился на юго-запад. Он ехал ночами, пробираясь через занятые противником земли, пока не достиг Одризийского гарнизона возле горы Гаргарон. Там он провел два нескончаемых дня, попросту убивая время, пока местный военачальник не подтвердил его личность и с благопожеланиями не отправил дальше, в Петрасскую армию, окопавшуюся в десяти лигах к югу.
И вот наконец наступил день, с которым у них были связаны столь обширные планы. Взрывчатка лежала наготове. Все распоряжения были отданы. Теперь оставалось ждать.
Мэйсон поудобнее устроился на стуле. Он ждал добрых сорок лет – еще несколько часов погоды не сделают.
Его брат положил письмо на стол, любовно погладил. Потом поднял глаза на Мэйсона. Двое мужчин не были отмечены сходством. Хейден, старший, был рослым, сутулым, с повадками ученого книжника. Бывалым воякой выглядел как раз Мэйсон – коренастый, мощный в плечах. Хотя солдатом он не был уже очень давно.
– Значит, у тебя совсем нет сомнений, – сказал Хейден, и это не было вопросом.
– Зато у тебя – сплошные.
– Я их высказываю только тебе и с глазу на глаз, а не при людях.
Мэйсон кивнул.
В палатку вошел солдат и отряхнулся, точно мокрая собака. Хейден, которого обдало каплями, нахмурил брови.
– Прости, господин, – сказал помощник. Впрочем, он вовсе не выглядел виноватым. Может, он как раз стоял снаружи и угодил под тот поток. – С севера человек прискакал.
– Веди его сюда.
Помощник кивнул и ушел обратно под дождь.
– Я все-таки думаю, – проговорил Хейден так, словно и не было перерыва в разговоре, – что Марцелл, став императором, почти наверняка запросит мира. Так утверждает множество источников, включая и архивестницу.
– Почти наверняка, – повторил Мэйсон. – Сколько тысяч жизней зависит от этого «почти»? А ведь речь идет о наших народах. Слишком поздно, братец. Уже разрушены города, царства и народы стерты с лица земли. Выкошены целые поколения. Народ петрасси на грани уничтожения. Наши друзья-одризийцы мрут как мухи, их женщины скрываются по чужим землям. Помнишь, я ведь жил во дворце Льва? В живых осталось не более двух сотен туоми…
Его голос охрип от нахлынувшего чувства. Некоторое время он молчал. Потом уже спокойнее напомнил брату:
– Я знаю Марцелла. И не думаю, что готов согласиться с такой оценкой его как человека.
Хейден нахмурился и прижал палец к губам. Мэйсон умолк. Снаружи стояла напряженная тишина: солдаты прислушивались к их разговору. Потом за матерчатыми стенами произошло движение, раздались голоса. Откинулся входной клапан, появился помощник. Он привел с собой парня в кожаном костюме для верховой езды и в непромокаемом плаще с капюшоном. Даже скорее мальчишку – худенький, бледный, соломенные волосы прилипли к голове. Дождевая вода стекала с него ручьями. Он с сожалением посмотрел на дощатый пол, где уже образовалась лужа.
– Ну и?.. – спросил Хейден.
– Это Адельм, господин, – представил помощник. – Одризийский конный разведчик. Я ручаюсь, он тот, за кого себя выдает.
– Что скажешь, Адельм?
– Прозвучали тревожные гонги, господин, – ответил всадник, по-прежнему глядя в пол. – В Алом дворце.
– Давно ли?
Разведчика этот вопрос явно поставил в тупик. Хейден невольно спросил себя: и это, небось, лучшее, что осталось у одризийцев?
– Ну… Прежде, чем я выехал, господин.
– Ты выехал сразу? – Хейден подавил раздражение.
Юноша кивнул. Шмыгнул носом и вытер его рукавом.
– И скакал со всей поспешностью?
– Да, господин.
– Спасибо тебе, Адельм, – сказал Хейден и повернулся к помощнику. – Проследи, чтобы его накормили и благополучно препроводили к своим. И вот еще что, Тайлер…
– Слушаю, господин. – Помощник остановился.
– Почему с новостями к нам первым подоспел одризиец, а не кто-нибудь из наших?
– Не знаю, господин. – Тайлер, кажется, хотел пожать плечами, но спохватился и смазал движение. – Быть может, наших разведчиков перехватили…
– Как думаешь, можно верить этому мальчику? По мне, он сущий простачок.
– Он вправду тот, кем назвался, господин. – На сей раз Тайлер плечами пожимать не стал. – Может, одризийцы выбирают людей в разведчики не за проворство мысли, а за ловкость в седле.
Хейден хмыкнул и покосился на Мэйсона.
– Времени до полудня еще достаточно. – Мэйсон посмотрел на часы на столе. – Мы можем и подождать подтверждения.
Полководец покачал головой. Поднялся и вновь схватил пояс с мечом. Застегнул его на бедрах и вышел из палатки под частый дождик. Пьетер Арендт с братьями и помощниками, прятавшиеся от сырости под навесом, повернулись в его сторону. Он заметил, как люди стали поднимать голову, расправлять плечи. Приглушенные разговоры повсюду начали стихать, потом смолкли совсем: солдаты увидели своего полководца и поняли, время настало! Из серой мглы возникли предводители подразделений: они смотрели на него, ожидая приказов. Некоторые держали под уздцы коней, свежих, только что оседланных.
Хейден огляделся. Сквозь дождевые облака пробивался скудный солнечный свет – впервые за долгие дни. Можно ли было считать его добрым предзнаменованием?
В ясную погоду отсюда сразу на три стороны открывался дивный вид, один из чудеснейших на земле. К западу лежало море – зимой серебристое, как аспидный сланец, а в летнюю жару темное, точно вино. К востоку простирались равнины с их травостоем и пасущимися табунами. Севернее раскинулся величайший Город этого мира.
Хейден посмотрел на север. Силуэты Города были едва различимы.
«Он лежит на мертвой равнине, точно высохший струп», – пришло в голову полководцу.
– Тайлер…
– Слушаю, господин.
– Приказываю снести нижнюю дамбу.
Помощник кивнул и исчез в серой дождевой дымке. Последовала долгая тишина. Люди ждали. Лошади топтались, ржали и фыркали. Потом до самого неба взвилась внезапная вспышка. Плюясь огнем и шипя, она разорвала влажную пелену. Зловещее желтое зарево превратило обращенные вверх лица солдат в маски мертвецов.
– Готовьтесь к выступлению, – приказал полководец.

* * * 

Фелл Эрон Ли провел в Городе две долгие ночи. Он и внутрь-то попал не без некоторого труда. Все крупные ворота были наглухо заперты ввиду приступа бдительности, последовавшего за мясорубкой в Малом оперном театре. Торговцам, чужестранцам и даже простым горожанам приходилось дожидаться, иногда и по несколько дней, прежде чем их неохотно пропускали через ворота; привратники были мрачными и подозрительными.
С соратниками Фелл расстался примерно в лиге от стен и поехал дальше один. К своему удивлению, он увидел перед воротами целый палаточный городок. Тысячи людей расположились под дождем, ожидая разрешения войти. Фелл предъявил стражникам особые бумаги, раздобытые Сароан, после чего несколько часов переминался с ноги на ногу под прохудившимся навесом. Удостоверившись, что он вправду тот, за кого себя выдавал, стражники пропустили его, даже не извинившись.
Фелл остановился в Джервейне, в небольшой чистенькой гостинице. Там он никогда прежде не бывал. Днем отсиживался в своей комнате и в основном спал, а вечерами прогуливался по улицам Рая; один раз он, не подозревая о том, вышел, как когда-то Индаро, на площадь перед белым храмом, откуда открывался несравненный вид на Щит.
На рассвете его второго утра в гостинице в дверь негромко постучали.
– Кто там? – спросил Фелл.
– Сэми, – ответил тихий голос.
Фелл распахнул дверь. Они с Брогланом улыбнулись, даже не зная, что и сказать: столько всего! Глядя на Эвана, Фелл почувствовал, как впервые за долгое время отпускает мучительное напряжение. Если с ним будет Эван Квин Броглан, шансы на успех возрастут во много раз.
Тут до него дошло, что солдат все еще считал его своим начальником. То есть задавать вопросы следовало именно ему. И он спросил:
– Ты сразу узнал меня, когда начинал служить в Диких Котах?
– Нет, позже… – Броглан фыркнул. – Ты ведь, сукин сын, так изменился! Мы стояли в Коппербёрне, помнишь, там еще были такие деревья? Я в дозоре стоял… Смотрю, ты идешь с тем полководцем, ну тем… ушастым… на меня, ясен пень, никакого внимания, кто я такой, чешете себе о завтрашних действиях… А я бац – и твой голос узнал. Потом при следующей встрече в глаза посмотрел – таки охренеть, Эриш! Аж морозом по коже… Сам-то ты к простому рядовому присматривался?
– Я твое имя увидел в списке новичков, – чувствуя некоторое смущение, сказал Фелл.
Действительно, почему после всего, через что они прошли, он не заговорил с ним об их общем прошлом? Уж кому-кому, а Эвану, живя под маской, мог бы и довериться.
– Почему ты взял фамилию Броглан?
– Меня усыновили. В десять лет.
– А что с остальными нашими?
– Парр и Ранул мертвы. Рийс – наш человек во дворце. Он теперь сотником в Тысяче. – Броглан тряхнул головой, удивляясь. – К нему прислушивается Марцелл… Ну, так он утверждает.
– В самом деле? – Фелл пристально посмотрел на него. – Ты что, в нем сомневаешься?
– В его храбрости – ничуть. Как и в его верности.
– Так в чем дело?
– Ему явно не нравится быть на вторых ролях. У него аж зудит – самому в герои охота.
– А что ему поручили?
– Отвлекающий маневр. Он должен пустить Тысячу по ложному следу. Пусть суетятся, желательно подальше от императора. А если мы провалимся – обратить своих Ночных Ястребов против императора и тогда уж прикончить его.
– Ничего себе второстепенная роль…
– Он тебе завидует. Ревнует. Еще с тех самых пор.
– Завидует? – У Фелла рот открылся. – Мне?
– Да мы же все, малолетки, хотели быть как Эриш! – Броглан расплылся в улыбке. – Такой весь уверенный, за что ни возьмется, все получается. Ранул тебя за это лютой ненавистью ненавидел, по крайней мере на первых порах. До собак. А Рийс с Парром вечно изобретали очередной план, как тебя опустить. Только куда им – при твоем-то везении…
– А ты?
– Я же совсем мелкий был. – Броглан тряхнул головой. – Лет восьми, что ли? Ты был моим героем. А потом взял и исчез. Мы все думали, что тебя небось прирезали в переулке… – Он нахмурился. – Надо было нам рассказать!
– Я не мог. Шаскара здорово подставился, когда увез меня и скрыл, кто я такой.
– Он подставился еще тогда, когда начал нас защищать.
– Ну и поплатился. У него всю семью уничтожили. Бессмертный… он не забывает обид.
– Ага, – мрачно кивнул Броглан. – Не он один.
И Фелла уже далеко не впервые окатило стыдом за то, что так долго откладывал исполнение обета, данного в юности. В отличие от Броглана: тот, самый младший из всех, не растерял с годами решимости, его ярость лишь крепла.
– Вот, значит, почему ты меня отослал тогда вместе с Индаро, – проговорил его старый друг. – Чтобы я воспользовался возможностью и попробовал убить императора! Только там у нас очередной двойник был…
Если бы это было правдой! Фелл отослал его совсем по другой причине: в глубине души он по-прежнему видел в этом мужчине былого мальчишку, которого следовало защищать… как и Индаро.
– Что с тобой было после того, как Индаро оставила тебя со сломанной рукой лекарям?
Броглан передернул плечами с таким видом, словно это не имело никакого значения.
– Она-то как? – с улыбкой спросил он.
– Да так же примерно.
Но на сердце Фелла легла тень при мысли об опасностях, которым она должна будет подвергнуться.
– Она пробьется. – Броглан как будто понял его. – С Гарретом на пару. Может, еще и до императора вперед нас доберется. Между прочим, – добавил он жизнерадостно, – не удивлюсь, если эту сволочь уже пришили! Так что нам останется только пойти напиться на радостях.
Несколькими часами позже Фелл сидел на деревянной скамейке во Дворе северян, скрестив в щиколотках вытянутые ноги и сложив на груди руки. Он зевнул, потом вздохнул. Они с Брогланом торчали в этом внутреннем дворе, за Вратами Мира, с самого рассвета. Все темы для болтовни были уже исчерпаны, зато оба всей шкурой чувствовали металлическую решетку, вделанную позади в белый камень стены; это заставляло воздерживаться от любого неосторожного слова, за которое они могли быть тут же схвачены и казнены. Так что обсуждать было, по сути, особо нечего. Их план казался примитивным до безобразия: подобраться к императору как можно ближе и убить его чем под руку подвернется. А что еще тут можно придумать?
У входа в Алый дворец их бумаги забрали на пристальное изучение, обоих обыскали на предмет спрятанного оружия. У Фелла был при себе тонкий стилет, вшитый в жесткую кожу камзола, и еще нож в сапоге. Сапоги было велено снять и вытрясти, однако нож, плотно вставленный в особый кармашек, остался необнаруженным. Броглан пронес с собой комочки ядовитого вещества, запрятанные в край полинялого красного камзола. Их приготовили союзники Джила из племени булдекки.
Этот двор с его тенистыми деревьями был одним из любимейших мест Фелла во всем Городе. Белокаменную стену украшали резные изображения волков и женщин-оборотней. Броглан никогда раньше здесь не бывал. Он рассматривал изображения, не веря собственным глазам. У женщин были клыки и мохнатые спины, но притом сливочно-белые груди. Они мчались сквозь джунгли, направляясь к стае ощерившихся волков. Зачем? Миловаться или убивать?
Фелл поднялся. Все последние дни если только он не сидел в седле, то предавался безжалостным упражнениям, чтобы поддерживать крепость мышц и спокойствие разума. От вынужденного сидения мышцы начали утрачивать гибкость. Он помахал руками и прошелся по дворику под моросящим дождем, борясь с искушением начать бегать на месте. Потом изгнал из мыслей разочарование и скуку, начал расслаблять шею и плечи. Шанс у него, скорее всего, будет только один. Нужно пребывать в полной готовности…
Он увидел, как вскинул глаза Броглан. Через двор шел дворцовый слуга и манил их рукой. Броглан поднялся, и вдвоем они последовали в сумрак дворцовых покоев. Слуга провел их запутанными коридорами, потом вниз на два лестничных пролета. Здесь залы были освещены факелами, сырой воздух отдавал плесенью. Фелл почувствовал косой взгляд Броглана, но не ответил. Он напряженно вбирал все окружающее: ширину коридора, высоту факельных скоб. И то, был ли вооружен лысый, одетый в белое слуга.
Они приблизились к деревянной двери, запертой на железный засов. Слуга отпер ее и прошел внутрь. Воины переглянулись и последовали за ним, каждый миг ожидая нападения. Они оказались в квадратной белой комнате, где стоял стол и несколько деревянных стульев. Стол был весь завален бумагами. Эта комната настолько вросла в тяжеловесную систему дворцовой бюрократии, что Фелл невольно улыбнулся.
Открылась другая дверь, вошел рослый мужчина, в котором Фелл узнал Боаза, предводителя Тысячи. Фелл уже наметил его как следующую жертву после Бессмертного, ибо только он мог реально оспорить у Винцеров императорский трон.
Боаза сопровождали двое солдат с мечами в ножнах.
Он посмотрел на вошедших, потом кивнул Феллу:
– Фелл Эрон Ли?
– Да, господин мой.
– А это кто? – Боаз указал на Броглана.
– Это мой помощник Гарвей.
– Помощник тебе не потребуется. Его проводят наружу.
Такой поворот они, конечно же, предусмотрели. В этом случае Броглану предписывалось правдами и неправдами задержаться во дворце как можно дольше, в надежде оказаться полезным Феллу.
Тот коротко кивнул. Броглан повернулся, чтобы идти.
– Погоди, солдат, – сказал Боаз. – Для начала снимите-ка оба рубахи.
Вот тут Фелл предпочел на Броглана не смотреть. Он сбросил на пол камзол, потом снял рубашку. Броглан последовал его примеру. Слуга, приведший их со двора, самым пристальным образом осмотрел у каждого грудь и спину, вглядываясь в многочисленные шрамы. Потом перевел взгляд на Боаза и покачал головой.
– У вас много почетных отметин, – сказал Боаз, и Фелл расслышал в его голосе нотки уважения. Он, в конце концов, сам был солдатом.
Они вновь оделись. Боаз кивнул слуге, и тот вывел Броглана из помещения.
– Наши источники утверждают, что ты объявил себя сыном Бессмертного, – сказал Боаз, и его голос стал жестким.
– Никак нет, господин! – вроде бы смутился Фелл, влезая в камзол и ощущая твердую полоску спрятанного клинка. – Я – сын Льва Востока, по крайней мере так мне рассказали. Я, вообще-то, не болтаю об этом, господин. Теперь я – верный сын Города и не цепляюсь за прошлое. Однако… – тут он опустил глаза, словно бы пряча стыд, хотя на самом деле прятал полное его отсутствие, – я разок напился в одной гостинице, как раз после разгрома Приморской… ну и ляпнул, что хотел бы убраться на свою настоящую родину, потому что Городу скоро кранты. Я на самом деле ничего такого не имел в виду, господин. Так… с языка по пьяни сорвалось… Меня еще спросили, помню ли я отца. Я сказал, что не помню, я ведь родился уже после того, как Бессмертный разгромил дворец Льва. Тогда кто-то и давай смеяться и говорить, что я, верно, ублюдок Бессмертного… – Он передернул плечами. – Это, господин, пиво во мне говорило, а вовсе не я.
Боаз смотрел на него без всякого выражения.
– А потом, – продолжал молоть языком Фелл, – я о том и позабыл, но кто-то, наверное, таки донес во дворец, ну и… – Он не закончил фразу. – У меня нет никаких притязаний, господин. Совсем не важно, кто был моим отцом. Я верно служу Городу. Думается, я это доказал…
– Тем не менее ты изменил свое имя, скрыв от Города, что мальчик Эриш стал Феллом Эроном Ли.
– Это Шаскара мне подсказал, – ответил Фелл, ненавидя себя самого и клянясь мысленно сквитаться за вынужденную измену Шаскаре, если только возможность представится. – Он думал, это меня защитит.
– Сын врага Города. Друг предателя Города. Очень неплохо… – задумчиво проговорил Боаз. – Выбрать отца было не в твоей власти, солдат, но вот друзей ты выбирать мог. И твой выбор был не самым разумным.
– Шаскара стал изменником спустя много лет после того, как мы с ним расстались.
– Есть у тебя какие-то доказательства, что ты – Эриш?
Фелл покачал головой.
– Родинки какие-нибудь? Памятки от покойной матери?
– Я не цепляюсь за прошлое, – повторил Фелл.
Боаз задумался. Он был очень худым, темноглазым и темнокожим, с густой россыпью оспин на лице. Еще Фелл обратил внимание на его необыкновенно длинные пальцы, постоянно сжатые, скрюченные, словно от пыток или болезни. Боаз был легендарным воином, хотя и не выезжал в поле вот уже лет тридцать.
– Твоя слава бежит впереди тебя, – после долгого молчания проговорил Боаз. – Где ты хотел бы служить теперь, ведь Приморской больше нет?
Вот когда Фелл встал в тупик. На сей счет он совершенно не думал, ибо не предполагал выжить.
– Пойду, куда пошлют, – ответил он невозмутимо.
И его опять повели лабиринтами коридоров. Фелл шел за Боазом, сопровождаемый двумя стражниками, и раздумывал о том, какими соображениями мог руководствоваться полководец. Как говорили, он был беззаветно предан императору. Однако, если не станет Бессмертного, он будет в числе первейших претендентов на трон. По планам Мэйсона, императором предстояло сделаться Марцеллу. Но Винцеры были со своим императором одного поля ягода, быть может, ничуть не лучше его, если не хуже. Сколько они ни беседовали с Мэйсоном, Фелл так и не вытянул из него ни полслова о том, кем он, Мэйсон, считал Высших. Лишь иногда он называл их «не совсем людьми», а то и вовсе «нелюдями». Сказал разок, что они – демоны. Чаще всего вопросы Фелла раздражали его, и он попросту сворачивал разговор, заявляя: «Высшие умирают от удара меча, как все люди. Как все простые люди…»
Фелла грызли смутные сомнения относительно заговора, в который он ввязался, но в одно он твердо верил: император не переживет сегодняшнего дня. И в этом состоял его, Фелла, первый и единственный долг. Если он преуспеет, потом предстоит принять много важных решений. Но это будет уже не его задача.
Фелл возблагодарил богов за то, что он и Броглан сообразили избавиться от клейма. Срезали вместе с кожей, заменив уродливыми рубцами, словно бы полученными в недавней ножевой драке. Мэйсон рассказал Феллу, что дворцовые чиновники разведали о клейменых, но не проникли в смысл выжженных отметин. Теперь Фелл гадал, додумался ли Рийс скрыть клеймо. Что ж, будем надеяться…
Они вошли в пределы зеленых стен Цитадели и двинулись широким, довольно круто поднимавшимся коридором. На дальнем конце позолотой на малиновом фоне сверкала дверь. Ее охраняли двое из Тысячи. Фелл посмотрел на них и решил, что здесь вход в какое-то важное место: куда попало тысячников на стражу не ставили. Он повел плечами, зримо представляя маленький нож, упрятанный на боку… его вес… ощущение рукояти в ладони…
– Зал Императоров, – объявил Боаз, отступая в сторонку.
Фелл огляделся. Они стояли в просторном чертоге, выстроенном в форме вертикального цилиндра, круглого и глубокого. Они вошли в этот цилиндр у самой макушки. По изогнутым стенам широкой спиралью вилась лестница, покрытая алым ковром. Освещенная сотнями факелов, она плавно сбегала к полу, красному и блестящему, точно свежая кровь. Здесь, в сердце дворца, витало ощущение жути. Оно окутало Фелла, точно смрадное, душное одеяло. Думать сделалось невозможно. Он тряхнул головой, надеясь избавиться от скверного чувства… и тотчас ощутил начатки головной боли. Осторожно вдохнув, он почувствовал вонь – пахло, как в склепе, который не открывали несколько веков. Желудок немедленно взбунтовался. Пришлось бороться с мощнейшим позывом тотчас бежать из этого места.
Через каждые две ступеньки на лестнице стояли тысячники. Фелл почти обрадовался при виде их угрюмых физиономий. Все же это были люди вроде него самого. Люди из плоти, крови и костей. И раз уж они как-то выдерживали в этом жутком зале, то почему он не мог?
Спустившись вместе с Боазом, Фелл понял, что никакой крови на полу не было. Зато красный ковер был залит водой, не доходившей даже до щиколотки. Другое дело, вода казалась маслянистой, она производила отталкивающее впечатление нечистоты, так что Фелл еле заставил себя ступить в нее. Однако пришлось, и он с плеском проследовал за Боазом на самую середину высокого зала.
– Жди здесь, – сказал полководец.
Пересек затопленный пол и исчез за дверной аркой, обрамленной каким-то материалом, отражавшим свет, подобно хрусталю. Фелл видел, как дробилось и множилось отражение Боаза, когда он под ней проходил.
Оглядевшись по сторонам, Фелл улыбнулся. В зале было около двухсот воинов, и все смотрели на него. Однако в расчет принимать стоило лишь двоих непосредственно у него за спиной. Фелл как бы ненароком повернулся к ним. Оба держали мечи наголо и стояли на расстоянии чуть больше длины клинка. Ничего: если император окажется от него в шести шагах или ближе, они все равно не помешают. На душе сразу стало веселей. Фелл даже задумался, не удастся ли прорубиться наружу.
Скрипнула дверь. Фелл сразу посмотрел на хрустальную арку, но там никого не было. Зато усилилась головная боль. Фелл сосредоточился на том, чтобы расслабить шею и плечи, заново ощутил силу рук и ног…
«А нож-то мне и не пригодится, – подумал он. – Я его голыми руками прикончу. Шею сверну. А потом, если буду еще жив, спину сломаю. Просто для верности…»
Из хрустальной арки появился мужчина. Прошел через зал и остановился шагах в десяти от Фелла.
Какое разочарование! Это был человек средних лет, высокий, светловолосый и бородатый. У него был вежливый взгляд не то ученого, проводящего жизнь среди книг, не то человека, играющего чужую роль. В общем, чистый лист. Он приветливо улыбнулся Феллу.
Очередной двойник!
Фелл отставил обуревавшие его чувства.
«Всего лишь еще одно препятствие, которое я должен одолеть, – сказал он себе. – Боаз меня проверил по-своему, и я прошел испытание. А теперь – еще одно. И вот тогда у меня будет шанс добраться до императора…»
– Государь… – сказал Фелл, почтительно склоняя голову.
– Мы уже встречались с тобой, Эриш, – спокойным и бесцветным голосом проговорил человек.
– Да, государь. Я был тогда ребенком, – ответил Фелл. И подумал: «Тогда у тебя был всего один глаз…»
– Люди творят из стекла чудесные вещи, – сказал мужчина.
Вообще-то, ни один его глаз на стеклянный не был похож. Оба – черные, и тепла в них – точно во взгляде черепа. Одно веко чуть нависало, словно человек собирался подмигнуть. Фелл смутно припомнил: а ведь Мэйсон говорил что-то о глазах… Но вот что?
Ужас и растерянность спутали его по рукам и ногам. «Он что, мои мысли читает?»
– Нет, я не читаю твоих мыслей, Эриш. – Мужчина улыбнулся. – Но я помню тебя в возрасте лет шести. Я тогда показал тебе отрубленную голову твоего отца. Она уже разлагалась и позеленела, но у тебя хватило храбрости не расплакаться. И я это запомнил, хотя на тот момент я только что потерял глаз и жестоко страдал. А ведь это твоя мать лишила меня глаза… Ты знал это?
Фелл силился думать, но головная боль была слишком мучительна. Светловолосый говорил понятные вещи… он был так дружелюбен… Феллу начало казаться, что он совершил чудовищную ошибку, явившись сюда.
Мужчина шагнул вперед и встал совсем рядом. Сквозь боль и смятение Фелл ощутил вонь, как если бы перед ним стояло нечто давно умершее и медленно истлевающее. Одежда «императора» была ужасно засалена, словно он носил ее всю жизнь. По телу Фелла пробежала такая судорога отвращения, что даже голова немного прочистилась. Эта тварь стояла совсем рядом… Он даже вспомнил, что расстояние имело значение, но вот какое?
Потребовалось все его мужество, чтобы не повернуться и не рвануть прочь.
– На самом деле ты не сын мне, ведь так, Фелл? – произнес светловолосый. – Мы оба всегда это знали. Ты, как и другие прежде тебя, явился меня убить. – Он помолчал, потом заговорил снова: – Нам известны все ваши замыслы. Твои друзья выдали тебя. Теперь вы все умрете, и очень медленно. Они будут приходить в эту комнату один за другим, ничтожные, маленькие заговорщики. Будут накидываться на меня – и отлетать. В точности как все эти крохотные народцы с их жалкими городишками бросались на Город и разбивались о его стены.
Казалось, он даже стал выше ростом. А Фелл снова был ребенком по имени Эриш. Он опустил голову и поднял руки к лицу, прикрывая глаза, налившиеся болью и недоумением… силясь спрятаться. Где-то в отдалении раскатился медный бас гонга. Еще и еще… Эхо слилось с пульсирующей болью в голове. Фелл вдавил правый указательный палец в то место, куда некогда попало острие пики. Иногда это давало хоть временное облегчение боли… Он надавил посильнее, и его разум стал проясняться.
Он вдруг вспомнил, ради чего явился сюда. Поднял взгляд… Тварь успела повернуться к нему спиной и уже шла к хрустальной арке. Фелл моргнул, стараясь вырваться из туманов, ватой окутавших его мысли. Сунул руку под камзол и нащупал гладкую рукоять кинжала. Какими неуклюжими сделались пальцы. Кинжал никак не хотел покидать ножны… Потом Фелл вдруг вытащил его одним плавным движением и, руководствуясь одной памятью тела, со всей силы метнул.
И увидел, как лезвие глубоко вошло твари в спину.
Никто его не остановил. Никто даже не пошевелился…
Император помедлил. Завел руку за спину, неловко вывернув локоть, и вытащил обагренное лезвие откуда-то из нижних ребер. Бросил его на пол и лишь тогда обернулся.
– Не убивать, – сказал он своим воинам. – Он нужен мне живым и целым.
Еще шаг – и его уже не было в зале.
Только тогда солдаты, кажется, начали снова дышать. Они зашевелились вдоль стен, словно восставая из ледяного сна. Фелл услышал у себя за спиной шепот металла по коже. Пробежав через зал, он подхватил маленький нож. И приготовился защищаться…

43

Стена воды из-за разрушенной дамбы с ревом пронеслась по склону, сметая все на своем пути. Деревья, пережившие не одно человеческое поколение, ломались, как прутики. Звери, еще остававшиеся в тех местах, – несколько тощих оленей и изголодавшихся лисиц – пытались убежать от потока, но были захвачены им и погибли. Там, где он прошел, не осталось ничего, кроме оголенных скал и мертвой земли.
Обращенная на юг стена Города называлась Неколебимой. Возведенная на пике могущества молодого Города, она высилась, точно символ самоуверенной власти, вот уже девятое столетие. Она бросала недвусмысленный вызов королевствам юга, разбогатевшим на торговле и гордым воинской силой. Неколебимая стена заменила более старую, называвшуюся Неуязвимой и расположенную в четырех лигах к северу. Местами она достигала высоты более чем в сорок пядей, у основания была толще, чем у вершины, с выступающими башнями через каждую сотню шагов. Ее сложили из глыб известняка, обтесанных с таким искусством, что не потребовалось и связующего раствора. В стене имелись всего одни ворота. Считалось, что взять ее невозможно. Во всяком случае, за почти тысячелетнюю историю ее не пробивали ни разу.
Солдаты, стоявшие в тот день на бастионах, были последние оставшиеся от Четырнадцатой Неземной пехотной, прозванные лопатоголовыми. Они несли дозор с самого рассвета и, по солдатскому обыкновению, ворчали вовсю. Жаловались на плохую еду и прискорбное отсутствие припасов, особенно в части оружия и доспехов. И вообще, чего ради приставили их торчать на стене, которая и в присмотре-то не нуждается?
Ругали военачальников, погоду и в особенности лентяев «семерок» – солдат Седьмой легкой пехотной, которые должны были сменить их к полудню, но необъяснимым образом задерживались. А чего стоила отмена выдачи пива! И эти Ночные Ястребы, чье место они заняли всего несколькими днями ранее, когда этих навозников возвысили неизвестно за какие заслуги, переведя в состав Тысячи…
Солдаты не видели, как мчалась на них стена воды. На Город навалилось серое облако, дождь не позволял ничего рассмотреть дальше нескольких шагов. Однако они услышали рев приближавшегося потопа – и по одному замолчали. Сперва им показалось, что вдали гремел гром, но громовой раскат не бывает таким долгим. Еще этот звук можно было сравнить с гулом копыт атакующей конницы, но даже у конников точно хватило бы ума не бросаться в атаку на стену Города. Когда же наконец волна вырвалась из тумана и дождевой пелены, люди глазам своим не поверили. Многие умерли, так и не поняв отчего.
Водяная стена, оказавшаяся выше каменной, налетела со скоростью раза в два выше, чем у лошади на галопе. Всех стоявших наверху мгновенно смело. Сама же Неколебимая подалась, застонала и рассыпалась во множестве мест, хотя некоторые башни и выдержали первый удар.
Столкновение в какой-то мере ослабило поток, но не остановило. Вода ринулась дальше. Достигла Неуязвимой стены и хлынула через нее, неся ветки, бревна, мусор, – все подхваченное по пути сделалось разящим оружием. Гибло все. Хижины бедноты в Баренне и Бурманском конце просто сметало, люди пропадали под руинами или тонули. Вода пользовалась любой лазейкой, чтобы уйти вниз. Сливные тоннели вновь оказались затопленными, несусветный потоп доконал остатки древних механизмов, сгубил последних немногочисленных жителей подземелья.
К тому времени, когда поток добрался до Алого дворца, он успел подрастерять свою силу. Перепуганная стража с облегчением наблюдала за волнами, безобидно плескавшими на стены у них под ногами.
Когда вновь послышался гром, его вначале отнесли на счет дальней грозы. Никто не сообразил, что это синие взорвали вторую запруду.

* * * 

Крутанувшись на каблуке, Фелл развалил лезвием ножа подбородочный ремень на шлеме у одного солдата и тем же движением глубоко располосовал горло второму. Его обрызгало горячей кровью. Два воина еще падали, когда он выхватил у кого-то меч и с наслаждением услышал рев ярости, вырвавшийся у товарищей убитых. Сами тысячники были стреножены приказом не калечить жертву. Было похоже, они настолько боялись своего государя, что не отваживались даже синяк Феллу поставить.
Он, впрочем, знал, что все равно не продержится долго. Считаные мгновения спустя его просто сомнут числом.
Фелл вертелся волчком, рассекая, вспарывая, полосуя… Он должен был безостановочно двигаться и не мог позволить себе роскоши сделать выпад в глаз или в пах. Он орудовал мечом, зажав рукоять в обеих ладонях, и клинок не останавливался ни на секунду.
– Остановите его! – прозвучал низкий голос. – Немедленно!
Фелл улыбнулся про себя. Какой восторг был ощущать их бессилие. А как они матерились, пытаясь скрутить его и при этом не особенно помять! Где-то вдали снова прогудел гонг. Уже второй. Они ухали одновременно, выбивая сложный перемежающийся ритм, становившийся все быстрее. Фелл даже задумался, не он ли тому причиной.
Рукоять кинжала вскользь задела его по голове, и он споткнулся. Падать было нельзя, и он не упал. Танцующим движением ушел вбок и вперед, по ходу снеся кому-то полголовы и увернувшись от воющей жертвы. Спасибо богам льда и огня – оружие тысячников наточено было отменно…
– Убить его! – яростно закричал кто-то, но низкий голос тут же перебил:
– Вы слышали приказ?!
Фелл заулыбался, счастливый.
– Окружить его! – отдал новую команду тот же голос. – Сомкнуть щиты!
Окруженного со всех сторон Фелла прикрывали тела павших врагов. Воспользовавшись мгновением, он сам подхватил с пола щит и устроил его на руке.
– Ну? – спросил он. – Кто следующий?
Огляделся и не торопясь взошел на два поваленных тела. Вокруг зарычали, ибо это было оскорбление, но приказ есть приказ – Фелл больше не мог выманить их против себя поодиночке.
Они выстроились в ровный круг, составив из щитов сплошную стену. Потом круг начал неумолимо сужаться. Он знал: короткое торжество кончилось. Сейчас его свяжут и потащат за хрустальную арку навстречу какой-нибудь кошмарной судьбе, что приготовил для него император.
И все-таки он еще сможет убить эту тварь. Ему хватит мгновения…
И тут в самом воздухе что-то переменилось. Иные из нападавших подняли голову и посмотрели вверх. Фелл тоже отважился вскинуть глаза. Оказывается, наверху лестницы воины Тысячи столкнулись с новым противником. Он услышал треск, лязг, скрежет оружия… сверкнула летящая сталь… и в факельном свете вспыхнул струящийся поток рыжих волос.
Индаро!
Балансируя на спине поверженного врага, Фелл набрал полную грудь воздуха.
– Коты! Дикие Коты! – взревел он что есть мочи. – Ко мне!
Сверху раздался пронзительный улюлюкающий вопль. Потом снова… Дух Фелла так и воспарил.
Затем с верхней площадки свалилось тело воина. Отягощенный полным вооружением, грохоча латами, он приземлился прямо на своих товарищей, смыкавшихся вокруг Фелла. Несколько человек рухнуло на пол. Кольцо на долю мгновения разорвалось.
Фелл невесомым прыжком перелетел через раненых и убитых и рванулся к хрустальной арке – по следу императора.

* * * 

Индаро угрюмо рубила и колола, неловкая от усталости и боли. Она отбила выпад, по ходу дела развалив нападавшему шею, но рыжебородый солдат ударил ногой, сбив ее на пол. С проворством отчаяния Индаро перекатилась, угодив под ноги еще одному, и тот споткнулся, попав прямо под смертоносный удар рыжебородого. Индаро же, вскочив, подхватила с ковра чей-то меч и ударом в шею добила его.
Броглан что есть силы отбивался от двоих. Индаро бросилась выручать и сразу разнесла гортань кому-то из солдат – тот свалился, тщетно пытаясь вздохнуть. Вертанувшись на каблуке, она вогнала один клинок в брюхо нападавшему, вторым отбивая секущий удар его приятеля. Броглан покончил с ним, располосовав ему живот.
Все втроем они очистили площадку и вступили на лестницу. Гаррет с Брогланом начали пробиваться вниз. Ширины лестницы хватало только для двоих, так что Индаро на некоторое время оказалась не у дел. Она посмотрела вниз. Это был высокий и круглый зал, весь кроваво-красный. На ступенях полно солдат. И там тоже шла битва. Присмотревшись, она не поверила своим глазам… Неужели и правда Фелл? А потом раздался клич, от которого у нее выросли крылья.
– Коты! Дикие Коты! – знакомо проревел Фелл. – Ко мне!
Запрокинув голову, она завопила в ответ:
– Коты!
Значит, Фелл был жив. Они дружно рванулись на выручку. Индаро услышала, как Гаррет с Брогланом закричали и с новыми силами насели на врагов.
Желая хоть как-то принять участие в сражении, Индаро подхватила брошенный меч и метнула его через головы в защитников лестницы. Металл лязгнул о металл, раздался крик боли – и какой-то солдат, перевалившись через перила, полетел вниз. Раздался грохот, потом яростные крики. Индаро в восторге улыбнулась и подняла еще один меч. На сей раз бросок был прицельным. Он угодил в солдата прямо за спинами тех, что дрались с Брогланом и Гарретом. Тот начал падать вперед, чуть не унеся стоявшего перед ним. Броглан не стал терять времени даром и ткнул потерявшего равновесие тысячника под подбородок. После чего поставил ногу ему на плечо и отшвырнул на врагов, толпившихся на нижних ступеньках. Еще двое полетели с ног, в рядах телохранителей ненадолго наступила сумятица. Гаррет и Броглан плечом к плечу спустились еще на несколько ступеней.
Индаро перебежала площадку, вернулась к двери и выглянула в коридор. Нигде никого! Она свела и с усилием захлопнула двери. Они сомкнулись со стоном, не иначе отвыкнув двигаться. К сожалению, они не запирались изнутри, так что Индаро одно за другим подтащила три вражеских тела и навалила их под дверь в надежде, что это хоть как-то помешает створкам открыться. Ни на что больше сил не хватало.
Она бегом поспешила обратно к лестнице. Что там, внизу? Фелла не было видно, а солдаты вереницей убегали в какую-то дверь. В отчаянии от того, что никак не удавалось пустить в ход клинок, Индаро поспешила за своими друзьями. Это была величайшая битва в их жизни!
– Гаррет, отойди, я тоже хочу! – заорала она, перекрывая шум. – Дай сменю!
Он будто не услышал и продолжал биться – неуязвимый и, похоже, неутомимый. Ну и мужик! Сегодня он довольствовался какими-то крохами и очень скудным отдыхом, дрался чуть не весь день – и ведь ни царапины. Индаро завороженно следила за ним. Сверкающий меч, скупая грация точных движений…
А потом время словно замедлило бег. Она очень ясно видела тот судьбоносный удар. Вот меч Гаррета столкнулся в воздухе с вражеским. Разлетелись искры. И меч Гаррета сломался. Индаро смотрела, как половинка клинка, неторопливо крутясь, взлетела высоко над головами. Гаррет потерял равновесие, отбил удар обломком меча и попытался вогнать остаток клинка противнику в живот. Но сломанное оружие оказалось слишком коротким – Гаррету пришлось вытянуться. Очередной защитник лестницы не упустил подвернувшегося шанса. Его меч вошел Гаррету под мышку и проник глубоко в грудь в поисках сердца. Броглан мгновенно расправился с солдатом, но было уже поздно. Гаррет скорчился на залитом кровью ковре.
Индаро переступила через него и вновь бросилась в битву.

* * * 

Эмли плохо верилось в происходившее. Но нынешний день определенно был самым странным в ее насыщенной приключениями жизни, и она уже была готова поверить во что угодно. Так вот, у Бартелла на глазах прибывало сил.
Нашла она его чуть живым. С тех пор несчастный старик ни разу не подкрепился ни сном, ни едой, только выпил немного грязноватой воды – и что же? Его спина распрямилась, походка стала уверенней. Эмли еще поддерживала его под руку, но поди толком разбери, кто из них подпирал другого на этом пути сквозь нескончаемые тоннели!
Наверное, сказала она себе, повлияло присутствие солдата, назвавшегося Ночным Ястребом. Общество воинов всегда хорошо действовало на Бартелла. Ночной Ястреб по имени Дарий сообщил, что Рийса схватили и увели в Цитадель. От этой новости Бартелл заметно помрачнел.
– За что, знаешь? – спросил он.
– Нам сказали, он обвинен в измене. – Дарий мотнул головой. – Ястребы не поверили и решили его вызволить, не допустить, чтобы его стали пытать. Но по дороге меня перехватил тот колченогий и велел идти с ним в темницы. Ну, я и пошел – думаю, вдруг Рийса найду…
Теперь молодой воин шел впереди и подгонял старика с палкой кончиком меча, касавшимся шеи. Двигались медленно, потому что быстрее Дол Салида просто не мог. Убить его Бартелл не разрешал, и Эм чувствовала негодование Дария по этому поводу. Их спаситель был рослый, поджарый малый, с коротко остриженными рыжеватыми волосами. Черные с серебром латы поблескивали в факельном свете. Парень чем-то напоминал Эвана. Девушка невольно гадала, где-то теперь был ее любимый. Что, если его тоже схватили?
Они уже покинули подземелья и шли коридорами Алого дворца. Эм потрясенно осматривалась. Дворец выглядел изрядно подтопленным. Вода плескалась у лодыжек, они слышали гром, который, казалось, раздавался где-то внутри стен. В отдалении кричали, лязгал металл… Навстречу попадались пока только слуги да один старый солдат. Все разбегались кто куда, на них четверых никто и внимания не обращал. Часть дворца уже оказалась разрушена, пришлось перелезать через обломки стен и всяческий мусор. Солнечный свет вливался сквозь дыру в крыше. Люди недоуменно оглядывались, не в силах понять, что же вызвало разрушения.
Эмли шла как во сне. Она выдохлась, была до смерти напугана и не понимала, что происходит. Где они вообще, куда идут? Солнечный свет привел ее в состояние окончательного изумления.
Здесь Бартелл велел остановиться и повернулся к ней:
– Мы идем в Цитадель, Эмли, если только она еще стоит. Там нас ждет кровь и смерть. Нужно для начала найти безопасное убежище для тебя.
– А что там насчет Четвертой Имперской? – цепляясь за их первоначальный план, спросила она.
– Похоже, – полководец выглядел немного смущенным, – я не уследил за ходом событий. Четвертую расформировали года два назад… – Он улыбнулся, и она почти узнала в нем своего отца, человека, некогда вытащившего ее из Чертогов. – Сейчас мы придумаем, куда тебя спрятать. В таком бардаке тебя, моя девочка, никто даже не заметит.
– Ты кругом посмотри! – отчасти с раздражением отозвалась она. – Дворец же разваливается! Где в нем безопасное место? Я уж лучше с тобой, отец…
Он рассеянно кивнул. Решение было принято, его разум трудился уже над следующей задачей.
– Далеко отсюда до Цитадели? – Он повернулся к Дарию, нетерпеливо переминавшемуся рядом. – Чтобы я представлял.
– Два шага, – коротко отозвался воин.
– Следуй за нами, но держись в отдалении, – велел Барт дочери. – Если начнется бой, беги прочь. Если потеряемся, возвращайся в Стеклянный дом.
– Так он же сгорел… – Она испуганно посмотрела на него.
Он тряхнул головой. Вот же память дырявая! Опять подвела!
– Значит, в дом Мегги. Если тот еще цел.
– А если нет?
– Тогда я сам тебя отыщу.
Но тут стало не до разговоров, потому что сзади послышался топот бегущих ног в тяжелых сапогах. Бартелл и Дарий вскинули мечи… Еще мгновение – и налетели воины в черном с серебром…

44

Когда Хейден Ткач перебрался через руины Неприступной стены, дождь наконец прекратился. Сквозь тучи едва ли не впервые за всю зиму пробился жидкий солнечный свет и озарил развалины Города. Хейден не был суеверным человеком, не верил ни в чох, ни в сон; иначе он истолковал бы это как предзнаменование.
Трудно было поверить, что лишь утром по здешним улицам прокатились две гигантские волны. Камень, дерево, кирпич – все сверкало на солнце, очищенное не только от мусора, но также от людей и животных. Ушла и вода – всосалась в сточные люки, сбежала по канавам. Пройдет несколько часов, все подсохнет, и уже завтра, пожалуй, трудно будет догадаться, какого рода катастрофа опустошила кварталы и снесла столько зданий. Бо́льшую часть мертвых тел смыло и унесло в канавы и дренажные штольни. Другие оставались в домах, где их настигла вода. Хейден даже задумался: а были ли здесь вообще люди? Может, население исчезло еще до потопа: одни на поле брани погибли, другие разбежались…
Волны в основном прошлись по южной части Города, по району лиг в десять шириной между двумя громадными стенами и Алым дворцом. Ученые механики, с которыми советовался полководец, предрекали, что дворец, и так уже ослабленный обрушением сточных тоннелей, должен неминуемо рухнуть. Однако, прищурившись на непривычно ярком свету, Хейден увидел, что дворец, хотя и лишился некоторых башен, все-таки устоял.
– Мэйсон? – окликнул он брата.
Тот знал Город и его основные строения едва ли не лучше всех ныне живущих.
– Он поспешил во дворец… – вместо Мэйсона отозвался Тайлер.
– И ты позволил ему? – сердито осведомился Хейден.
– Я не властен ему приказывать, господин, – с обычной своей учтивой невозмутимостью ответил помощник. – Он хотел отправиться в одиночку. Не желал ждать. Я послал с ним отряд.
Хейден кивнул. Мэйсон умчался из лагеря с легкой конницей – отборными войсками петрасси, которые штурмовали стену. Хейден последовал за ним с более тяжелыми всадниками, надеясь закрепиться внутри Неколебимой стены еще до подхода пехоты. Его не особенно удивило, что брат устремился прямиком ко дворцу. На самом деле подобного не планировалось, но, как сказал Тайлер, он не волен был приказывать Мэйсону. Хейден сердился больше на себя самого – не угадал его намерения, не пресек.
До этого момента братья руководствовались прежним планом. Казнить императора при попустительстве недовольных воинов Города. Нанести смертельный удар путем разрушения дамб. Касательно дальнейшего у них имелись серьезные разногласия. Мэйсон хотел полного уничтожения Города и не собирался успокаиваться, покуда тот не будет срыт до основания. На то у него имелись личные причины, и Хейден относился к ним с уважением. Однако сам он и Джил Райядо полагали, что гибель императора и свидетельство могущества союзников вынудят Город сдаться. Марцелл казался им рассудительным человеком; когда он увидит, что судьба Города зависит от милости победителей, наверняка запросит мира. Хейден и Джил были военачальниками, так что Мэйсон в итоге был вынужден уступить. Но, похоже, не до конца. Он желал смерти не только императору, но и Винцерам. Так что Хейден, в общем, догадывался, куда поспешил брат.
Однако он не мог себе позволить далее предаваться мыслям о Мэйсоне. Уже возвращались первые разведчики. Они осматривали амфитеатр, который Хейден Ткач назначил отправной точкой для последующих действий. Стены древнего сооружения, как выяснилось, в основном устояли, вода медленно уходила; еще до ночи им можно будет воспользоваться. Хейден кивнул. Оглянулся и посмотрел на свои войска. Уже несколько тысяч выстраивалось в боевые порядки между двумя стенами. Разбирали мусор и сквозь проломы внешней стены одну за другой заводили внутрь лошадей.
Тайлер установил перед полководцем раскладной столик и развернул знакомую карту Города. Кругом уже теснились старшие военачальники. Хейден быстро пересчитал их. Присутствовали все, кому следовало.
– Вот здесь, – указал он на карту, – часть Города, которая от воды пострадала сильнее всего. Баренна, амфитеатр и часть южного Бурмана… Пьетер, – махнул он Арендту, – бери своих конников и устраивай передовые позиции вот здесь… – Его палец очертил вереницу зданий, выбранную заранее. – Если там теперь все не так, как мы думали, действуй по обстоятельствам. Всех солдат Города внутри периметра – убивать.
– А население?
– Пусть уходит наружу.
Вслед за конниками Арендта Хейден отправил часть тяжеловооруженной пехоты – укреплять передовые позиции. Там им предстояло дожидаться вестей из дворца. Быть может, это окажется предложение насчет сдачи…
Хейдену подвели его коня по кличке Ростеваль. Полководец сел в седло и медленно поехал в сторону затопленного амфитеатра. Эту часть Города он знал так хорошо, словно прожил здесь всю жизнь, хотя вообще никогда не бывал внутри городских стен. Солнечный свет делался все ярче, от мокрой мостовой и каменных стен начал подниматься пар. Из уцелевших зданий выползали женщины и дети. Одни бежали прочь от приближающихся солдат, другие, неспособные передвигаться из-за ран, просили о помощи, беспомощно лежа на улицах. Хейден понял, почему Город сперва показался ему пустым: люди, с головы до ног перемазанные грязью, просто сливались с камнями и землей. Он увидел какое-то дитя – должно быть, девочку, хотя поди разбери, если ноги придавлены упавшей стеной. Дитя умоляюще смотрело на него – рослого всадника, проплывавшего на фоне неба… Хейден ожесточил свое сердце. Он далеко не впервые наблюдал страдания мирного населения. На войне всегда хуже всех приходится тем, кто в битвах не участвует. А сколько детей и женщин – петрасси погибло от рук захватчиков-горожан? И тем не менее то, что они обратили в оружие воду, скопившуюся в двух гигантских запрудах, и обрушили ее на Город, иначе как зверством нельзя было назвать, и Хейден ощутил укол совести. Все случившееся послужит скорейшему окончанию войны, особенно если Фелл Эрон Ли преуспеет… и даже если не преуспеет. Однако цена все равно казалась слишком высокой. Его брат десятки лет предвкушал, как взойдет на руины Города с мечом в руках, но Мэйсоном двигала личная вражда. Хейден Ткач был просто солдатом. И глубоко в душе верил, что во время войны должны погибать только солдаты.
Впереди он увидел нескольких воинов Города. Они пытались выстроить боевой порядок. Их было не более десятка, все раненые. Судя по мундирам – отборная пехотная часть. Конники-петрасси, полные сил и застоявшиеся без сражений, налетели на них и мгновенно смели всех, кроме двоих. Уцелевшие, один с отсеченной рукой, прижимались к руинам здания и слали проклятия на головы трусливых синяков, повинных в бесчестье.
«Один из них и часа не проживет, – подумал полководец, – со вторым покончат еще до наступления темноты».
В затопленном Городе подобные подвиги обреченного мужества будут встречаться на каждом шагу. Нападающие тоже куда как храбры. Но, вспоминая героев этого дня, называть будут не их имена…
Герои обнаружились и в амфитеатре. Когда полководец со свитой добрался туда, у одной из стен еще оборонялась горстка смельчаков. Мужчины, женщины, даже сморщенные старики, по которым давным-давно плакало кладбище. Хейден ждал в сторонке, тихо переговариваясь с помощником, пока его люди не перебили всех. Потом въехал внутрь.
Даже Ростеваль, бывалый боевой конь, едва не шарахнулся, когда из мокрых обломков прямо под копытами возник облепленный грязью мальчишка.
– Господин, пожалуйста, помоги моей маме… Ей плохо… Помоги!
Хейден смотрел на него с седла, пряча нахлынувшие чувства за каменным выражением лица. Малышу было не более восьми лет – столько же, сколько его, Хейдена, младшему сыну, пребывавшему в безопасности рядом с матерью. Тронув повод, полководец послал коня дальше, но тут же был вынужден обернуться – сзади что-то произошло.
Оказывается, малец выхватил ножичек и ткнул им в грудь коню, следовавшему непосредственно за Ростевалем. От боли и испуга тот взвился на дыбы и… подкованным копытом сплющил мальчишке лицо. Тот свалился в грязь и остался лежать неподвижно. Всадники миновали его и спустились в чашу амфитеатра.
Когда солнце коснулось западного горизонта, в лагере петрасси кипела жизнь. Палатки были поставлены, полевые нужники выкопаны, съестное выдано. Все сработало как часы, причем дело обошлось гораздо меньшими потерями, нежели предполагал Хейден. Осталось подождать до рассвета, когда станет ясно, вышло ли у Фелла. Еще Хейден надеялся получить вести от Джила Райядо и его ударного отряда, но особой надежды не было. В общем, завтра или послезавтра все должно было окончательно проясниться.
Солнце ушло с отмытого дождем неба, оставив после себя золотое сияние сумерек. Хейден Ткач сидел в шатре в обществе троих военачальников и бдительного Тайлера. Когда стало совсем темно, Хейден поднялся, зевая, и разогнал всех по лежанкам. Он догадывался, что никто как следует не уснет, но хоть как-то отдохнуть его люди сумеют, потому что они были воинами, а воин всегда спит, когда есть такая возможность.
Пятеро только повернулись к выходу, когда навстречу им в шатер вломился какой-то солдат. Он так спешил, что, споткнувшись, чуть не растянулся на полу.
– Господин! Господин полководец, твой брат попал в плен!
Вестник был весь в крови, по серому лицу стекал пот. Он еле держался на ногах.
– Где? – рявкнул Хейден. – Рассказывай!
Тайлер пододвинул стул. Хейден кивнул, и парень буквально рухнул на сиденье – у него окончательно ослабели ноги.
– Нас было десять человек, господин… Желтомундирников то есть… Твой брат, господин…
– Мэйсон.
– Да… так он все бегом и все вперед… Мы думали хоть осмотреться, а он про нас будто забыл, ну, мы уж за ним следом и побежали… Нам же вроде как приказано было его защищать…
В глаза Хейдену он смотреть избегал, и тот догадался, какого мнения был солдат о подобном задании.
– Так что случилось-то?
– Нам, господин, сначала везло… Или, может, крысы толком еще не очухались. Мы видели только жителей, да и то большей частью утопших. Глядим, вот он и дворец. На той стороне озера… Мэйсон остановился на берегу. Глядим, а посредине здание, такое беленькое, кругленькое… И вдруг оно прямо перед нами разваливается и падает в воду. Мы смотреть, а из озера вода давай уходить, да так быстро… Нам оно не понравилось, кто-то сказал: «Бесовщина, братцы, творится…» Никто не хотел дальше идти, а Мэйсон все равно отправился вокруг озера. Деваться некуда, мы за ним…
– Как вышло, что его схватили? – нетерпеливо перебил Хейден.
– Нам навстречу вышли три человека, господин. В смысле, из дворца. Один – как бы такой важный вельможа, без оружия, и с ним двое вооруженных…
– И перебили десятерых? – спросил Пьетер Арендт.
Хейден промолчал, но сердце зашлось от ужаса.
Солдат тряхнул головой. Лицо у него было озадаченное. Казалось, он сам толком не понимал, что к чему.
– Тот, который вельможа, он… он сказал нам сложить оружие… и тут у меня в мозгу будто что зажужжало… и боль в голове, и я меч-то и выронил. Я… я не мог, господин. Ничего не мог поделать. Колдуны они там… – Он поднес ладони к ушам, припоминая ужасное переживание, и полководец только тут различил кровавые потеки, протянувшиеся от ушей солдата вниз по шее. – Я… перед глазами все почернело… долго или нет, господин, откуда мне знать… А потом я очухался, глядь, а товарищи мои все мертвые… И брата твоего, господин, нет как нет. – Он поднял на Хейдена недоумевающий взгляд. – Это ведь бесовщина была, да, господин?
– Нет, – сказал Хейден. – Тут, солдат, никакой магии. Просто алхимики Города обнаружили одну травку. Если ее сжечь, кто вдохнет дым, сразу засыпает. Нужно будет нам от нее поберечься… – Это была загодя приготовленная ложь, но солдата она вроде подбодрила. – Ступай. Пускай тебе раны перевяжут.
Когда солдат ушел, полководец некоторое время стоял неподвижно и молча.
– Ждем приказаний, – негромко проговорил Арендт.
– Приказания прежние. – Хейден встрепенулся. – Ничего не меняется.
– Похоже, солдатику оставили жизнь нарочно, затем чтобы он передал тебе эту новость, – подумав, заметил Арендт.
– Верно. Но если Марцелл считает, что этим подтолкнет меня к поспешным действиям, он ошибается.
Говорить было больше не о чем. Усталые немолодые военачальники, поседевшие на службе Петрасу, с благодарностью оставили шатер и забрались в постели.
– Мое мнение тебе интересно? – Оставшись с Хейденом наедине, Тайлер взял недопитый стакан вина и устроился в кресле.
– Не очень, мальчик мой. Правда, не помню, чтобы тебя это останавливало.
– Думаю, что император мертв, а Марцелл предпринимает последние усилия по спасению собственной шкуры. Небось планирует выменять ее на твоего брата. А Мэйсон так и вбежал прямо в ловушку…
Хейден не ответил, и помощник продолжал:
– Думаю, Город разваливается.
– Если помнишь, мы на него два озера спустили, и немаленьких.
– Но будь император еще жив, он не позволил бы развалиться дворцу. У него хватило бы могущества это предотвратить.
– Много ты знаешь о могуществе императора, парень! – Хейден резко повернулся к нему.
– Знаю только то, что почерпнул, слушая, как советуются облеченные богатством и властью, – невозмутимо ответил Тайлер.
– Это все равно никоим образом не влияет на наши планы. – Хейден покачал головой.
– Ты пошлешь отряд выручать брата?
– Судьба Мэйсона была предрешена еще сорок лет назад… – Полководец снова покачал головой. – Сейчас он либо мертв, либо близок к тому. Нам с ним больше не свидеться.
Он невольно подумал о своей семье. О жене и троих сыновьях: сейчас они жили в безопасности, далеко на западе, под защитой старого короля, на продутом ветрами острове, никому особо не нужном, кроме его жителей. Он не видел Анну уже почти девять лет. А в горах своей родины бродил последний раз более двадцати лет назад. Петрас был завоеван и разграблен Городом еще в прошлом веке; Хейден с братом родились в орлином гнезде одного из горных племен. Горцам не было дела, кто правит Петрасом. Они лишь защищали свои тропы и перевалы, но делали это с такой неистовой яростью, что Город предпочел с ними не связываться. Потом, почти сорок лет назад, армии Города начали откатываться прочь. Сперва они оставили подобие мощного военного присутствия в виде цепочки гарнизонов, потом убрались вовсе. Немногим уцелевшим петрасси пришлось заново отвоевывать собственную страну. Они и сейчас еще дрались, противостоя бесконечным волнам захватчиков, на сей раз с севера. Жителей холодных и угрюмых северных стран так и притягивали зеленые равнины и плодородные речные долины Петраса…
Полководец посмотрел на молодого Тайлера, обмякшего в удобном кресле: опустевший стакан вот-вот выскользнет из пальцев. Хейден вдруг задал ему вопрос, которого никогда не задавал раньше. Ему казалось, даже выговорить эти слова значило серьезно искушать судьбу.
– Чем ты займешься, когда война кончится?
Помощник вскинул глаза. Хейден вдруг сообразил, что пора уже прекращать называть его «мальчик мой». Перед ним сидел зрелый мужчина с ввалившимися щеками и задумчивым взглядом.
– Я остался бы с тобой, полководец.
– А если я тебя уволю?
– Мне все равно некуда больше податься.
– В Петрас вернуться не хочешь?
– Как я могу вернуться туда, где никогда не был? Я с боем прошел столько стран, что и не сосчитать, но никогда не сражался в Петрасе. И у меня нет семьи… по крайней мере, ни о каких родичах мне не известно. Меня никто не ждет дома. Да у меня и дома-то нет…

* * * 

Воины Тысячи в их черных с серебром латах были похожи как близнецы. Спустя некоторое время Индаро стало казаться, что она вновь и вновь убивает одного и того же солдата. Когда ей навстречу, перепрыгивая через тела, снизу вверх устремилась женщина, Индаро испытала что-то вроде облегчения. Тетка была не из маленьких, но все-таки на полголовы ниже мужчин. У нее были свирепые синие глаза и синевато-багровый шрам на щеке.
– Баба, – буркнул справа Броглан, тем самым показывая Индаро: я, мол, заметил.
Правда, сам он глаз не сводил со своего собственного противника, чернобородого великана.
Индаро знала, о чем думал Броглан. Руки у воительницы небось тоже покороче мужских. Значит, она будет вынуждена подобраться к Индаро поближе. То бишь легко наденется на его, Броглана, меч, если чернобородый промешкает хоть чуть-чуть…
В этом сражении у Индаро и Броглана были все преимущества, кроме одного. Они стояли двумя или тремя ступеньками выше тысячников, и им не мешали ни тела убитых, падавшие под ноги, ни свои же товарищи, напиравшие сзади; Индаро уже подметила, что защитники лестницы пытались добраться до двоих наглецов в ущерб дисциплине.
Незадача состояла в том, что оба чудовищно вымотались. Особенно Индаро. Ей казалось, что рот забит пылью, глаза – песком, все тело было одной сплошной болью. Внимание рассеивалось, и это сказалось: вдобавок к ране в боку она получила два пореза на плечах.
Женщина-телохранитель с рыком бросилась и сделала выпад, целя мечом в шею Индаро. Та пошатнулась и сделала лишний шаг назад, изобразив потерю равновесия. Тетка, наседая, вознамерилась достать ее в живот – пригнула колено, вытянула руку. Броглан вмиг перекинул меч в левую руку и всадил его воительнице под доспехи, там, где латные пластины разошлись у плеча. Индаро же точным движением сместилась к Броглану и, неожиданно возникнув перед чернобородым, двумя руками опустила меч ему на шлем. У здоровяка подогнулись колени, Броглан качнулся обратно и, удовлетворенно крякнув, снес ему голову. Огромное тело в доспехах завалилось назад. Индаро пнула раненую противницу, спуская ее с лестницы.
Они с Брогланом сошли еще на две ступеньки и переглянулись. Индаро ощутила неожиданный и невозможный прилив сил.
И тут сзади раздался звук, которого они так не желали услышать. По входным дверям зала замолотили латные кулаки.
Индаро знала, что сваленные у двери тела задержат ломившихся очень ненадолго.
– Идут, – сказала она Броглану.
– Слышу, не глухой, – отозвался он, рассекая лицо очередному врагу.
Индаро покосилась за край балюстрады. Они достаточно приблизились к полу, чтобы спрыгнуть, не переломав ноги. Другое дело, там их с мечами наголо ждали десятки врагов. Снизу доносились возбужденные голоса. Тысячники понимали: сражение подходило к концу.
– Не знаю, что мы будем делать, но надо будет делать это быстро… – пробормотал Броглан, отбив чей-то выпад.
– Когда откроются двери, рванем обратно наверх. Попробуем прорубиться наружу…
Вид у Броглана стал весьма мрачный, и было отчего. У них будет фора всего в несколько мгновений. Если там, за дверями, не трое-четверо, а побольше, двое бойцов окажутся зажаты между отрядами, и тут-то их и зарубят.
Двери тяжело застонали и начали открываться.
– Давай! – заорала Индаро.
Они разом повернулись и помчались наверх, прыгая через ступеньки – к этому времени половина лестницы уже осталась у них за спиной. И теперь, удирая, слышали крики и ругань тысячников позади.
А наверху обнаружилось именно то, чего боялась Индаро. Огромные двери успели приоткрыться, и внутрь вбегали новые солдаты в черном с серебром. Она и Броглан оказались между молотом и наковальней. Теперь либо плен, либо смерть. Следует ли допустить, чтобы их повязали?
– Броглан! – крикнула она, и он остановился.
Они были почти на самом верху. Если броситься отсюда – они точно разобьются и, может, еще несколько неприятелей с собой прихватят. Индаро открыла рот…
– Броглан! – эхом прозвучал другой голос, низкий, мужской.
Броглан смотрел вверх, пытаясь что-то понять.
– Ночные Ястребы! – продолжал голос. – Эти двое – наши друзья! Защитить!
Голос был, несомненно, старческим, но звучал твердо и властно.
«Где же я слышала его?» – подумала Индаро.
В проеме дверей стоял оборванный старик, грязный, небритый и смахивающий на попрошайку, рядом с ним худенькая девушка, почти дитя. Воины Тысячи, услышав приказ, застыли вокруг них. Индаро моргнула. Ночные Ястребы?

* * * 

Сотня Ночных Ястребов, перехватившая Бартелла и Эм в коридоре снаружи, мчалась в Цитадель, надеясь вызволить Рийса. Дарий вкратце объяснил ребятам, кто такой Бартелл, после чего повернулся к старику:
– Мы все с тобой, повелитель Шаскара. Мы хотим спасти своего предводителя, но, если велишь, готовы для начала разделаться с императором!
К Бартеллу нерешительно приблизился пожилой воин, худой и седоватый. Его глаза светились таким почтением, какого Бартелл лет десять уже не видел.
– Меня зовут Чевия, господин полководец, – сказал он. – Я был с тобой в последней битве при Аразе. В отряде Свиноколов, в Четвертой… Помнишь, в том последнем бою, в долине…
Перед мысленным оком Бартелла так и вспыхнула памятная картина.
– Я помню, Чевия. Мы три дня в той пещере оборонялись. И думали уже, что нам вот-вот крышка… Как рука-то?
– Как новенькая, – заулыбался Чевия, показывая кисть с двумя уцелевшими пальцами. До чего же здорово, оказывается, когда тебя помнят!
– Встанешь сегодня со мной, солдат? Чем бы дело ни кончилось?
– Да, господин, – сказал Чевия и огляделся. – Мы все встанем!
Люди стали кивать, послышались выкрики… Бартелл обвел взглядом лица. Многие из этих людей успели состариться на службе Городу. У него самого защипало глаза, он неслышно ругнулся. Только стариковских слез им и не хватало! Он поискал глазами Эмли. Она стояла рядом с Дарием и выглядела совсем потерянной.
– Воины, – сказал он, – это моя дочь Эмли. Храните ее, как если бы она была вам самим дочерью или сестрой. А ты, Эм, держись позади. Предупредишь нас, если кто-то появится!
Она кивнула, и он увидел, как начал рассеиваться страх в ее взгляде. Теперь у нее было чем заняться!
– Что за этими дверями, Дарий?
– Мы тут новенькие, Шаскара… – Воин покачал головой. – Ночные Ястребы еще не допускались в Цитадель!
– Дол Салида?
Бартелл распорядился взять его с собой – вдруг пригодится, – но и мастер урквата отрицательно мотнул головой. Барт так и не понял, означало это незнание или просто нежелание помогать.
– Там зал, называемый залом Императоров, господин. – К его удивлению, заговорил Чевия. – Это самое сердце Цитадели. Сюда сходятся все коридоры. Это такая круглая высокая комната с лестницей по стене. А внизу, где пол, есть хрустальная арка. Говорят, она ведет в личные покои Бессмертного…
– Ну что ж, – Бартелл вытащил меч, – открывайте.
Воины бросились вперед и навалились на двери, но изнутри что-то мешало. Кто-то в сердцах саданул по резному дереву кулаком. Мужчины навалились скопом – и створки со стенаниями начали отворяться, отодвигая тела, наваленные с той стороны. Бартелл шагнул внутрь.
Он стоял на широкой площадке, усеянной мертвыми. Это зрелище внушило ему облегчение, – похоже, охрана императора оказалась не такой уж и непобедимой. Вот бы знать, побывал ли здесь Фелл? Справа, охватывая по спирали весь зал, уходила вниз огромная лестница. Она тоже была завалена телами в черном с серебром. На полпути яростно бились два воина, противостоя тысячникам, заполонившим ступени и пол круглого помещения.
Стоило полководцу сделать шаг вперед, как эта парочка вдруг понеслась вверх. Вблизи Бартелл рассмотрел, что один из воинов был женщиной. А второй… Второй был Эван Броглан.
Восторг Бартелла невозможно описать.
– Броглан! – крикнул он.
Солдат замер, с изумлением глядя на него снизу вверх.
– Ночные Ястребы! Это друзья! Взять их под защиту!
И двое изнемогающих от усталости бойцов оказались в дружеском кольце Ночных Ястребов, устремившихся вперед, навстречу наседающим тысячникам.
– Стой! – приказным голосом проревели снизу, и защитники лестницы замедлили шаг.
Ночные Ястребы стали оглядываться на Бартелла, ожидая распоряжений. Он кивнул. Все ждали, держа мечи наготове.
Снизу к ним поднялся по ступеням кряжистый бородатый солдат. Он то переступал раскинувшиеся тела, то обходил их.
– Где Фелл? – тихо спросил Броглана Бартелл.
– Когда я последний раз его видел, был жив. Ушел в ту арку внизу… – Броглан указал рукой. – Полагаю, погнался за императором. Мы хотели за ним, ну, помочь, мало ли… А тут эти набежали. И как-то многовато для нас двоих…
Бартелл угрюмо усмехнулся, окидывая взглядом наваленные тела.
– Да, – сказал он. – Совсем ты драться разучился, Эван…
Предводитель Тысячи наконец выбрался на самый верх: багровое лицо, брови сдвинуты.
– Хватит уже на сегодня кровопролития, – сказал он голосом, напоминавшим скрип гальки под ударами морских волн. – Воины Тысячи…
Тут он присмотрелся к Бартеллу, и у него отнялся язык. На лице отразилось потрясение, недоверие…
– Шаскара, – выдохнул он наконец. – Вот уж кого…
Имя легендарного полководца, передаваемое из уст в уста, волнами разбежалось по залу, отразилось от вогнутых стен и наполнило шелестом сам воздух. Бартелл не торопился нарушать этот удивительный миг.
– Фортенс, – сказал он затем, возвысив голос так, что в зале отдалось эхо, – сколько лет мы не виделись! У тебя дети повзрослели, небось?
– Все, кроме двоих младших. – Фортенс убрал в ножны меч и подошел, по-прежнему хмурясь. – И все, кроме этих двоих, пали, служа Городу.
– Мы пришли сюда, чтобы прекратить это. – Барт торжественно наклонил голову.
– Каким образом? – Фортенс сплюнул на пол. – Убивая моих лучших людей, мужчин и женщин, бывших когда-то и твоими товарищами? – И он наградил свирепым взглядом Броглана и его огневолосую спутницу.
Бартелл же тут только сообразил, что перед ним стояла та самая Индаро, которую он видел рядом с архивестницей в подземных Чертогах.
«А ты, похоже, не только на словах такая бойкая!» – подумал он.
Но тут, прямо у него на глазах, Индаро обмякла, сползла на пол и повесила голову. Бартелл отвернулся и перестал думать о ней.
– Фортенс, Город гибнет. Войну надо остановить. А этого не достичь, пока жив император. Марцелл – достойный человек, мы все это знаем. Он станет справедливым правителем, прекратит войну и спасет Город.
– Мы – телохранители императора, – ответил старый солдат. – Мы знаем, в чем состоит наш долг, и не пойдем на попятную. Старик, лелеющий древние обиды, и кучка мятежных конников не заставят нас передумать. Между прочим, – и он обвел Ночных Ястребов презрительным взглядом, – вы тоже были призваны защищать императора.
– Эти люди, – сказал Барт, – суть истинные защитники Города. Они готовы биться за его будущее.
Лицо Фортенса до предела налилось кровью.
– Стакнувшись для этого с врагом? – выкрикнул он.
– Не станет императора, и синие уберутся.
– И ты в это веришь, старый дурак? – с изумлением спросил Фортенс.
– Им незачем брать Город и уничтожать его жителей.
– Тогда почему сегодня умерли тысячи наших? Одни утонули, других смыло в стоки, точно крыс.
Барт промолчал. Он не понимал, о чем толковал Фортенс, но в душе зашевелилось сомнение. Однако это никак не отразилось на его лице, а Фортенс продолжал:
– Армия синих проломила наружную стену, захватила Баренну и амфитеатр! И ты нам впариваешь, что они Город не тронут? Ты что, умом рехнулся, Шаскара?
Бартелл слушал его в полной растерянности. План, в который посвятил его Броглан, отнюдь не предусматривал вторжения в Город. Старик даже подумал: «А вдруг я и вправду от старости поглупел?» Он вновь сосредоточился на текущем мгновении, безжалостно отставив то, с чем все равно ничего поделать не мог. Внизу ждало войско никак не меньше двух сотен мечей. В его распоряжении было вдвое меньше. Пробиться вряд ли получится. Однако защитникам зала не удалось бы миновать их и выйти наружу. Барт и его люди могли только связать их боем, давая время Феллу.
– Возвращайся к своим, Фортенс. – Бартелл вздохнул. – Кажется, сегодня мы с тобой умрем, сражаясь по разные стороны…

45

Внезапно Индаро обнаружила, что сидит на полу. Стоило оказаться в окружении вроде бы дружелюбных солдат, как тело немедленно потребовало отдыха. Между тем битва еще не началась.
«Наверное, Бартеллу не хочется бросать свое немногочисленное войско на вдвое сильнейшего врага», – подумала Индаро.
Тот ворчливый старый солдат из чертога Назирающих… Кто бы мог предположить, что доведется снова с ним свидеться!
Сделав усилие, она ощупала раненое бедро. Оттуда вяло сочилась светлая жидкость. Края выглядели багровыми, воспаленными… Индаро натянула на рану подол рубашки и перестала думать о ней. Что толку переживать, если все равно ничего сделать нельзя. Еще два пореза красовались на правой руке, и один – на груди у самых ключиц. Все кровоточили, пропитавшаяся одежда стала липкой. Перво-наперво – немного передохнуть, потом она уймет кровь и пойдет искать Фелла… Индаро прикрыла глаза. В висках болезненно стучало. Ей что, еще и по голове досталось?
Она внезапно вскинулась, и ее вырвало на пол.
Чья-то рука протянула кожаную флягу. Индаро принялась жадно глотать тепловатую воду. Все проглоченное тут же вылетело обратно.
– Жаль… – пробормотала она. – Зря воду потратили…
– Ты пей понемногу, – посоветовал тонкий голос. – Скорее удержится.
Индаро подняла глаза. Что это за девочка? Уж точно не воительница. Тоненькая такая, хорошенькая, личико сердечком… Почему это личико казалось смутно знакомым? Дворцовая служанка небось. Или подружка кого-нибудь из солдат.
– Я Эмли, – шепнула девчушка. – Мы встречались в Чертогах. Ты мне покушать дала…
Индаро порылась в памяти, но там царил такой беспорядок, что ничего выкопать не удалось.
– Я помню, – соврала она. – А тут-то ты что делаешь?
– Я тут с Бартеллом… И с Эваном.
– С Эваном Брогланом? – Индаро вконец перестала что-либо понимать.
Рядом с ними немедленно присел на корточки Броглан. Как ни скверно соображала Индаро, влюбленный взгляд, брошенный девчушкой на воина, никаких сомнений не оставлял. Индаро лишь вздохнула про себя. Бедняжка…
Броглан между тем бесцеремонно оттягивал и приподнимал одежду Индаро, отыскивая раны. Нашел ту глубокую, на бедре, нахмурился, склонился и начал принюхиваться. Оба понимали – дело плохо. Броглан промыл рану водой и посмотрел снова:
– Та мазь… ну та бесполезная дрянь у тебя с собой?
– Вода… все испортила. – Она мотнула головой, едва ворочая языком. – Мы сюда еле добрались. Это вы с Феллом в парадную дверь вошли, как приличные люди…
Броглан заткнул чистой тряпицей рану у нее на груди. Потом встал и что-то извлек из-под шва на своем затрепанном и грязном камзоле:
– Вот. Съешь.
Он держал в руке круглый черненький катышек, облепленный каким-то пухом.
– Не, – сморщилась Индаро. – А это что?
– Яд.
– Решил меня отравить? – Она сверкнула глазами.
– Булдекки снабдили, – раздраженно пояснил Броглан. Он терпеть не мог что-либо объяснять. – Два таких тебя в могилу загонят, один – надолго усыпит. Тут полно пустых комнат, ляг где-нибудь. Проснешься почти здоровой.
«Ага, – подумала она, – или мертвой». И покачала головой:
– Мне Фелла надо найти. И сейчас бой будет…
– Да ты встать-то не можешь! Ты что, их за ноги кусать собралась?
– И покусаю, если придется.
Индаро откинулась к стене и стала озираться. Снова посмотрела на Бартелла… на девочку… и из глубины памяти наконец-то всплыл чертог Назирающих.
– Эмли, – прошептала она, действительно вспомнив замызганную малышку, которой она подбирала одежки… сто лет тому назад.
– Да?
Девочка нагнулась к ней, думая, что надо чем-то помочь.
Индаро хотела показать, что на самом деле помнит ее, но не могла придумать никаких вразумительных слов. Она видела, как переглянулись Броглан и Эмли. Решили небось, что она уплывает в беспамятство. А то и вовсе к смерти близка.
– Индаро, – Бартелл опустился рядом с воительницей на колени, а Броглан увел Эмли в сторонку, – теперь я вижу, что ты о себе ничуть не приврала. Я жалею о резких словах, брошенных при той нашей встрече…
Это уже здорово смахивало на последнее «прости». Индаро много раз видела, как такое бывало. Сама вот так кое с кем прощалась.
– Да не умираю я… – выдавила она, хотя в голове все смешалось и сознание готово было вот-вот погаснуть. – Я поправлюсь. Я всегда поправляюсь…
– Вы совершили подвиг, забравшись сюда, – сказал ей Бартелл. И склонился над ней, настойчиво заглядывая в глаза. – Здесь нам не пройти. Надо искать другую лазейку в покои императора. Ты знаешь какой-нибудь путь?
Она тряхнула головой, уловив далеко не все сказанное.
– Это не моя заслуга, – возразила она. – Нас вел тот мальчик… Элайджа.
Индаро хотела еще рассказать про Фелла, сообщить старику, что Фелл побывал здесь и нужно последовать за ним… но не смогла. Она закрыла глаза и погрузилась во тьму.

* * * 

Фелл Эрон Ли мчался вниз по винтовой лестнице. Он преследовал императора, и вонь указывала ему путь. Щербатые ступеньки делались все у́же, потолок – все ниже, но стены подсвечивало жутковатое и таинственное мерцание, подобного которому Фелл еще не видел. Оно было бледно-зеленым и наводило на мысли о распухшем утопленнике. Фелл не задавался вопросом, откуда оно исходило. Оно ему помогало, поскольку факелом он не запасся, а думать о том, что же такое тут светилось, охоты никакой не было.
Почему сюда не добралась вода? Гораздо выше она разливалась уже повсюду, а тут было почти сухо… Впрочем, какая разница. Фелл знал – император где-то там, впереди. Больше ему все равно некуда деваться. Никаких других выходов или ответвлений тоннеля здесь не имелось. Рано или поздно Фелл его догонит. И на сей раз уж не отстанет, пока тварь не будет вправду мертва.

* * * 

…Он тонул…
Он бесконечно падал сквозь воду, отдаваясь мощным течениям, сминавшим его тело.
«Вот он, путь к смерти», – сказал он себе.
Без ослепляющей боли от раздробленных костей, пыток, губительного воспаления… Так спокойно и мирно. «Я всего лишь перестал держаться и сдался».
Дна все не было. Он чувствовал, как росло давление воды. Тяжесть наваливалась ему на грудь, точно подвыпившая проститутка. Он заметался, начал двигаться, чтобы избавиться от давящего груза и снова обрести блаженный покой. Голова начала болеть, легкие жгло огнем…
«Почему я задерживаю дыхание?..»

* * * 

Он в самом деле тонул.
Фелл рывком метнулся из воды, судорожно сбрасывая с груди мертвый груз. Вынырнув, он жадно задышал, но тут же едва снова не задохнулся, потому что в воздухе висел густой смрад мертвечины. Фелл закашлялся и сел – по пояс в черной жидкости. Под ним был камень, кругом – грязная, слизистая вода. Судя по запаху, он оказался в сточных подземельях. Каким образом?
Фелл завозился и пополз прочь, стараясь держаться как можно дальше от гадостной жижи.
«Да как я вообще сюда попал?» – размышлял он озадаченно.
Фелл тряхнул головой, пытаясь вернуть ясность, но поди сосредоточься, когда кругом такой смрад. Он вроде бы только что бежал вниз по длинной каменной лестнице, казавшейся бесконечной. Наверное, он упал и стукнулся головой. А может, на него кто-то напал. Он не мог вспомнить. Нагнувшись, он зашарил рукой в мерзкой воде в поисках меча и нашел его. Это как-то сразу придало бодрости.
Глаза начали привыкать к темноте. Он различил нездешнее свечение стен. Фелл пригляделся, потом осторожно коснулся стены рукой. Пальцы нащупали нечто мягкое и весьма неприятное. Это нечто еще двигалось, как живое. Содрогаясь, Фелл отдернул руку и стал оглядываться в поисках выхода.
Что-то осторожно шевельнулось поблизости… Задыхаясь от ужаса, Фелл мгновенно выхватил меч. Потом, чуть успокоившись, стал двигать туда-сюда головой, ловя хоть тень во мраке. Заметив наконец в окружающей мгле пятно темноты поплотнее, Фелл сморгнул грязь и повернулся в ту сторону.
У него перехватило дыхание. Прямо в воде в нескольких шагах от него лежал длиннобородый старец в лохмотьях. С трудом удалось рассмотреть лысую голову с жидкими остатками волос, прилипшими к коже. Казалось, он был привязан к противоположной стене толстыми нитями слизи, тускло светившимися, как и сами стены вокруг. Желудок Фелла противно завозился внутри, но в это время старец умоляюще воздел руки, и воин осторожно шагнул вперед.
Свет сделался немного ярче. Фелл смог рассмотреть, что старик был поистине древним. Лицо, изборожденное морщинами, напоминало оплывший воск. А слизистые путы, тянувшиеся к стенам и полу, как выяснилось, произрастали прямо из тела.
В потемках шевельнулось что-то еще. Фелл с горем пополам различил вторую тень, прижимавшуюся к старику. Это было животное, что-то вроде очень крупной собаки. Фелл видел, как блеснули сперва глаза, а потом и клыки, когда оно то ли зашипело на него, то ли зарычало. На свету переливался широкий ошейник. Существо вскинуло голову и облизало старцу лицо. Потом повернулось и стало смотреть в сторону. Фелл проследил за его взглядом и увидел солдата в мундире Тысячи. Утопленник, да помогут боги его душе…
Старик что-то пробулькал. Воин не сразу сообразил, что тот силился произнести его имя:
– Фелл…
– Чего ты от меня хочешь? – резким от ужаса голосом спросил он.
Человеческое существо шевельнулось, раздался чмокающий звук, словно под водой что-то подалось. Фелл с омерзением попятился.
– Помоги мне, – довольно внятно сказал голос.
Фелл замер в отчаянии, не зная, что делать. Он полагал, что должен убить эту тварь. И вот она перед ним, неспособная защититься… А его одолела жалость. Чем бы ни было это создание, оно жестоко страдало. Или было как-то покалечено. Надо было сделать шаг вперед и прикончить его. Избавить от мучений. А он не мог.
Он вспомнил недавний морок, ту тяжесть на своей груди. Стоило представить, что «оно» нашарило его, пока он валялся без чувств… ползало по нему… Фелл содрогнулся, давя приступ тошноты.
Он поднял меч…
– Фелл, – прозвучал за спиной еще один голос, показавшийся прохладным ветерком в невыносимо душный день, – Ареон не может причинить тебе зла, и ты ему тоже. Идем.
Фелл крутанулся. Марцелл Винцер стоял подле него с таким видом, словно с самого начала там был. Без оружия, Фелл сразу это заметил. Марцелл смотрел на существо у стены с неким чувством, похожим на сострадание.
– Идем, – повторил он. – Вот сюда.
Повернулся, безбоязненно подставляя спину, и пропал под аркой во тьме. Фелл убрал меч и двинулся следом.

* * * 

Один за другим они поднялись на пролет винтовой лестницы. Были это те же ступеньки, по которым он бежал вниз? Нет, здесь горели факелы, а сама лестница оказалась шире и выше. По ощущениям, подъем длился пару часов. Марцелл нисколько не тяготился этим и шагал с непринужденной энергией юноши. Уставший Фелл с трудом поспевал за ним и только гадал, когда уже кончится эта лестница. Потом он понял, что проголодался, и попробовал вспомнить, когда же в последний раз ел.
Как бы то ни было, он чувствовал себя спокойным и умиротворенным, как, пожалуй, никогда в жизни. Теперь он знал, что Мэйсон был прав: Марцелл станет хорошим императором. Таким, который восстановит былую славу и величие Города. Человек внизу – всего лишь дряхлый, выживший из ума старик. Куда такому еще и править? Очень скоро он либо умрет сам, либо будет убит. И смерть станет для него благом. Фелл задумался: не вернуться ли в подвал да не прикончить ли его? Но продолжал идти вперед, увлекаемый мощной харизмой Марцелла. Откуда-то сверху забрезжил дневной свет, Фелл расслышал отдаленные звуки сражения. Он с любовью подумал об Индаро, Броглане, Гаррете, Дун… обо всех, кто так мужественно сражался. Скоро все кончится. Наступит мир…
Продвигаясь вверх, к свету, он был счастлив, как никогда.
Лестница наконец завершилась, и Фелл понял, что успел настать новый день. Солнце во всей утренней славе выплывало в небесную синеву. Фелл стоял на высокой квадратной башне, ощущая под ногами старинные доски. Стены были выложены из светлого кирпича. Посредине деревянного пола красовалось странное стеклянное сооружение. Фелл подошел, присмотрелся. Некогда это была пирамида. Теперь бо́льшая часть стекла отсутствовала, а оставшееся заросло мхом и почернело.
Фелл заглянул внутрь и увидел Марцелла. Одной рукой тот держал металлическое устройство, привинченное к полу. Это был черенок высотой примерно в человеческий рост, кончавшийся металлической трубой на петлях. Для чего предназначалось устройство, Фелл навскидку не понял. Он шагнул внутрь. Под ногой хрустнуло стекло.
– Это обсерватория. – Марцелл поднял взгляд. – Отсюда мы наблюдали за звездами.
– Зачем?
– А тебе никогда не приходилось в ночи следить за вращением звезд и гадать о природе небесных светил?
– Гадать – нет. В небе все неизменно. Гадай не гадай, этим ничего не добьешься.
– До чего ты практичен, Фелл… – Марцелл улыбнулся и посмотрел вверх. – Известно тебе, к примеру, что луна понемногу отступает от нас, отдаляется, становясь все меньше?
Фелл пожал плечами. Этого он не знал. Да и какая разница?
– Когда я впервые попал сюда, луна господствовала в небесах. Теперь она бежит прочь, удаляясь в холод и мрак.
Вновь выйдя на солнечный свет, он проследовал к южной стороне башни. Фелл подошел и тоже посмотрел вниз. За башнями дворца разворачивалась панорама Города. На юге – проломленные стены, разрушенные здания. С высоты не разглядеть было мертвых тел, только блестела покрывшая все грязь. Фелл нахмурился. Что там случилось, он не знал, но его это не особенно волновало. Он лишь смутно чувствовал: что-то неправильно. Но вот что?
Марцелл, оказывается, за ним наблюдал.
– Ага, – сказал он. – Вижу, ты об этом не знал. Я доволен.
– Что там произошло, государь?
– Твои друзья разрушили дамбы наверху и спустили воду на Город. Вчера погибли тысячи людей. Захлебнулись. Сегодня умрут новые тысячи – от полученных ран. Сам дворец разрушается, начиная с нижних уровней. – Он вытянул руку. – Там, на юге, стоит двадцатитысячная армия синих. Вчера они вторглись внутрь стен, но не торопятся дальше, заняли позицию и чего-то ждут. Чего они ждут, Фелл?
– Об этом мне неизвестно. – Он мотнул головой.
– А что тебе известно?
– Я должен был убить императора, – сообщил Фелл, довольный, что может быть хоть чем-то полезен.
– Двое убийц. – Марцелл поднял брови. – Два ударных отряда. Вдвое против необходимого! – Он немного подумал и продолжал: – Атака по двум направлениям – азы военной науки. Это ты знаешь. Тройная атака хитрей, и выполнить ее сложно. Ну а по четырем направлениям… Такое я вообще только на доске для урквата и видел. Думается, тот, кто задумал все нынешнее, здорово разбирается в урквате… – Марцелл разговаривал как будто сам с собой, но Фелл на всякий случай вежливо кивал. – Хейден Ткач? Нет. Полководец он отменный, это да. Только он способен подвести войско вплотную к давнему неприятелю и удержать от немедленного штурма. Однако тонкое коварство не по его части… Так чей же план сейчас претворяется в жизнь?
Наконец-то Фелл услышал вопрос, на который мог ответить!
– Мэйсона, – сказал он.
– Я уже побеседовал с Мэйсоном Ткачом. – Марцелл снова покачал головой. – Он сплошь пропитан желчью и был бы рад при малейшей возможности перебить все население Города. Он знает о замысле, конечно, побольше тебя, но кому принадлежала мысль выдать нам ударный отряд, и он не может сказать. Такая вот безжалостная часть игры, едва не приведшей к гибели императора… – И он добавил резким тоном: – Тебя разыграли точно пешку, солдат. Да не одного тебя, всех вас: и Мэйсона, и Джила Райядо, и твою приятельницу Индаро…
Феллу было, собственно, все равно. От него больше ничего не зависело. И он больше не мог рассказать государю ничего сколько-нибудь полезного. На душе было спокойно и безмятежно.
Пока они стояли рядом, глядя вдаль, причудливая резная башенка из красного и зеленого мрамора начала сперва как-то пьяно крениться, после чего рухнула в пролом кровли внизу. Полетели куски черепицы, с грохотом рассыпался камень.
– Основание дворца больше не может выдерживать его, – когда стих шум разрушения, пояснил Марцелл. – Устройства, удерживавшие подземные воды на одном уровне, разрушены небрежением. Моя вина… Наша. Утрата внимания. Столетия беспечности и разврата… И вот вода из верхних озер наносит последний удар. Вскорости дворец придется оставить.
Он перевел взгляд в угол площадки. Фелл посмотрел туда же и увидел скорчившегося человека. Это был Мэйсон, которого Фелл видел в Старой Горе всего несколько дней назад. Фелл ощутил некоторый интерес, но не удивился. Сегодня был поистине всем дням день, так осталось ли что-нибудь, еще способное его удивить?
Они подошли. Мэйсон был серьезно ранен, но еще жил. Его лишили глаз, кровь текла из-под век, из носа, из ушей… Фелл увидел струйку крови, сочившуюся из бока, где торчал тонкий нож. Окровавленная ладонь пыталась нашарить рукоять.
Марцелл припал на колени, взял незрячую руку и отвел ее прочь.
– Не надо, – мягко сказал он. – Не вытаскивай.
Он смотрел на своего врага, и Фелл видел в его взгляде лишь сострадание.
– Мне не избежать смерти, Марцелл, – пробормотал Мэйсон с перекошенным болью лицом. – И лучше уж я помру без этого куска металла под ребрами. Ты вправду хочешь, чтобы это продолжалось?
– Мэйсон, – сказал Фелл.
Звук его голоса заставил раненого застонать.
– Фелл? – прошептал он. – И тебя одолели? Значит, я уже умер, Марцелл. Ты выиграл – как всегда.
Фелл присел рядом с ним на корточки:
– Для начала скажи мне правду! – Туман в голове стал рассеиваться, теперь он мыслил яснее. – Ты с самого начала лгал нам, Мэйсон. Ты умираешь, да и я скоро умру… Скажи правду!
Марцелл молча наблюдал за ними.
– Ты, как и я, хотел императору смерти, – сказал Фелл умирающему. – Ты хотел уничтожить Город, смыть его начисто. Я могу это понять. Твой народ почти истреблен в этой войне. И Город постепенно вымирает. Хотя это, я знаю, доставляло тебе удовольствие. Но зачем было дурачить нас, изобретая такой сложный план? Джил Райядо знал, что к чему? А Сароан? Ты обоих отправил на смерть в порядке отвлекающего маневра?
– Ты видел могущество этих созданий… Высших, – прошептал Мэйсон. – Даже если против них выйдут все армии Города вкупе с вражескими… и тогда нет уверенности, что их удастся убить. Это была, скажем так, наша последняя стрела, Фелл. В случае неудачи ничего не останется. Мы должны были использовать все, что могли… – И пробормотал: – Что теперь?
– И ты потерпел поражение. – Марцелл устроился поудобнее. – Город будет жить. Его бо́льшая часть осталась цела. Дворцы на Щите переживут бурю. Последние семейства будут с интересом наблюдать за событиями. У Ареона среди них немало врагов, но никто не выступит в открытую. Он ведь был их братом. Они соберутся вместе и ударят по вашим войскам. Снова будет много смертей и страдания, но Город уцелеет. Как всегда…
– И ты был готов снести весь Город в надежде убить одного-единственного человека? – обращаясь к Мэйсону, спросил Фелл. – Разрушить целый дом, чтобы прибить крысу?
– Мелкие, себялюбивые людишки, – сказал Марцелл, поднимаясь и глядя в небо. – Вы не способны заглянуть дальше своих ничтожных нужд и страстей… – Потом повернулся к Феллу и вдруг сказал: – Моя сестра. Та, которую вы называете архивестницей…
Фелл нахмурился, припомнив высокую женщину, что защищала малолетних заложников на суде много лет назад. Перед мысленным оком вновь проплыли рыжие волосы Индаро. Она знала архивестницу, работала у нее… Она-то тут каким боком замешана?
– Мэйсон некогда любил мою сестру, – пояснил Марцелл. – И она по-своему любила его. Он был тогда юным солдатом, знатным петрасси… В те дни мы еще не враждовали. Она не стала слушать никаких увещеваний и вышла за него замуж.
– Они собирались убить меня, – слабым голосом проговорил Мэйсон. – Они называют нас низшими существами…
– Если бы мы желали тебе смерти, ты тогда же и умер бы. – Марцелл грустно посмотрел на него. – Наверное, лучше было бы тебя сразу убить. Лучше и для Города, и для всех его врагов. Это была одна из множества сделанных нами ошибок. – И он вновь повернулся к Феллу. – Его изгнали и из Города, и из Петраса. Он ни одной державе не мог продать свой меч. Он потерял свою женщину, семью, имя. И потратил сорок лет жизни на заговоры, чтобы отомстить за обиду.
Мэйсон оскалил зубы.
– Как сладок вкус… – пробормотал он.
– Он любил богиню, – сказал Марцелл Феллу так, словно это объясняло решительно все. – Жуткая, по сути, судьба! Бедняга так и не оправился…
– Она любила меня, – слабеющим голосом прошептал Мэйсон.
Фелл видел многоопытным глазом, что жить тому оставались мгновения.
– Мы все любили тебя, – вздохнул Марцелл. – Ты нас винишь, но все, что мы делали, мы делали из любви.
– Наши земли разорены, на полях – трупная вонь… – Мэйсон встрепенулся, изо рта закапала кровь. – Под мечами врагов пали мириады мужчин и целое поколение молодых женщин. В Городе остались дети, старики да калеки, влачащие нищенское существование. Вот так, значит, боги проявляют свою любовь?
Марцелл устремил взгляд вдаль, очевидно предавшись собственным размышлениям, и не ответил. Некоторое время было слышно лишь слабое свистящее дыхание Мэйсона. Потом оно прекратилось. Марцелл опустился на колени, пощупал живчик у горла…
– Умер.

46

Эм сидела на полу, держа руку умирающей женщины. Кажется, это прикосновение имело больше значения для нее, нежели для Индаро: та, судя по всему, ее присутствия вовсе не замечала. Рука была безжизненной и холодной, хотя время от времени девушка вроде бы улавливала глубоко под кожей медленное биение жизненных сил. Эмли и самой двигаться не хотелось, так она вымоталась. Ве́рхом ее надежд и мечтаний было вызволить несчастного отца из подземной темницы. И вот это сбылось… и в одночасье он изменился так, что и узнать стало нельзя. Эмли потерянно следила, как уверенно и властно расхаживал он по широкой площадке: приглядывался к передвижениям противников внизу, советовался со своим войском, отдавал приказания. Он был облачен в доспех, при нагруднике и мече. Эмли смотрела на отца, а видела совсем чужого и незнакомого человека. Эван не отходил от него ни на шаг, слушал своего полководца, давал какие-то советы… На Эмли он даже не взглянул. Девушка словно повисла в пустоте, не нужная никому.
Однако потом Бартелл присел на корточки, чтобы переговорить с Индаро. При этом он покосился на Эм и чуть улыбнулся ей, и его улыбка согрела ей сердце. И тут Индаро открыла рот и произнесла единственное слово, от которого душа Эмли встрепенулась и ожила:
– Элайджа…
– Элайджа был с вами? – удивленно переспросил Бартелл.
Индаро кивнула.
– Эван, ты знал? – Бартелл повернулся к Броглану.
Тот отрицательно мотнул головой.
– Где он? – жадно спросила Эмли. – Он… жив?
– Ранен, – пробормотала Индаро. И указала на двери у себя за спиной. – Там…
Похоже, она опять теряла сознание. Эмли едва удержалась, чтобы не встряхнуть ее.
– Где? Что с ним? Он… тяжело ранен?
– Руку сломал, – не открывая глаз, пробормотала Индаро.
– Где он? Где? – взмолилась Эмли. – Индаро… ну пожалуйста…
Женщина сдвинула брови. Она молчала мучительно долго. Потом вновь приподняла ресницы, глаза были как два цветка.
– Там, – увереннее, хотя и слабым голосом повторила она. – Вверх по наклонному коридору… еще вверх по каменным ступенькам… чтобы зеленая стена по левую руку… в смысле, по правую… Первая… то есть вторая дверь справа… в коридоре белый мраморный пол и голубой потолок. Комната… – она помедлила, припоминая, – справа… двери резные… рядом фонтан с дельфинами… Я велела ему спрятаться и сидеть тихо…
Эм вскочила на ноги. Бессилие и растерянность улетучились, как ветром сдуло.
– Я его разыщу, – сказала она отцу.
Подхватила с пола неполную фляжку с водой и стала озираться в поисках какого-нибудь оружия для обороны.
Бартелл поймал ее за руку. Она думала, что он собирался ее удержать, но он сказал лишь:
– Я могу кого-нибудь с тобой послать.
– Я лучше сама, – заверила Эмли, хотя была совсем не так в этом убеждена.
Эван протянул ей длинный нож. Она заткнула оружие за пояс штанов; теперь уже она Эвана едва замечала. Она набрала полную грудь воздуха…
– Только смотри поторапливайся, – сказал ей отец. – Дворец рушится. Как найдешь его, по возможности возвращайся сюда. Цитадель – старейшая часть здания. Она может и устоять.
Эм посмотрела вниз, где толпились сотни воинов в доспехах, и невольно сказала себе: этот зал был поистине самым опасным местом из всех, где ей довелось побывать. Тем не менее она лишь кивнула. Она была способна думать только о своем брате. Вот найти его, убедиться, что жив, а дальше уж разберемся, как быть…
В последнее мгновение Барт крепко прижал ее к себе.
– Удачи, солдатик, – прошептал он.
Потом разжал руки и отвернулся к своему воинству.
Эм помчалась вверх по коридору. Наконец-то ей предстояло настоящее дело! Почти сразу она увидела каменные ступени винтовой лестницы вверх и побежала по ним, держа руку на черенке ножа. Выбравшись на следующий этаж, пошла по коридору, оставляя зеленую мраморную стену по правую руку, как рассказывала Индаро. Изогнутый коридор оказался нескончаемо длинным. Эмли опасливо кралась вперед, то и дело озираясь: вдруг появятся солдаты! Однако никто не показывался, только издалека доносились крики и шум битвы.
Что-то насторожило ее, заставило вслушаться. Нечто приближалось по коридору. Нечто жуткое. Ее прохватило дрожью, а сердце заколотилось у горла. Эмли торопливо огляделась, но прятаться было негде. В обе стороны тянулись лишь голые стены. Девушка застонала, коленки начали подгибаться…
Из-за поворота вышел юноша, почти мальчик, светловолосый, облаченный в зеленый шелк. На вид моложе Эмли, и еще более напуганный, если только такое возможно. Страх начал понемногу оставлять ее. Чего боялся подросток, уж не того ли безымянного ужаса? Она пошла навстречу, и они разминулись, прижимаясь к противоположным сторонам коридора и неуверенно глядя друг на друга. Эмли хотела заговорить, юноша же молчал и только смотрел на нее. Глаза у него были черные-черные, словно две смоляные ямы… Потом он пошел в одну сторону, а Эмли побежала в другую.
Она пропустила коридор, уводивший направо, и пошла по второму. Однако вместо прохода с голубым потолком скоро натолкнулась на груду развалин: эта часть дворца уже рухнула. Причем недавно – пыль в воздухе еще не осела. Эмли увидела солнечный свет, вливавшийся сверху. Она полезла через кучи битого камня, сосредоточенно глядя вперед. Что-то шевельнулось под ногой. Эм замерла, прислушиваясь к шороху катящихся камней и мелких обломков. Когда воздух немного очистился, она увидела впереди дыру: обвалившаяся крыша пробила пол и ушла вниз, сметая этажи. Эмли осторожно подобралась ближе. Заглянув через край, она увидела под собой пролом глубиной в несколько этажей. Внизу грозно колыхалась черная вода.
Эмли посмотрела вперед. Коридор продолжался по ту сторону дыры, и там виднелся голубой потолок, о котором говорила Индаро. Значит, следовало пробраться туда. Вдоль стены сохранилась узкая полоска пола, превратившегося в опасный карниз. Эмли сказала себе, что карниз достаточно широк. Она с легкостью пройдет по нему… В это время одна из каменных колонн за проломом подалась, зашаталась и рухнула, увлекая за собой еще часть потолка. Эмли съежилась, прикрывая руками голову и боясь, как бы не обрушился весь остаток крыши. Снизу донесся грохот и плеск.
Когда пыль снова осела, Эмли поднялась и двинулась дальше, очень осторожно выискивая опору ногам. Добралась до карниза и стала одолевать его, выверяя каждый шажок, нащупывая выбоины для рук и почти не дыша. Все-таки она не удержалась от взгляда вниз: там плавали бледные пятна мертвых тел. Снова оказавшись на более-менее надежном полу, она задвигалась проворнее. И наконец перепрыгнула с карниза на мраморный пол.
Она поспешила вперед, проверяя каждую дверь, попадавшуюся на пути. Эмли высматривала фонтан, о котором говорила Индаро, но его нигде не было видно. Может, его разрушило, когда падала крыша? Почем знать…
Однако он все же нашелся. Она почему-то ждала, что увидит большое сооружение, вроде того, на площади перед купеческим домом. Но конечно, здешний фонтанчик был совсем не таким. Просто маленький источник питьевой воды, вделанный в стену и украшенный изображением трех дельфинов в прыжке. Эмли жадно огляделась. Поблизости виднелось несколько распахнутых дверей. И все – резные. Подбежав к ближайшим, она толкнула их. Двери разошлись со скрипом и скрежетом. Девушка заглянула внутрь.
– Элайджа, – прошептала она. Потом окликнула громче: – Элайджа!
Комната оказалась опочивальней. Мебель покрывали призрачно-белые чехлы, на полу толстым слоем лежала пыль. Голос породил пустое эхо. Сюда никто не входил уже много лет.
Эмли перебежала к следующей двери… потом к следующей… Оглянулась в глубину коридора. Питьевой фонтанчик почти скрылся из виду. Что там говорила Индаро? По правую руку? Это если идти туда – или оттуда? Эмли бегом вернулась к фонтанчику и от него бросилась к резным дверям, глубоко утопленным в стену. Толкнула – и они беззвучно разошлись.
Ей предстала застывшая сцена кровавой резни, да такая, что сердце чуть не остановилось. Всюду – на полу, на перевернутой мебели – виднелись поверженные тела в доспехах. В воздухе густо пахло кровью и содержимым кишок. Эм закрыла руками рот. Кажется, она наконец нашла нужное место, но мыслимо ли, чтобы здесь обнаружился кто-то живой?
– Элайджа, – прошептала она.
Откуда-то слева послышался стон. Эмли содрогнулась и съежилась, заметив движение закованной в латы руки. Едва дыша, она все-таки подошла и увидела умирающего воина. Его голова была проломлена мощным ударом, но он еще жил, глаза двигались. Эм попятилась и заставила себя отвести глаза.
– Элайджа!
Она в отчаянии обшаривала взглядом комнату. Бо́льшая часть мертвых тел была сосредоточена в одном углу, и там виднелся опрокинутый стол. Эмли крадучись подобралась к нему, опасливо обходя мертвецов. Вот так полезешь прямо через груду тел, а кто-нибудь оживет да ка-ак схватит…
Она заглянула за край вздыбленной столешницы. В самом углу виднелся еще один человек – без доспехов, тоненький, хрупкий. Он полулежал у стены, уронив на грудь темноволосую голову и вроде придерживая одной рукой другую. Парнишка не был похож на солдата. Умер он или сознание потерял? Эмли обошла стол, опустилась подле юноши на колени и стала вглядываться в перемазанное грязью лицо. В его чертах не было ничего, что взывало бы к ее памяти. Эмли со вздохом поднялась и стала оглядываться, раздумывая, куда двигаться дальше.
Тут юноша пошевелился и застонал, баюкая раненую руку. У Эм так и подпрыгнуло сердце.
– Элайджа? – позвала она неуверенно. – Это ты?
Он открыл глаза и посмотрел на нее, вначале со страхом. И в это мгновение она узнала его. Сходя с ума от счастья, она снова упала подле него на колени, ей хотелось взять его на руки, прижать к сердцу, успокоить, утешить…
– Эмли? – выдохнул он, не в силах поверить своим глазам.
Потом изумление сменилось уверенностью, и он разразился слезами.

* * * 

…Казалось, бранное поле тянулось без конца и без края. Оно было не просто старым – древним. Несчетные тысячи мертвых тел давно превратились в иссохшие остовы, покрытые пылью веков. Дожди и ветра смягчили выражение невыносимой муки, стерли все цвета, кровь обратилась в прах и развеялась. Даже черви и насекомые больше не искали здесь поживы, их пир кончился много столетий назад.
Единственными звуками были вздохи теплого южного ветра, посвистывавшего в чьих-то оголенных ребрах, да шуршание клочка истлевшей ткани, мотавшегося по ржавой латной пластине.
И еще шаги – шорохом по иссохшей земле.
Когда она только тронулась в путь, ее сапоги были уже старыми. Скоро, наверное, они и вовсе развалятся. Опустив голову, она следила за тем, как они возникали и пропадали внизу – то один, то другой. Левый, правый, левый, правый… На каждом носке когда-то были вытиснены фигурки – змея и скорпион. Куда они подевались? Потом она вспомнила, что это были вовсе не ее сапоги. Прежде чем попасть к ней, они принадлежали какой-то безымянной воительнице, чье тело сперва пронзило оружие, а потом разорвали дикие звери. Нетленными остались лишь сапоги, исцарапанные песком. Индаро не без труда высвободила их и выколотила, раздавив здоровенную сороконожку, выпавшую из одного… Сапоги оказались ей как раз впору. Она шла в них уже давно.
Потом она поняла, что рядом с ней раздается чей-то голос. Она испугалась, кабы это не оказался Мак Одарин, и поспешно отвернула лицо. Еще не хватало увидеть, как он ковыляет на подгнившей ноге… а потом опять умирает…
– Куда мы идем? – жизнерадостно осведомился неведомый спутник.
Индаро с облегчением убедилась, что это не Мак, и повернулась к нему.
– Так куда мы идем? – спросил Рубин.
Волосы у него были длинней, чем в их последнюю встречу. Потрясенная Индаро увидела в знакомой рыжине серые пряди. Сколько ему теперь лет? Восемнадцать? Двадцать? Она с беспокойством осознала, что не может вычислить возраст брата. Даже не помнит, старше он ее или моложе.
А рядом с ней шагал уже не Рубин, а ее отец – Рив. И он говорил:
– Винцер, Саркой, Броглан, Гаэта, Хан и Керр! Запомни эти имена. Они – твое прошлое и твое будущее. Они – твои враги…
Сколько раз она слышала эти слова в детстве!
– Они все боятся Винцеров и Саркоев, – продолжал отец. Он смотрел вниз, на клубы пыли, поднимавшиеся с земли. – Однако истинное могущество вуали известно только Гаэтам…
…Индаро вздрогнула и очнулась. Сон рассеялся далеко не сразу. Окончательно вернувшись к реальности, она задумалась, а не попробовать ли встать. Прошло еще какое-то время. Она все так же лежала на полу, привалившись к стене. Зашевелившись наконец, она приподнялась и поудобнее оперлась о стену. Рана в боку перестала болеть. Это могло быть и добрым знаком, и очень плохим.
Битва между тем началась заново. Она слышала, как сталкивались мечи и щиты, раздавались мучительные всхлипы боли, крики ободрения, восторга и ужаса. Индаро обоняла свежую кровь – уже не свою. Люди топтались перед ней на площадке. Некоторое время она следила за мелькающими ногами. Поножи, подолы кольчуг, кожаные, хлопчатые, льняные штаны… вовсе голые волосатые ноги… Она принялась было их считать, потом перестала. Не ее дело.
Индаро задумалась: почему среди сражавшихся совсем не было женщин, кроме нее? Потом вспомнилось, что Ночные Ястребы изначально относились к конным подразделениям. Женщин-всадниц в Городе насчитывалось очень не много. Да и тех полагали недостаточно искусными, чтобы разом драться и управлять лошадью. Женских способностей хватало только на то, чтобы погибать в пешем строю…
Она протерла залепленные грязью глаза. Мимо нее двигалась очередная пара ног – на сей раз обтянутых зеленым шелком. Шелк переливался в неверном факельном свете. Захотелось дотянуться и ощутить его под рукой. Прикоснуться к чему-то, что не было грязной шерстью или хлопком…
Человек в зеленом присел на корточки и заговорил с ней. Индаро сразу узнала юнца, которого некогда извлекла из разбитой императорской кареты. У него была бледная кожа и светлые волосы. Брови благородными дугами изгибались над темными глазами. Одно веко чуть нависало, и это придавало юноше ленивый вид. Без оружия, лет шестнадцать, не более.
– Ты знаешь, кто я?
– Я тебя вытаскивала из кареты Бессмертного, – ответила она, вжимаясь в стену.
В его глазах кипела непроглядная темнота.
– А тогда ты знала?
– Нет, – пробормотала Индаро, замирая от его зловещей близости.
У нее больше не было оружия. Тут она впервые заметила, что от него разило, как от весьма несвежего трупа. Индаро повела глазами по сторонам, но солдаты, казалось, в упор не замечали юнца.
– В любом случае, – кивнул он, – твои намерения были благородны. Поэтому сегодня я тебя не убью. Ты ранена, я вижу. Ты умираешь?
– Нет.
– Нет, – согласился он. – Возможно, что и нет. Ты – Индаро Керр Гильом, и мне действительно следовало бы тебя убить…
Казалось, он колебался.
Взгляд Индаро заметался по полу: она искала оружие. На расстоянии вытянутой руки валялся брошенный щит. Если умеючи, им можно и оборониться, и убить… Мальчишка выглядел несильным – тонкие руки, худые ноги… Индаро почему-то не могла пошевелиться, а он просто встал и пошел прочь. Она хотела выкрикнуть предупреждение, но за грохотом боя никто не услышал ее. А он был всего лишь подростком… И она смотрела, как он скользил по полу, ввинчиваясь между вооруженными людьми, никем не замечаемый, словно невидимка.
Он начал спускаться по ступенькам и вскоре скрылся из виду…

* * * 

Бартелл стоял наверху, наблюдая за ходом сражения. Ночные Ястребы с новой силой наседали на тысячников. Бойцы они были прекрасные, только что после трехлетнего пребывания на передовой, так ему рассказали. Барт вспомнил, как несколько десятилетий назад скакал во главе Первой Несокрушимой…
– Разреши мне драться, – упрашивал Броглан. – Пусти в бой!
Он просил об этом уже не впервые. Он так и лучился яростной энергией. Полководец хорошо понимал – ему было физически больно пребывать в праздности, пока в нескольких шагах от него сражались и гибли другие.
– Ты нужен мне здесь, – проворчал Барт. И покосился на воина. – Это приказ!
Вот ведь забавно. Уж Эван-то Броглан лучше кого-либо знал, что великий Шаскара – на самом деле всего лишь усталый старик, у которого из-под блестящей брони свисали тюремные лохмотья. Последние несколько недель Броглан только и делал, что его защищал, чуть не на себе перетаскивал, подбадривал, когда тот был близок к отчаянию. Иной раз и есть заставлял. Был ему телохранителем, нянькой и сыном в одном лице. А теперь стал верным подручным – и оба знали, что он ни за что не нарушит эфемерную власть Шаскары, пойдя против приказа. Поэтому Броглан чуть не дымился от ярости – и смирно стоял рядом.
Барт все поглядывал на хрустальную арку внизу. Фелл исчез там уже несколько часов назад. Причин полагать, что он еще жив, более не осталось. Но, кстати, и считать его за мертвого тоже. Все, что мог поделать старый полководец, – это связать Тысячу боем. Он еще и еще раз перепроверял мысленные подсчеты. Три сотни телохранителей пребывали вне Города благодаря последнему деянию Сароан. Согласно прикидкам Индаро, отряд Джила Райядо вывел из строя едва ли не сотню. Ну и в этом зале сотни две мертвецов, если не больше… Кто-то погиб в наводнении или в заваленных коридорах дворца… В любом случае боеспособных у них осталось не много. Спрашивается, почему до сих пор на мятежных Ястребов не напустили обычную солдатню? Неужели император и братья Винцер им настолько не доверяли? Ответа у Барта не было.
Его одолевала усталость. Вот бы присесть хоть ненадолго! Он напряг колени и выпрямил спину, продолжая угрюмо смотреть, как погибали герои. Ночные Ястребы с боем очистили лестницу до середины, до того места, где на момент их появления находились Броглан с Индаро. Вот только с тех пор успело пасть уже человек сорок, не менее. Барту вдруг до одури захотелось протолкаться туда, в самую гущу, и пустить в ход клинок. Он поистине сделал все, на что был способен. Осталось только с честью погибнуть. Барт поудобнее перехватил свой меч и открыл рот, собираясь обратиться к Броглану.
И тут сверху раздался крик. Там, у дверей, расположили раненых, чтобы они наблюдали за коридором.
– Идут! Идут!
Он крутанулся, старческая кровь вскипела по-молодому. В дверях появились новые противники. Броглан обрадованно бросился им навстречу. Бартелл выкрикнул приказ, и половина Ночных Ястребов развернулась на лестнице. Устремляясь в рукопашную, Бартелл заметил, что пыталась подняться даже Индаро.
Один из новоприбывших разметал выскочивших навстречу бойцов и бросился прямо на полководца. Барт вскинул тяжелый меч, отбивая удар, но тот был таков, что старый воин ощутил его всеми костями и был вынужден отшатнуться. Его противник вскинул оружие – добить, но Барт, крякнув, вогнал клинок ему под нагрудную пластину. Тот свалился. Кое-как поднявшись, Барт несколькими ударами перерубил ему шею.
Он огляделся. Надежды не было никакой. Воины снизу, воодушевленные неожиданной подмогой, погнали Ночных Ястребов обратно наверх: те никак не могли остановить их. На площадке шел бой, латники теснились в дверях, проталкиваясь внутрь, усталые защитники едва их сдерживали.
Потом чей-то голос прокричал приказ. Он эхом отдался от стен круглого зала – и противники Ястребов неожиданно попятились. Те, что рвались в дверь, строем пошли прочь. Ни у кого из вымотанных бунтарей не было ни сил, ни желания устремиться в погоню. Барт посмотрел на Броглана. Тот стоял с окровавленным мечом в руке и выглядел озадаченным. Поймав взгляд полководца, Эван вскинул брови.
«Это что еще за подстава?» – спрашивал его взгляд.
Тысячники закрыли за собой дверь. Бартелл услышал звук сработавшего запора.
Он посмотрел вниз. Враги черно-серебряным потоком утекали сквозь хрустальную арку. Пол, заваленный телами и залитый кровью, быстро пустел. Выжившие Ночные Ястребы, ничего не понимая, смотрели в спину удаляющимся врагам.
– Почему они уходят? – спросил Бартелл, но Броглан уже мчался по лестнице вниз.
«Фелл!» – подумалось полководцу.
Однако в это время Броглан замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он смотрел на хрустальную арку; оттуда как раз появился один-единственный человек – стройный, темноволосый, в мундире Тысячи. Он шел вперед упругой и изящной походкой, с любопытством оглядываясь по сторонам. Потом вскинул голову и уставился на верхнюю площадку – прямо в глаза полководцу.
Только тут Барт узнал Рафа Винцера, и его душу объял ледяной ужас. Вся надежда исчезла неведомо куда, сменившись кромешным отчаянием. Да как он помыслить-то мог о том, чтобы победить этих людей?
В ушах началось негромкое гудение, у основания черепа зародилась острая боль. Теперь он понимал, почему воинам, сохранившим верность императору, было велено удалиться. Раф собирался убить всех находившихся в зале. Усилием воли принудив ноги двигаться, шатаясь, Шаскара приблизился к перилам площадки. Хотел заговорить, но вышел какой-то неразборчивый клекот…
– Шаскара! – прокричал Раф.
Кажется, он не ожидал оказаться узнанным. Боль отступила.
– Трус! – сумел выговорить Барт. – Как низко ты пал, Раф! Ты напускаешь злую магию на героев!
– Итак, Шаскара, ты все-таки вылез из норки? – Раф возвысил голос в ответ. – Мы так и думали, что увидим тебя. Марцелл предсказывал, что без тебя сегодня не обойдется.
– Сойдись со мной лицом к лицу, Раф, как мужчина и воин, а не как дешевый фигляр!
– С радостью, изменник!
Нагнувшись, Раф вынул меч из чьей-то мертвой руки, перебежал зал и понесся вверх по ступенькам, легко перелетая тела, минуя раненых – своих и чужих. В нем чувствовалась гибкая сила двадцатилетнего; Барт понимал, что продержится очень недолго. И все равно сердце старика забилось быстрей, исполнившись решимости. Если он возьмет этого демона на себя, отведя от своего воинства его черное колдовство, тогда… И что тогда, Барт? Он каким-то образом знал: для него этот день в любом случае ничем хорошим не кончится.
Раф выбрался на площадку, остановился и положенным образом отсалютовал противнику. Потом сделал выпад, целясь Барту в живот. Тот неловко уклонился – конец меча скользнул по кожаному ремню. Его собственный меч стал опускаться к шее Рафа, но медленно, слишком медленно… Воин легко отразил удар и рубанул Барта по ногам. Жгучая боль чуть не опрокинула старика навзничь. Спотыкаясь, он отступил на шаг. По всему телу побежал пот, сердце бешено колотилось.
«Держись! – велел он своему телу. – Подведешь – все пропало!»
Раф заулыбался, рассек воздух мечом и снова пошел в атаку. Барт понимал: противник просто играл с ним. Он подхватил брошенный щит и утвердил его на руке.
– Зря ты не отсиделся где-нибудь, старый дурак… – Раф покачал головой.
Меч Бартелла молнией метнулся вперед и достал его сбоку по голове. Порез получился неглубоким, но он рассердил Рафа. Его лицо застыло, и он атаковал уже как следует. Барт отчаянно отводил и отбивал удары, чувствуя, что его загоняют на край площадки. Он пятился, шатаясь над разверзшейся пустотой. Тело подводило его, но разум работал. Он позволил голове поникнуть на грудь. Раф все наседал. Барт качнулся к нему… Как он и предвидел, Раф ответил мгновенным выпадом в живот. Бартелл не стал прикрываться. Не обращая внимания на жгучую боль, взорвавшуюся в животе, он вогнал свой клинок Рафу под подбородок. Глаза воина округлились от неожиданности – и он упал, заливаясь кровью из распоротой шеи.
Бартелл еще постоял, зажимая ладонями живот, откуда губительной струей хлестала кровь. В зале царила могильная тишина. Единственными звуками, которые он мог еще слышать, были удары сердца и собственное хриплое дыхание. Однако времени у него было еще полно. Он подумал об Эмли и понадеялся, что она все-таки нашла брата. Потом перед глазами снова возник залитый солнцем садик и два мальчика, машущие руками…
Потом он опрокинулся навзничь и полетел вниз, на далекий каменный пол.

47

Индаро поднялась на ноги. Раф Винцер все никак не умирал, хотя кровь из горла так и хлестала. Скорчившись на ступеньках, он зажимал рукой шею, силясь остановить багровый поток. Индаро сделала шаг. Он поднял глаза, и она поспешно отвела взгляд. «Не позволяйте им смотреть вам в глаза!» – предупреждал Мэйсон. Эта мера оказалась не особенно действенной. В мыслях Индаро царил сумбур, ноги отяжелели…
До него было всего семь шагов. Индаро уставилась на свои сапоги, приказывая ногам шевелиться. Шаг. Другой… Она отважилась бросить осторожный взгляд. Раф никуда не делся с прежнего места, кровь из шеи все текла. Он просто обязан был постепенно слабеть. Индаро воззвала к Адуаре, чтобы забрала себе в жертву всю кровь, что вытечет из этого человека… из этого куска плоти. Голова казалась набитой опилками, сознание готово было оставить ее. Третий шаг и четвертый. Индаро подняла меч…
Она снова посмотрела на своего врага. С ума сойти! Он каким-то образом умудрился встать. И тоже поднимал руку с мечом!
Индаро подумала о Ловчем. О Гаррете. Обо всех мужчинах и женщинах, павших сегодня по ту и другую сторону. О Бартелле, чье тело, изломанное падением, распростерлось внизу… И наконец – о Фелле. «Я не дам этой твари себя победить!»
Она нанесла удар. Раф с легкостью отбил его. Тогда левой рукой Индаро всадила нож ему в глаз и сквозь глазницу в мозг.

* * * 

Высоко над ней, на открытой верхней площадке, Фелл с Марцеллом отвернулись от тела Мэйсона и перешли к восточной стороне башни. Фелл подставил лицо солнечным лучам, впитывая их очистительное тепло. Его разум прояснился; власть Марцелла рассеялась. Они просто стояли рядом, точно двое старых друзей.
Феллу хотелось понять.
– Кто тот человек, которого я встретил в зале Императоров?
– Это был Ареон, император, вы называете его Бессмертным.
– А то существо в темноте?
– Тоже император.
– Он способен изменять внешность?
– Тебя послушать, ловкость рук, да и только! – Марцелл покачал головой. – Нет, фальшивую бороду он не подклеивает. Он просто может представать перед разными людьми по-разному.
– А ты? Тоже так можешь?
– Нет, этим свойством обладает лишь Ареон. Он может создавать… другие свои ипостаси. Мы все так умеем, но это требует очень большой затраты сил. Ареон же давным-давно начал постепенно слабеть.
– Вы все, говоришь? «Вы все» – это кто?
– Нас еще называют Высшими. Мы пришли в Город много столетий назад. Ареон, я, архивестница… И много других.
Фелл задумался над этими словами. Потом спросил:
– Индаро мне рассказывала, как у нее на глазах карету императора разнесло магическим взрывом, подстроенным синими. А он все-таки выжил… Его что, совсем убить невозможно?
– Что бы люди ни говорили, мы не бессмертны. У нас точно так же, как и у вас, кровь по жилам течет. И мы способны умирать, как и вы.
– Но тогда каким образом…
– Человек в карете, как и тот, которого ты видел в зале Императоров, был отражением. Настоящим, из плоти и крови, наделенным дыханием… И обреченным умереть, если умрет Ареон.
Перед внутренним оком Фелла пронеслось видение: император, засевший в своем смрадном логове… рождающий создания по своему образу и подобию… От этой мысли его тут же вырвало прямо на пол. Утерев рот, он начал успокаиваться. Пожалуй, и к лучшему, что после стольких лет войны к нему возвращалась способность испытывать омерзение, вроде бы давно и прочно запертая под спудом.
– Это кажется тебе отталкивающим… – Марцелл, оказывается, наблюдал за ним.
– Еще бы! Ну и что теперь будет? С Городом, я имею в виду?
– Ваш отряд перехвачен в зале Императоров. С ним будет покончено. Алый дворец скоро станет надолго непригодным для жизни. Поэтому мы уйдем жить на Щит, в наш дворец, Обитель Высших. А дальше – поглядим, что предпримет Хейден Ткач. Времени у нас полным-полно: сколько бы он ни выжидал, мы способны ждать дольше. А может, воссоединимся с оставшимися Высшими и выгоним его силой.
– С оставшимися Высшими?
– Мы слишком долго несли на своих плечах бремя власти. Пора другим занять наше место.
– Другим таким же, как вы? – с нескрываемым отвращением спросил Фелл.
– Не брался бы ты судить нас, – хмыкнул Марцелл. – Ты – да, ты не похож на нас, ибо не уроженец Города, но от твоих друзей и товарищей мы отличаемся не так уж сильно. Наша кровь смешивалась не один век и течет в жилах большинства горожан. По сути, у нас с ними больше общего, чем у тебя. Известно тебе, кстати, за что синие так нас ненавидят?
– Уж не за то ли, – Фелл ядовито усмехнулся, – что мы разрушили их города, уничтожили родню и опустошили страны?
– Просто за то, что мы другие. – Марцелл покачал головой. – Люди всегда боятся тех, кто от них отличается. Если, скажем, синему отрубить руку, он прекратит сражаться, а если вскоре не оказать помощь – умрет. Воина Города убить гораздо сложней. Ты столько лет воевал – неужели не заметил, как легко умирают синекожие? Они хрупкие создания. А уж пытки вовсе выносить не способны.
– Я сам из таких хрупких созданий, – заметил Фелл.
– Стало быть, если переживешь сегодняшний день, дотянешь лет до восьмидесяти. Люди Города живут много дольше.
– Сколько примерно?
– Ну вот взять хоть твоего друга Шаскару… – Марцелл помолчал, словно собираясь с мыслями. – Как по-твоему, сколько ему лет?
Сколько ему лет? Такой вопрос означал, что Шаскара еще жив. Фелл ощутил, как в сердце встрепенулась былая решимость.
– Не знаю. Лет семьдесят, полагаю?
– Больше двухсот.
Фелл недоверчиво тряхнул головой. Однако былого неприятия так и не ощутил.
– А Индаро Керр Гильом? – спросил Марцелл.
– Она-то при чем? – огрызнулся Фелл. – Хочешь сказать, что ей тоже триста лет в обед?
– Нет, – улыбнулся Марцелл. – Она соответствует своей внешности – просто женщина около тридцати… Я встречал ее, когда она ребенком была, так что мне ли не знать. Я просто к чему – ты никогда не удивлялся, почему она еще жива после стольких лет сражений, когда все вокруг нее гибли? А она знай выздоравливает от ран, которые крепких мужиков свели бы в могилу.
– Я продержался еще дольше, – упрямо возразил Фелл. – А я, как ты сам сказал, не горожанин.
– Да, но ты военачальник.
– Я сам вожу в бой свой отряд, – сказал Фелл. Ему приходилось вроде как оправдываться, и это ему не нравилось.
– Я не подвергаю сомнению твое мужество. Но и простым солдатом тебя не назовешь. Среди солдат ты – легенда. Все равняются на тебя, все тебя любят. И оберегают, как могут…
Фелл вспомнил того солдата, подбежавшего к нему с нагрудником. И другого, что в бою бросил ему меч. Следовало признать, что правда в словах Марцелла была.
– Ты что хочешь сказать? Что Индаро из ваших? Из Высших?
– Нет, я просто к тому, что она пользуется благами крови, текущей в ее жилах. Как и большинство жителей Города. Ее мать была отпрыском семейства Керр, породившего также и Флавия Ранделла Керра, бесславно погибшего не так давно. Ее отец Рив, потомок Гильомов, гораздо старше Шаскары. Если Индаро опять-таки переживет сегодняшний день, она будет жить долго. Ее весьма трудно убить.
– Да. Такую женщину не всякий день встретишь.
– Ага, вижу, она тебе небезразлична… Что ж, в наши дни подобные ей действительно редкость.
– У нее есть брат…
– Был. Рубин мертв.
Фелл об этом уже догадывался, но Марцелл дал ему окончательное подтверждение.
– Так ты знаешь обо всем, что происходит в Городе? – спросил Фелл.
– Нет. Далеко не все. Например, я так и не знаю, что там за история с клеймеными. Надеялся, ты мне расскажешь.
Фелл невольно задумался: «Теперь, когда все катится к концу, есть ли причина молчать?»
– Ранул, тот гонец, носил клеймо в виде буквы «эс», – продолжал Марцелл. – И твой дружок Рийс тоже. Полагаю, такое же когда-то имелось и у тебя!
– Так Рийс умер?
– Да.
– Мальчишками мы все были здесь заложниками, – пояснил Фелл. – Рийс, я, Ранул… и остальные. Император велел убить нашего друга… сжечь заживо при всем народе. Его звали Сэми.
– Не устаю изумляться странности вашего мышления, низшие существа… – Марцелл смотрел на него, явно недоумевая. – Что Мэйсон, что ты: столько лет питать злобу! Плести заговоры и пытаться разрушить великий Город, и из-за чего? Из-за личных обид…
– Я был ребенком, – попытался объяснить Фелл. Подумал и сказал: – Мальчишка умирал в жутких мучениях, а он смотрел и смеялся. Такой твари не позволено жить, будь она императором или нищим.
– А другие в толпе тоже смеялись?
– Да. Для них это было развлечение. Ради него они и собрались… Расскажи мне про Ранула. Как он погиб?
– Он пытался убить императора и почти преуспел. Это было около восьми лет назад. Он явился под видом панджалийского гонца. Это племя, обитающее в засушливых пустынях на дальнем северо-востоке Одризии. У них до сих пор сохраняется четкое деление на касты. Гонцы у них считаются святыми. В них с колыбели воспитывают готовность к священному подвигу, если племени будет грозить смертельная опасность. Они неграмотны и немы – в ранней юности каждому из них урезают язык. Согласно традиции гонцу бреют голову, татуируют на ней послание и позволяют волосам отрасти. Тогда гонец отправляется ко двору чужеземного правителя. Там ему вновь бреют голову и читают послание.
– Так Ранул дал вырезать себе язык?
Фелл невольно представлял задиру-толстяка времен их общего детства. Какая решимость была нужна, какая глубокая ненависть, чтобы ступить на подобный путь!
– Все было сделано настолько доподлинно, что его и вправду допустили к императору. Повторяю, он почти преуспел.
– Что же с ним сделали?
– Я не знаю. Меня там не было. Знаю только по рассказам, что он был хитер и дрался храбро. Он получил серьезную рану. Еще он каким-то образом захватил бесценный артефакт Высших и угрожал его уничтожить. Ареон позволил ему уйти и унести добычу с собой в сточные подземелья, лишь бы избежать безвозвратной потери…
– Что за артефакт?
– Вуаль Гулона, – сказал Марцелл. Заметил озадаченный взгляд Фелла и пояснил: – Выглядит как женская безделушка, а на деле обладает невероятным могуществом. Ареон без Вуали и сам как будто неисцелимую рану получил.
– Каким образом Ранул о ней узнал?
– Ему помогли. – Лицо Марцелла омрачилось. – Изнутри.
Фелл мотнул головой:
– Получается, вы невероятно цените какой-то клочок ткани, но при этом бросаете тысячи мужчин и женщин в обреченную битву за недостижимые цели! И еще нас странными созданиями называете…
– Все мы сложно устроены, – с оттенком гордости заявил Марцелл. – Мэйсон говорил, что Ареон – зло. На самом деле это не так, хотя он действительно совершил немало злодейств. Однако он способен и к величайшей доброте, и к состраданию, и, уверяю тебя, к сожалению… Как и я сам.
– И о чем же ты, государь мой, жалеешь?
– О том, что убил единственное существо, любившее меня всей душой… – Взгляд Марцелла обратился внутрь. – Слова Мэйсона напомнили мне кое о чем, давно позабытом. Мы ведь остались здесь, в Городе, с теми, кто называл нас богами, ради любви. А я предпочел погубить свою любимую, чтобы спасти себе жизнь. До сего часа я скорбел о ней и сожалел о ее смерти, но рассматривал эту смерть как печальную необходимость. А теперь вот задумался: чего стоило мое чувство, если я отказался от него так легко?
Фелл ощутил, как его охватывает холодная брезгливость.
«Вот они мы, – подумал он, – стоим над разрушенным Городом, а его верховный правитель горюет о погибшей любовнице, вместо того чтобы скорбеть о невинных жертвах: мужчинах, женщинах, детях. Как и о верных воинах, павших сегодня…»
– Мэйсон говорил мне, – сказал он, – что хотел видеть тебя наследником Ареона. Он говорил, по императорским меркам ты был бы не из худших!
– Мэйсон лгал. – Глядя в пол, Марцелл медленно покачал головой. – У него было много талантов, и в том числе способность читать людей, словно открытую книгу. В тебе, например, он видел воина, верившего в понятие солдатской чести. Для того чтобы перейти к действиям, личной ненависти тебе было мало. И он предложил тебе более высокую цель: убить императора и посадить на его место солдата с незапятнанной честью.
Марцелл стоял и молчал – голова опущена, плечи ссутулены. Когда он поднял глаза, у него был вид человека, принявшего тяжкое решение.
– И это единственное, о чем ты жалеешь? – спросил Фелл. – Смерть одной женщины?
– Да.
Фелл поднял меч. Марцелл отсалютовал ему, как подобало. Они стали кружиться. Поединок начался каскадом мгновенных выпадов, уколов, ответных ударов. Фелл тотчас понял, что в фехтовальном мастерстве ему было далеко до соперника, но это его ничуть не смутило. Он просто знал: как бы то ни было, а его меч рано или поздно упокоится в теле этого человека, и по-другому не будет. Два воина метались по плоской крыше, их клинки сверкали на солнце. Трижды меч Марцелла касался кожи Фелла: две метины остались на плече и одна – на щеке. С подбородка закапала кровь. При всем своем превосходстве Марцелл никак не мог найти брешь в обороне ловкого и быстрого Фелла, чтобы нанести смертельный удар.
– А ты неплохо дерешься, – дружелюбно проговорил Марцелл.
Фелл ощутил некую тень сомнения. Да можно ли вообще убить эту тварь? Он отбросил лишнюю мысль в дальний закоулок сознания. Вся его предыдущая жизнь была подготовкой к этому мгновению. Так пусть же несчетные часы упражнений и тысячи пройденных битв сделают свое дело!
Марцелл затеял очередную атаку. Фелл перехватил его меч, крутанул запястьем и всадил клинок глубоко в правое плечо соперника, пропоров мышцы и связки. Рука, перестав слушаться, выронила меч… Марцелл со сверхчеловеческой скоростью перехватил оружие левой, не дав ему долететь до пола.
И без сколько-нибудь заметного перерыва атаковал снова. Фелл отбил удар и сдвинулся в сторону, восстанавливая равновесие. Марцелл не отставал от него, его меч уже летел Феллу в горло. Фелл отбил этот удар, затем еще. Вынужденный припасть на колено, он перекатился вправо и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы уйти от смертоносного размаха. Фелл схватил свой меч двумя руками и рассек Марцеллу пальцы на левой руке. Тот вскрикнул, выронил меч и упал на колени.
Фелл отступил на шаг. Он тяжело дышал, по лицу и груди стекал пот.
Марцелл непослушной рукой потянулся к оружию, но поднять его не смог. Непроглядно-черные глаза обратились на Фелла. Фелл не увидел в них ни сожаления, ни раскаяния. Он крутанул мечом и что есть силы метнул его Марцеллу в грудь. Клинок вошел глубоко и застрял, подрагивая. Марцелл мучительно застонал, но падать по-прежнему не торопился. Фелл подошел к нему и поднял второй меч.
Марцелл пытался что-то сказать… Потом откинул голову и заревел, точно бык на бойне. Казалось, этот рев исходил из самых глубин его существа. Потом раздался долгий булькающий вздох. От побагровевшего лица как-то разом отхлынула кровь. Марцелл застыл так неподвижно, что Фелл даже задумался, не умер ли он уже. Фелл наклонился поближе и увидел, как шевельнулись губы.
– Трудно убить бога, – прошелестел Марцелл.
Фелл кивнул, выпрямился, взмахнул мечом и снес ему голову.
– Но можно попробовать, – сказал он.

* * * 

Глубоко в недрах дворцовых подземелий, где теряли свой смысл слова «пытка» и «ужас», все еще жил Рийс.
Ему полагалось бы утонуть, но каким-то образом он умудрился упасть так, что его голова оказалась на выступе крошащегося камня. И он со стоном осознал, что жив. Его тело невероятно страдало, а разум балансировал на грани безумия.
Видеть он ничего не мог, но слух засек движение рядом, и он съежился. Плеск воды сопроводило едва различимое шипение. Рийс пытался сдвинуться, отползти прочь… Искалеченное тело не повиновалось. И он лежал, беспомощный и охваченный ужасом, ожидая приближения гулона.
Что-то легко, словно перышком, коснулось обнаженного колена. Несмотря на все свои раны, Рийс затравленно дернулся, силясь убрать ноги подальше. Глаза успели привыкнуть к потемкам, и он различил тень, крадущуюся к его распластанному телу. Он слышал хриплое дыхание, чувствовал, как терся сальный мех о его кожу. Усилием воли Рийс высвободил руку и ударил зверя. Длинные зубы сперва вскользь задели его плоть, потом впились и рванули. По сравнению с тем, как досталось остальному телу, это была чепуха, однако новый виток страдания помог Рийсу сосредоточить мысли и укрепиться в решимости. Здоровой рукой он нашарил морду зверя… Гулон снова цапнул его и убрался из пределов досягаемости. Рийс хотел ударить его ногой, но промахнулся и чуть не потерял сознание от боли. Страшным усилием он заставил себя приподняться и привалиться к стене. Все тело буквально кричало, сознание валилось в черноту. Он пытался дышать поглубже, хотел собраться с силами…
Время шло. Он погрузился в забытье, очнулся с ощущением ужаса и снова забылся. Боль держала его в дружеских объятиях. Он знал, что умирает, и мир воцарился в его душе.

* * * 

Нагнувшись, Фелл поднял отсеченную голову, после чего размахнулся и что есть силы запустил ее через парапет. Может, им двигало суеверие, но очень уж хотелось убедиться, что Марцелл Винцер не воскреснет ни в коем случае. Он посмотрел на обезглавленный торс. Меч прошел как раз между шейными позвонками. Кровь хлынула, но фонтан сразу иссяк. Теперь это было просто тело с отсеченной головой, каких Фелл на своем веку повидал достаточно.
Он посмотрел на тело Мэйсона. Сгорбленное, закутанное в тряпье, оно вдруг показалось ему совсем маленьким. Этот человек столько лгал, что Фелл уже ничего к нему не чувствовал, кроме безразличия.
Фелл вновь повернулся к солнцу. Главное он еще не сделал. Он вновь спустится в смрадное логово и убьет императора. И все отражения, какие под руку попадутся. А потом, если будет жив, разыщет Индаро и уберется из треклятого Города навсегда.
Фелл возвратился к лестнице. Когда он поднимался по ней вслед за Марцеллом, ему казалось, что она вела из подземелья в это орлиное гнездо совершенно прямым путем – ни развилок, ни ответвлений. Тем не менее, начав спуск, Фелл очень скоро достиг места, где лестница раздваивалась. Он взял правее. Потом еще раз. И попал в коридор, который забирал вверх. Фелл попробовал вернуться, но довольно быстро понял, что блуждает в лабиринте. К тому же по щиколотку в воде.
Наконец он с облегчением различил впереди отблески света. И побрел в ту сторону, расплескивая воду и спотыкаясь. Факельный свет становился все ярче. Спустя еще некоторое время у Фелла вырвался вздох облегчения. Оказывается, он чудесным образом вышел туда, откуда начал свой путь, – к хрустальной арке. По ту сторону был зал Императоров и, возможно, Индаро. Фелл замедлил шаги и прислушался. Звуков боя из зала не доносилось. Неужели все погибли? Он шагнул под арку.
С той стороны его глазам предстало побоище. На полу круглого зала и по всей лестнице сотнями лежали тела. Раненые мужчины и женщины вскрикивали и стонали. Здесь и там бродили воины – предельно измученные, с мертвыми глазами – и добивали безнадежных. Все поголовно были в мундирах Тысячи. Фелл смотрел по сторонам, не в силах ничего взять в толк. Потом его взгляд вычленил медные пряди, и сердце ухнуло в бездну. Упав на колени, он перевернул труп. Это оказалась женщина средних лет, в ее рыжих волосах было полно седины. Горло рассечено, а лицо – такое спокойное…
Фелл поднялся и снова начал оглядываться. Заметил Броглана. Тот сидел на ступенях, закрыв руками лицо.
А потом он наконец увидел ее. Она углядела его первой и уже шла навстречу, вернее, мучительно ковыляла по лестнице, то и дело приваливаясь к стене. Одну руку она держала на животе, второй волочила по ковровым ступеням клинок. Она выглядела изможденной и бледной как смерть, вся в крови и на ногах держалась с явным трудом. Только глаза горели как угли. Она не сводила с него взгляда.
Он сунул меч в ножны и пошел к ней. Они встретились посредине огромного зала, среди мертвецов. Ее фиалковые глаза смотрели на него так, словно хотели запечатлеть навеки.
– Нас ждали, – произнесла она спокойно. – Кто-то предупредил…
– Ваш маневр был отвлекающим, – заметил он. – Он не мог бы сработать, если бы о нем не узнали.
Она улыбнулась.
– У тебя на зубах кровь, – сказал он.
Какой-то юноша возник у нее за спиной и двинулся к ним. Фелл смотрел на него через плечо Индаро. Это был подросток, облаченный в зеленый шелк; он так выделялся среди окровавленных солдат, что это бросалось в глаза. Воины оставляли все дела и следили, как он осторожно обходит тела. Казалось, люди застывали на месте и даже переставали дышать.
Мальчишка все поглядывал на Фелла. На лице его блуждала неуверенная улыбка: он как будто узнал Фелла и собирался что-то ему сказать. Уже совсем вблизи Фелл рассмотрел, что глаза у него были цвета подземного мрака. Одно веко слегка нависало – вот-вот моргнет. Фелл потянулся к мечу, но рука двигалась словно сквозь густую вязкую патоку. Он хотел предостеречь Индаро, но не смог издать ни звука. Она же, стоя к пареньку спиной, только-только начала понимать: что-то не так.
Фелл в отчаянии смотрел на подходившую тварь. И не мог отвести глаз.
Индаро заметила отражение в его зрачках, и ее взгляд прояснился. Рука, вяло державшая опущенный меч, напряглась пружиной. Индаро быстро перевернула клинок и, по-прежнему глядя Феллу в зрачки, сделала шаг назад. Собрав все остатки сил, она вогнала меч в обтянутую зеленым шелком грудь…

* * * 

Когда зверь снова полез к нему, Рийс был наготове и знал, что делать. Скользкая тяжесть навалилась на грудь, длинные зубы потянулись к горлу – и в этот миг он откинулся назад и здоровой рукой сам впился гулону в глотку. Пальцы ощутили широкий золотой ошейник. Подавив панику, Рийс изменил хватку, позволив зверю проползти дальше по его телу. Зубы начали погружаться в шею, но и он сдавил пальцы как только мог. Гулон забился, разжал зубы. Он шипел по-змеиному, из пасти разило тухлятиной. Когти драли Рийсу ноги и грудь – зверь пытался вырваться. Стиснув зубы, воин только сильнее сжал пальцы. Он был готов держать так гулона даже и мертвым. Что-то подалось под рукой, хрустнула кость… Рийс все держал. Гулон забился в конвульсиях, испустил что-то вроде глубокого вздоха… Потом застыл. Рийс ждал, не позволяя себе ослабить хватку. Но ничего не происходило: зверь был мертв.

* * * 

Меч Индаро двигался медленно-медленно, волосок за волоском приближаясь к груди Бессмертного. Ареон посмотрел вниз, с интересом следя за его продвижением. Сколько народу за минувшие века пыталось поразить его плоть гладкой сталью! Следовало признаться, что быстрота у него нынче стала не та, но все равно она в тысячи раз превосходила способности низших существ. Между тем лезвие весьма аккуратно целилось в нисходящую аорту. Немалое достижение, особенно если учесть, что воительница взяла прицел по его отражению в зрачках Фелла. «Отражение, – повторил он про себя. – Что за ирония!»
Про себя он уже решил, что сейчас шагнет в сторону, вырвет у нее меч и отсечет ей голову. Прямо на глазах у возлюбленного.
Часть его сознания, та, которая при любых обстоятельствах мыслила логически и отстраненно, задавалась вопросом: неужели Марцелл был прав и он успел утратить все сострадание, всю человечность? О гибели Марцелла Ареон не особенно сожалел. Да, тот был хорошим другом и ценным членом общины Высших. Однако день, когда Ареону пришлось бы собственноручно прикончить Марцелла, неотвратимо приближался. Марцелла – и Суку. Тогда он как следует взялся бы за войну и привел Город к победе. Надо вернуться в Обитель Высших. Ее вполне можно оборонить. Она станет для него отправной точкой. Так уже бывало в прошлом. Поимка Суки станет для него утешением на старости лет…
Он почувствовал, как меч коснулся груди.
И в этот же момент в его разрушающемся мозгу прозвучал вопль ужаса. Дейдоро! Гулон! Он ощутил последнюю муку своего отражения: шею сжимала чья-то рука. Она пережимала горло… не давала дышать…
И в долю секунды меч Индаро пронзил его грудь, вспорол главнейшую кровеносную жилу возле сердца и рассек ее напрочь.

* * * 

Рийс откинулся к стене. Он чувствовал, как из шеи текла свежая кровь. Она смывала все – и ужас, и боль.
…Он мчался на огромном белом коне по травянистому лугу, направляясь к далеким горам. Небо над головой было льдисто-синим, воздух, умытый утренней росой, – чистым, как хрусталь. Он ехал домой, где ждали его родители и брат…
Рийс улыбнулся.

* * * 

Индаро не осмеливалась обернуться. Взгляд одичавших глаз все не сходил с лица Фелла.
– Он умер? Умер?
Фелл кивнул, и только тогда она обернулась.
Тело лежало плашмя, из груди торчал меч, зеленые руки и ноги разметались в стороны. Фелл смотрел на него, отчасти ожидая, что вот сейчас появится тот мужчина средних лет, потом безумный старик из склизкого подземелья. Однако ничего не происходило. Перед ним было по-прежнему тело подростка. Завитки светлых волос плавали в кровавой воде. Убитый выглядел таким безобидным…
Ноги Индаро подогнулись так внезапно, что он едва успел ее подхватить. Он удержал ее и крепко прижал к себе. И прошептал:
– Я люблю тебя.

48

Квинт, старшина стражников при Райских воротах, приподнял кожаную повязку и осторожно почесал пустую глазницу. Болела она у него круглый год, а в летнюю жару еще и свербела. Набрав пригоршню воды из бака возле ворот, Квинт плеснул себе в лицо. Свежая влага приятно охладила сморщенный шрам.
Глаз он потерял в стычке с синими, в какой-то богами забытой долине глубоко в Лунных горах года два назад. Причем потерял по собственной глупости. Они уже выигрывали бой, синекожие отступали. Алое воинство намного превосходило числом, однако враги, надо отдать им должное, продолжали храбро огрызаться. Они отходили шаг за шагом, платя смертью за каждую смерть. Вот тогда-то старый боевой товарищ Квинта, Каллин Чернобородый, рванулся вперед и ну размахивать огромнейшим палашом, разнося глотки, плечи, даже чьи-то спины. Вот тогда-то Квинт сдуру и сунулся на подмогу, торопился всадить меч в кишки раненому синяку. А Каллин как раз откинулся назад для очередного замаха – и конец палаша чиркнул Квинту по глазу, этак аккуратно, словно снимая кожуру с яблока. Лекарь пытался спасти глаз, но через несколько дней рана воспалилась и загнила, и глаз пришлось удалить напрочь.
После этого к нему подошел переговорить сам полководец – Марк Рэй Хан. «Отвоевался», – сказал ему государь Марк. Такие слова Квинт согласен был выслушать и принять только от него. Полководец разбирался в рукопашной не хуже обыкновенного рядового рубаки, он вполне понимал гордость бойца. Марк пообещал подобрать ему достойное место на службе Городу и сдержал слово. Теперь Квинт стерег ворота, оберегавшие Город. О какой еще чести мог он мечтать?
Прихрамывая, Квинт взошел по ступеням на самый верх каменной арки, обрамлявшей деревянные створки. Здесь было тихо. Смолкли все привычные звуки. Наступило затишье между двумя битвами…
Когда пришла весть, что враги вторглись в Город, остальные стражники схватили оружие и помчались на юг – воевать. Квинт не осуждал их и даже не пытался остановить. Он просто остался нести свою службу. Громадные ворота стояли закрытые и запертые. Тысячная толпа беженцев, вот уже несколько месяцев стремившаяся попасть в Город, испарилась, подобно росе под солнцем. На самом деле и Рай с начала лета неотвратимо пустел. Дома стояли брошенными, улицы зарастали мусором. Только через ворота никто не пробовал выйти. За весь сегодняшний день Квинт не видел ни единой живой души.
Повернувшись спиной к пустынной равнине, он стал смотреть на Город. Уловив краем единственного глаза движение вдалеке, Квинт повел головой, определяя, далеко ли. Через отдаленную площадь шел мужчина в плаще с надвинутым капюшоном. Он вел в поводу коня, направляясь к воротам. Вот он скрылся за зданиями. Квинт присел и стал ждать, когда тот снова появится. Человек и лошадь явно не торопились. Стражнику пришлось дожидаться, пока они не выйдут из переулка поблизости. Мужчина в плаще был обут в дорожные сапоги – видно, готовился к путешествию. Из войска сбежал, решил Квинт. И пошел вниз – встречать.
Вблизи он рассмотрел, что гнедой жеребец был сущий красавец: не первой молодости, но кормленый и сильный. Весь в подсохшей грязи, словно только что переплывал реку. У человека ноги тоже были в грязи, даже выше сапог, хотя новенький плащ прямо-таки кричал о богатстве и знатности. Квинт нахмурился и опустил руку на меч.
– Узнаешь меня, солдат? – Путник откинул с лица капюшон.
Квинту потребовалась вся его выдержка, чтобы тотчас же не упасть на колени.
– Да, государь, – выдохнул он.
– Ты здесь один? – Человек обвел взглядом молчаливые улицы, безлюдную стену.
Что-то в его голосе нарушило охватившее Квинта благоговение.
– Да, государь… – И, тотчас испугавшись, что вельможа сочтет его товарищей уклонистами, он добавил: – Они ушли драться с захватчиками. Нам сказали, на юге стены разрушены…
– А ты, значит, решил остаться.
– Меня на эту должность поставил государь Марк, полководец. – Солдат счел себя обязанным объясниться. – И я буду ее исполнять, пока либо он сам, либо император не разрешит меня от нее…
Его самого смутили столь высокопарные слова, и от смущения он брякнул:
– Ты покидаешь Город, государь?
– Как твое имя, солдат? – Человек посмотрел на него непроглядно-черными глазами.
– Квинт, государь.
– Так ты откроешь мне, Квинт?
Солдат бросился исполнять приказ. Бдительно выглянул в смотровое окошечко и только тогда отвел два нижних запора, каждый толщиной в руку. Потом, пустив в ход всю свою силу, поднял увесистый брус. Тот был тяжеловат для одного человека, но он справился, и брус гулко стукнул, падая в свое гнездо. С равнины ворвался теплый и сырой ветер, принес запахи земли и железа. Слегка запыхавшийся Квинт отступил в сторону.
Человек вышел за ворота, ведя послушного коня под уздцы. Рядом с Квинтом он придержал шаг. Солдат всей кожей чувствовал исходившее от него могущество.
– Кто-нибудь покидал сегодня Город, Квинт?
– Нет, государь. Ни единой живой души…

* * * 

Цитадель рушилась с бесконечной медлительностью. Глубоко под землей проваливались внутрь и переставали существовать комнаты, куда столетиями никто не заглядывал. Статуи, изготовленные ваятелями тысячу лет назад, бросали в темноту последний взгляд невидящих глаз и крошились, сплющенные вместе с древнейшими слоями Города, затерянными во времени, становясь единым целым с каменистой землей… Машины, созданные людьми для предотвращения разрушительных потопов, спотыкались и умолкали навеки. Вода просачивалась в мрачнейшие недра древнего здания, текла сквозь трещины и разломы, взбиралась по темным лестницам, лилась в двери, растекалась по давно заброшенным коридорам…
Когда она стала прибывать в зале Императоров, уцелевшие воины подняли умирающего Шаскару и вынесли в засаженный розами внутренний дворик. Здесь, среди белых колонн, старика уложили лицом на восток и по одному стали подходить для последнего прощания. В изголовье полководца стояли Фелл, Броглан и новый предводитель Ночных Ястребов – Дарий. Элайджа и Эмли сидели в ногах. Индаро, еще не пришедшая в себя после всех событий этого жуткого дня, «зализывала раны» на каменной скамейке, увитой зимними розами.
Сюда-то для последнего разговора со старым полководцем и пришла архивестница.
Она накрыла рукой его руку, и он поднял ресницы. Не сразу, но все-таки узнал ее и улыбнулся:
– Сегодня я не буду препираться с тобой, госпожа.
Некоторое время она молча следила за тем, как угасал в его жилах ток крови. Потом проговорила:
– В этот раз я не могу спасти тебя, Шаскара. Ты слишком тяжело ранен…
Эмли всхлипнула.
– Не печалься, девочка. – Архивестница сурово глянула на нее. – Вчера твой отец был преступником, осужденным на пытки и безвестную смерть. Сегодня он вновь – герой Города, победоносный Шаскара! Его имя будет жить вечно; люди станут с гордостью произносить его. Всякий воин счел бы это высшей честью, за которую не жалко и умереть!
– Я же ничего не сделал, – прошептал полководец. – Это Индаро у нас героиня. Она продолжала биться, когда биться было уже нельзя, и убила человека, которого считалось невозможным убить!
Архивестница оглянулась туда, где сидела воительница, но лицо у той было каменное.
– Да, – сказала она. – Индаро. В сегодняшней игре ты была пешкой, поэтому я готова проявить милосердие. Я забуду, что видела тебя здесь сегодня. Но как только зайдет солнце, тебя заклеймят как преступницу и бросят на твой розыск все силы Города. И горе всякому, кто предоставит тебе кров!
Воины разразились гневными криками, но Индаро лишь кивнула:
– В отеческий дом я не вернусь. Не трудись искать меня там.
– Вот это мудро, – сказала архивестница.
– Мы, значит, теперь все преступники? – удрученно спросил Фелл.
Архивестница обратила на него взгляд. В ее черных глазах читалась такая глубина эпох, что его гнев иссяк сам собой. Сердиться на этих людей было все равно что на молнию или солнце. Но погибло столько народу… Фелла терзала мысль: а что, если Марцелл был среди них едва ли не лучшим?
– Помимо прочих своих занятий, – сказала она ему, – я была когда-то историком. А историку положено разбираться, где верные и где изменники, кто захватчики, кто освободители, кто борется за свободу, а кто просто сеет ужас и смерть. Мы выносим оценку и называем виновного. Бессмертный пал от руки убийцы, и убила его Индаро. Кого же еще винить?
– Она была воином в отряде, – стоял на своем Фелл. – И я мог нанести смертельный удар.
– Но не нанес. У тебя был шанс, но жалость остановила тебя.
– Я убил Марцелла, – напомнил он.
Мгновение она молчала. Он успел спросить себя, знала ли она об этой смерти.
– Неужели ты в самом деле думаешь, – сказала она затем, – что тебе удалось бы его убить, не будь на то его собственной воли?
Отвернувшись от Фелла, она приложила ладонь к груди Шаскары против сердца. Долгое мгновение никто не произносил ни звука… Потом она торжественно проговорила:
– Сегодня погиб величайший герой Города.
Эмли тихо вскрикнула и заплакала.
Солдаты вокруг опускали головы. Архивестница обвела их глазами:
– Дело историка – разбираться, кто негодяй, кто герой. Шаскару будут помнить еще долгое время после того, как имя Винцеров рассыплется прахом.
– Прости, государыня… – подал голос старик в углу. Он опирался на палку. Фелл никогда прежде не видел его. – Эта женщина проткнула мечом юношу… почти подростка. Неужели это и был император?
Архивестница повела глазами. Нахмурилась. Дарий мигом притащил кресло. Она уселась рядом с телом полководца и не спеша расправила юбки.
– Надо тебе знать, Дол Салида, – сказала она, – что там, откуда я родом, возможно создавать жизнь и облекать ее телом из плоти и крови. Такие создания у нас называются отражениями. Их жизнь зависит от их создателя. Ареон, император, создал множество отражений. По моим подсчетам, несколько сотен. В основном собственные подобия, но некоторые были совершенно на него не похожи. Некоторые даже не являлись людьми. Еще Ареон был способен, скажем так, с помощью магии, принимать различные облики. Последние годы ему особенно нравилось представать юношей, одетым в зеленое. – Она вздохнула. – Да, среди нас он был гигантом. Старейшиной… Наш герой, наш отец. Увы, под конец слабеют даже сильнейшие.
Она замолчала. Фелл гадал про себя, не окажется ли это единственным объяснением, которое они в итоге получат. Однако архивестница заговорила опять.
– Марцелл же, – проговорила она, – был из самых младших. Гений в некотором роде. И сирота. Полагаю, он был очень одинок… даже в такой тесно спаянной общине, какой мы были когда-то. За всю свою долгую жизнь он создал всего одно отражение. Брата…
– Рафа? – переспросил старик. – Что с ним случилось?
– Отражение, – сказала архивестница, – не может жить без создателя. Раф умер, когда умер Марцелл.
Фелл вдруг почувствовал бешеное желание немедленно оказаться как можно дальше от этого места. От дворца и его злых и вечных обитателей, столетиями живущих вместе. Впавших в кровосмешение и заразивших своей поганой кровью весь Город… Он покосился на Индаро. Та хмурилась, слушая архивестницу.
«Скорее прочь отсюда, – подумал Фелл. – Мы уедем и никогда не вернемся».
Умолкнув, архивестница лишь перебирала пальцами серебристую вуаль у горла.
– Моя вуаль, – в первый раз подала голос Эмли, и он показался Феллу скрипучим, словно им не пользовались очень давно. – Как она попала к тебе, госпожа?
Архивестница посмотрела на нее сверху вниз. По краю вуали сверкали на солнце металлические и стеклянные фигурки зверей.
– На самом деле она моя. И всегда была моей.
Она скинула вуаль с плеч и взмахом руки разостлала на земле, чтобы все могли полюбоваться хороводом животных. Фелл присел на корточки. Вуаль казалась сотканной из тончайших серебряных нитей. В центре, обернув пушистым хвостом лапы, сидел кружевной гулон.
– Она была утрачена на долгие годы и многое претерпела, – сказала девочке архивестница. – Как она оказалась у тебя?
– Там, в Чертогах… – Эм потупилась, чувствуя на себе взгляды со всех сторон. – Отец нашел ее на мертвом теле.
– На теле с татуированной головой?
Эмли кивнула, и государыня нахмурилась:
– Так она была у Бартелла, когда мы встретились в Чертогах?
– Да…
– Знай я об этом в тот день, многих смертей удалось бы избежать. – Женщина горько улыбнулась и покачала головой. – Этот артефакт – ценнейший в мире. И старейший. Старше его лишь вечные горы… Я даже думаю иногда, что он наделен собственным разумом.
– Вуаль… волшебная? – спросила Эмли.
– В привычных тебе понятиях – да, полагаю, и так можно сказать. Ее волокна некогда составляли скорлупу, из которой, как бабочки из куколки, выходили новые отражения. Но однажды скорлупа была разбита, расколота вдребезги… Это случилось пятьсот лет назад. Мы очень долго искали способ собрать фрагменты и соткать из них единое целое. С тех пор скорлупа рождений должным образом не работала, но когда-нибудь мы это обязательно поправим.
Она улыбнулась Эм, встала и снова облачилась в вуаль.
Как по команде, во дворик строевым шагом вошли воины Тысячи. Чернобородый предводитель оглядел столпившихся солдат. Его взгляд ненадолго задержался на Индаро и Фелле. Потом он тихо обратился к архивестнице.
– Я должна переговорить с советниками, – сказала она. – Нам следует многое обсудить.
– Что же теперь, государыня? – спросил Фелл. – Ты собираешься сдать Город?
Казалось, она не хотела отвечать, и он добавил:
– Марцелл вроде упоминал, что уцелевшие Высшие спустятся со Щита и продолжат сражаться.
Архивестница как-то по-старушечьи играла с вуалью.
– Фелл, не искушал бы ты меня, – мягко проговорила она.
– Мы ввязались в эту битву, чтобы прекратить войну! – Он не сдержал гнева. – И мы не позволим, чтобы эта цель была предана!
– Ты с кем вообще разговариваешь? – осведомилась она.
И словно бы внезапно стала выше ростом, а глаза полыхнули таким черным могуществом, что Фелла едва не отбросило прочь. Воздух во дворике затрещал, словно от грозового разряда, внезапное сияние ослепило глаза.
– Да как смеешь ты говорить о предательстве! Вы сами – предатели и до сих пор живы только потому, что таков мой каприз!
Проморгавшись, Фелл обнаружил, что розы во дворике увяли и почернели. Среди белых колонн метался ледяной ветер, и под его дыханием недавние цветы развеивались пылью. Он услышал сперва детский плач, полный страха, потом – стон. Индаро! Ее раны открылись заново. Фелл бросился к ней.
Архивестница между тем снова уселась. И выглядела опять так, какой он ее помнил. Великолепная немолодая дама в бледно-голубых одеяниях…
– Сегодняшнюю битву ты выиграл, – негромко проговорила она. – Ареон с Марцеллом мертвы. Я – не воин, у меня нет желания продлевать бойню. Высшие не возьмутся за оружие, за этим я присмотрю. Но и Город врагам не сдастся.
– Драться ты не желаешь, но и Город не сдашь, – ровным голосом повторил Фелл.
– Я последую вековому примеру всех женщин: согнусь, как тростинка, на ветрах истории.
«Вот лгунья! – подумал Фелл. – Ты безжалостно заставишь других исполнять твою волю… Впрочем, как и всегда».
– Тысячи и тысячи лет назад, – проговорила архивестница так тихо, что звук ее голоса едва колебал воздух, – в краю, называвшемся Кумэй, жила-была одна женщина, предсказательница и колдунья. Ее слава привлекла внимание свыше. А боги в те времена, как и теперь, могли быть и капризными, и жестокими, и все это одновременно. И вот как-то раз на восходе этой женщине явился бог солнца. Он повел почтительную речь, сказал, что на него произвела глубокое впечатление ее мудрость, и предложил исполнить любое ее желание. Наклонившись, она зачерпнула горсть песка и попросила дать ей столько лет жизни, сколько песчинок в этой горсти. Он согласился, с удовлетворением убедившись, что женщина оказалась далеко не так мудра, как он было решил. Она не попросила для себя вечной молодости, а значит, обречена была на увядание, все более болезненное по ходу столетий…
Фелл молча гадал, следовало ли понимать эти слова как мольбу о понимании. Но, как и с Марцеллом под конец их общения, сам он чувствовал лишь неприязнь.
– Идем со мной, Эмли. – Архивестница же поднялась и обратилась к девушке. – Я прослежу, чтобы твоему брату была оказана должная помощь. Дол Салида, прими мою благодарность; ты славно потрудился сегодня. Теперь у меня для тебя иное задание… – И она плавной походкой направилась прочь.
Солдаты, размеренно топая, последовали за ней. Наконец возле тела почившего полководца остались только Фелл с Индаро да Броглан.
– Знал бы Шаскара, – сказал Фелл, – что он погиб по ходу игры, затеянной этой женщиной…
– Мы – солдаты, – не без прежней жизнерадостности ответил Броглан. – Мы всегда пешки в чьей-то игре… Как бы то ни было, мы живы, а император убит. Все по плану. Значит, сегодня был хороший день. – Потом он посмотрел на Индаро, и улыбка его угасла. – Куда направишься, Рыжик?
– Не знаю.
– Тебе бы к лекарю для начала…
– Времени нет. – Она устало покачала головой. – К рассвету я должна быть как можно дальше от Города.
Фелл взял ее руку. Ладошка была такая маленькая, под слоем крови и грязи – сплошные мозоли… Он поднес эту руку к губам и поцеловал.
– К рассвету, – сказал он, – нас обоих тут не будет.

* * * 

Внутри кареты, прыгавшей на ухабах, было сущее пиршество цвета. На стенках, на потолке – мягкие переливы голубого, зеленого, розового. Эмли столько времени провела в темноте, что начала уже забывать о существовании красок. Совсем рядом с ней нарисованная лошадь рысила через поле на фоне заката. Девушка обвела пальцем лошадку, осязая каждый мазок кисти, выводившей бойко вскинутый хвост…
Покосившись на старую женщину, которая вроде бы спала, Эмли сбросила сапожки и с ногами забралась на сиденье. Какой восторг был чувствовать подошвами что-то мягкое, похожее на кроличий мех…
Элайджа лежал напротив. Он пребывал далеко от этого мира: зелье под названием лурас навеяло ему глубокий, исцеляющий сон. Его рука была вправлена и заключена в лубок. Добрый и серьезный человек, сделавший это, сказал Эмли, что все срастется как надо, ведь ее брат очень молод.
А потом появилась архивестница и в третий раз задала тот же вопрос: «Позволишь ли ты мне о себе позаботиться, Эмли?» И в этот раз Эмли с благодарностью ответила «да». Ее отец умер; легко ли юной женщине в Городе, полном солдат? Да и о брате нужно было подумать… Что-то в ней еще тянулось к Эвану, но практичность, напоминавшая, что защитник из воина ненадежный, давно взяла верх. Она примет помощь архивестницы и будет за нее благодарна…
И вот они ехали через Город в карете, запряженной шестериком, сопровождаемые всадниками сзади и спереди. Они направлялись на восток, к высокой горе, именовавшейся Щитом Свободы. Эм высунула голову из окошка. До этой части Города наводнение не добралось, здесь не было разрушений. Люди торопились мимо, неся пожитки: пешком, на осликах, на старых тележках. Многие оглядывались на императорскую карету: одни с ужасом, другие завистливо. Эмли решила про себя, что люди покидали наполовину захваченный Город. Во всяком случае, двигались они очень целенаправленно. Правда, кто-то – в одну сторону, кто-то – в другую. Общий смысл этих передвижений ускользал от понимания.
Эмли посмотрела вверх. На крутых склонах Щита среди темных лесов в лучах послеполуденного солнца сверкали дворцы. Эмли разглядела белую петляющую дорогу, которая поднималась к самой вершине, то показываясь среди деревьев, то вновь пропадая. Эмли принялась гадать, поедут ли они по этой дороге. Вот бы в самом деле попасть туда! Она вывернула шею, но вершину горы так и не рассмотрела.
«Есть ли дворец там, наверху? – подумала она. – Это там живет архивестница?»
Еще она подумала о том, что хорошо бы послать весточку Эвану. Но через два дня Бартеллу устроят похороны, достойные героя. Уж туда-то Эван точно придет…
Внимание Эм привлек нарастающий грохот копыт. Она вновь высунулась в окно. К ним приближался крупный отряд. Всадники были в сером, и у Эм сжалось сердце: она поняла, что это враги. Она отшатнулась в глубину кареты и с беспокойством посмотрела на архивестницу. Та, казалось, тихо-мирно спала, склонив голову на подушки в углу.
– Не бойся, – проговорила она вдруг, даже не открывая глаз. – Никто тебя не тронет.
Потом выпрямилась, пригладила волосы, поправила воротник платья.
Приободрившись, Эмли посмотрела наружу. От войска отделился всадник и теперь разговаривал с предводителем охраны архивестницы. Старая женщина нетерпеливо прислушалась, потом перегнулась через Эмли и резко окликнула:
– Полководец! – Оба оглянулись, и она приказала: – Да пропустите уже его, дурни!
Всадник был в потрепанной темной одежде. Эмли поняла: на нем был какой-то мундир, украшенный эмблемой на груди. Он был немолод, с серыми неряшливыми волосами, и выглядел так, будто неделю не спал. Оружия при нем вроде как не было.
– Приветствую, государыня, – сказал он, подъезжая к дверце кареты.
Дверцу он даже открыл, но остался стоять снаружи, в пыли. Голос у него был грубый, словно человек песка надышался, но по выговору в нем чужестранца было не определить.
– Хейден! – Архивестница протянула костлявую руку, и он коснулся ее бледных пальцев своими, грубыми и грязными. – Я сожалею о гибели твоего брата.
Впрочем, в голосе ее особой скорби не прозвучало.
– Этого я и боялся, – произнес он внешне спокойно, но Эм заметила, как в глубине его глаз словно бы погас огонек. – Как он умер?
– Марцелл убил его.
– Они сквитались. – Солдат кивнул. – Марцелл ведь, говорят, тоже погиб?
– Покончил с собой.
– Вот уж кого я всех менее заподозрил бы в намерении руки на себя наложить… – нахмурился Хейден.
– Ты не был с ним близко знаком. – Она пожала плечами. – А я разговаривала с солдатом, который находился подле него. Мне, например, полностью ясно, что он избрал смерть.
Мужчина ничего не ответил.
– За тысячу лет жизни можно накопить тяжкий груз деяний, которыми отнюдь не гордишься… – помолчав, продолжала архивестница. – Думается, этот груз безмерно тяготил его душу. Он жил слишком долго. Наверное, он ничего не планировал, это был внезапный порыв. Каприз в горячке сражения…
На стекла кареты пала тень: к Хейдену приблизились двое солдат. Один что-то коротко сказал ему, второй – вручил кожаную чашку. Хейден так же негромко отдал распоряжения, потом прополоскал рот и сплюнул наземь.
– От этого ничего не меняется, архивестница, – сказал он. – Наш договор по-прежнему в силе. Завтра утром я начну выводить свое войско.
– Начнешь? – переспросила она. – Чтобы вторгнуться в Город, тебе понадобилось лишь несколько часов. Значит, и уберешься столь же быстро.
– Я и сам, поверь, не стремлюсь задерживаться на месте такой бойни. Однако перед нами далекий путь, а раненых много…
– Это мы с тобой уже обсуждали. Мы позаботимся о ваших раненых, если оставите своих лекарей для ухода за ними и за нашими.
– Твоему слову я верю, государыня. А вот войску твоему что-то не особенно.
– Придется, – сказала она. – Я ведь доверилась твоему. Между прочим, уже вовсю ползут слухи о насилиях и грабежах.
– Виновные уже казнены. Все они были наемниками. Война, которая нам предстоит, священна. И начнем мы ее так же, как и продолжим, со всей честью и справедливостью.
Архивестница вздохнула и посмотрела на юношу с девушкой.
– Кто это? – Всадник тоже посмотрел на них, словно только сейчас заметив.
– Юные родичи, которых я хочу уберечь. Далее я собираюсь встретиться с Марком.
– Мне была обещана его армия.
– И ты получишь ее. – Архивестница подалась вперед. – Хейден, ты освободил наш Город. Люди Города в свой черед помогут тебе освободить твою страну. Даю слово. Но теперь, когда погибли Ареон и Марцелл с Рафаэлом, дел у меня невпроворот. Мне потребуется некоторое время для того, чтобы их место заняли мои люди. Мы встретимся на закате, как договаривались. Со мной будет Марк… – Она откинулась на подушки и разгладила платье. – И его армия.
– А кто станет твоим первым советником?
– Дол Салида. Это старый солдат вроде тебя, притом умный и проницательный. Он наверняка понравится тебе. С ним, право, можно дело иметь.
– А полководцы Ареона? Ты оставишь кого-нибудь на местах?
– Очень немногих. Тех, кого в свое время выдвинул Марцелл. Большинство прежних погибли. А кто уцелел, спаслись в основном бегством. Это были надутые пустышки, что о них вспоминать! У меня свои люди есть… – Она покосилась на Эм, жадно вбиравшую каждое слово. – Это мы с тобой попозже обсудим.
Он кивнул и хотел было отъехать, но затем повернулся и сказал:
– Приятно было вновь свидеться, архивестница.
– И мне с тобой, старый друг. – Она улыбнулась.

* * * 

В карете воцарилась тишина, только было слышно, как удалялись синие. Эм все думала о разговоре, свидетельницей которого стала, и наконец спросила:
– Кто такой Марк?
– Марк Рэй Хан – полководец и один из нас, Высших.
Эм подумала о том, что было сказано о военачальниках, и застенчиво спросила:
– А Эвана сделают полководцем?
– Нет, девочка, он слишком ценен для меня, чтобы так им разбрасываться! – Архивестница фыркнула и улыбнулась. – Тебе еще предстоит узнать, что мужчины ужасно любят рассуждать о чести и верности, будь они солдатами, купцами, любовниками или ворами. Остерегайся! Если мужчина при тебе начинает рассуждать о чести, знай, что это подает голос самая себялюбивая часть его сердца… Уж не такими ли словами Эван Броглан тебя в постель заманил?
Эмли опустила голову и по примеру архивестницы немного подумала, прежде чем говорить. Потом спросила:
– Означает ли это, что ты не доверяешь своему другу Хейдену?
– Я верю, что он будет делать то, в чем заинтересован. – Архивестница тонко улыбнулась. – А сегодня случилось так, что наши интересы совпали.
Повернувшись, она взбила подушку у себя под головой и откинулась на нее.
– А теперь помолчи, девочка. У меня очень много дел, а я уже немолода… – И она решительно закрыла глаза.
Эм устроилась поудобнее и взяла на колени коробочку, лежавшую рядом с ней на сиденье. Эту шкатулку ей доверила архивестница. Она была вырезана из белого блестящего дерева – удивительно красивая вещица. Эмли открыла крохотный золотой замочек. Внутри, как живая, переливалась Вуаль Гулона. Она была опрятно сложена по размеру шкатулки; наверху оказались два крохотных фигурных грузика. Золотой дракончик, сделанный для Эм ювелиром с Прощальной улицы. И стеклянный кролик, созданный Обтрепой… Эм погладила кролика, вспомнила несчастного стеклодува, и к глазам подступили слезы.
– Эмли…
Она подняла голову. Глаза Элайджи были открыты, он смотрел на нее. Эмли тут же упала подле него на колени и схватила его здоровую руку.
– Где мы? – Он морщил лоб, озираясь в движущейся карете. – Куда мы едем?
– Все в порядке, – заверила Эмли брата. – Мы в безопасности. Императрица решила о нас позаботиться…
Он кивнул, но у нее не было уверенности, что он как следует понял. Его веки опустились, он снова задремал. Какое-то время Эмли держала его за руку, потом ее голова поникла ему на грудь, и Эм тоже заснула.

Эпилог

Бежав из Города, они держались подальше от крупных поселений, не говоря уже о городах. Пересекали сушу и море, путешествуя налегке, держась непроторенных путей, убегая от прошлого…
Дни были еще короткими, когда они достигли скалистого берега острова на туманном севере. Зимы здесь бывали суровыми, лето – прохладным, а на черных пустошах круглый год завывал ветер. На острове жили спокойные диковатые люди. Они не были обязаны никакому городу или правительству, признавая власть лишь суровых богов да зимних бурь. Сперва они косились на двоих голодранцев, покрытых шрамами и с вечной печалью в глазах. Потом перестали обращать на них внимание. Никто не знал, откуда они явились. Никто и не интересовался.
Мужчина и женщина облюбовали пустующий домик неподалеку от кладбища. Обросшие мхом могильные камни покосились от свирепых ветров. Была в этом своя ирония, но место оказалось тихим, даже по меркам этого острова, а соседство с мертвыми не смущало ни его, ни ее.
Они избегали разговоров о прошлом, а о будущем боялись даже загадывать. Они вообще мало говорили между собой. Разве что о переменах погоды, о приливах и отливах. Они гордились своим урожаем, любили смотреть, как лезут зеленые ростки из земли, а в самую первую зиму еще и выстроили небольшую рыбачью лодку.
Настала весна, и женщина ощутила что-то вроде недуга. Только когда ее живот округлился, они испытали благоговение, осознав, что понесла. Они и не подозревали, что для ее израненного тела еще возможно материнство. Роды прошли тяжело, но, когда на свет выскользнул тощий и горластый младенец, оказавшийся девчонкой, Фелл заплакал – едва ли не впервые за всю свою сознательную жизнь.
Девчушка взяла от отца небесно-синие глаза и черные волосы, а от матери – нрав. На суровом острове она выросла тоненькой и сильной и с течением лет исцелила души родителей и залечила их раны.